О том, как живописец Ёсихидэ радовался, глядя на свой горящий дом 7 страница



Слуга. Уж как не ждать. Ваша милость, за разговором‑то мы и не заметили, как пришли. Я доложу о вашем приходе, а вы тут подождите.

Даймё. Ладно.

Слуга. Есть ли кто дома? Мой господин самолично к вам пожаловать изволил.

Женщина. Вот не ожидала! Слуга Таро, да неужели сам господин пожаловал?

Слуга. Да, сам.

Женщина. Чудо! И каким это ветром вас занесло? Совсем меня забыли, а я в тревоге за вас измучилась вся.

Даймё. И то правда, давненько я у тебя не был. Но, как я вижу, ты, моя милая, в полном здравии и благополучии, а это для меня важнее всего. Эй, Таро, не рассказать ли ей о наших делах?

Слуга. Что же, ваша милость, расскажите.

Женщина. Уж не случилось ли чего с вами? Говорите скорей!

Даймё. Не беспокойся, ничего со мной не случилось. Ты сама знаешь, как давно живу я в столице, зато все тяжбы мои благополучно разрешены, и потому в скором времени отбываю я на родину. А сегодня пришел проститься с тобой.

Женщина. Что вы говорите? Неужели вы уезжаете домой? И неизвестно, когда доведется нам встретиться снова... Горе мне, горе. (Ставит около себя чашечку с водой, смачивает глаза и делает вид, что плачет.)

Даймё. Мне понятно твое горе. Но запасись терпением. Вернувшись на родину, я сразу же пришлю за тобой гонца.

Женщина (плачет). Нет, не верю я! Стоит вам вернуться на родину – и забудете вы меня. От одной мысли об этом слезы душат меня.

Слуга (к зрителям). Да что же это такое? Я думал, она и правда плачет, а оказывается, просто глаза водой смачивает. Ах, негодница! Ваша милость, послушайте меня...

Даймё. Что тебе?

Слуга. Я вижу, вы ей верите, думаете, она и вправду плачет. А она вас обманывает, водой глаза смачивает, а не плачет.

Даймё. Не может этого быть! Разлука со мной – вот причина ее слез, а ты такую напраслину на нее возводишь.

Женщина. О, куда же вы исчезли? Ведь и так встретились ненадолго. Идите ко мне!

Даймё. Ах, это все Таро. Сказал, что дело у него какое‑то, а оказалось – глупости.

Слуга. Да что же это такое? Она знай воду льет, притворяется, а он будто слепой. Ага, придумал! Докажу, что я прав! Подставлю ей вместо чашечки с водой тушечницу. (Заменяет чашку с водой тушечницей.)

Женщина. О, как горько, как грустно мне!.. А я‑то мечтала ни на миг не расставаться с вами, но, увы, вот и пришел час разлуки. Ах, сердце мое не выдержит этого горя.

Слуга (к зрителям). Вот потеха‑то! Даже не заметила, как я тушечницу подставил, теперь тушью по лицу мажет. Ну и рожа! Смотреть страшно! Ваша милость...

Даймё. Чего опять тебе?

Слуга. Вы не хотели верить мне, а я взял да подставил ей вместо воды тушь. Взгляните на нее.

Даймё. Да, ты прав оказался! Ах, как я обманут! Негодница! Как проучить мне ее?.. Ага, придумал! Подарю ей на память зеркало, пусть устыдится, притворщица.

Слуга. Лучше и не придумаешь.

Даймё. Да, делать нечего, я возвращаюсь на родину и немедленно пришлю за тобой гонца, а пока вот тебе зеркало на память, смотрись в него и вспоминай меня.

Женщина. Зачем растравлять мое бедное сердце? Мне и во сне не снилось получить такой подарок. Нет, нет, не пережить мне нашей разлуки. О! Что это такое? Кто вымазал меня тушью? Ах, вот ты как! Это твоих рук дело!.. Вот тебе!

Даймё. Нет, нет, это все придумал слуга Таро.

Женщина. Так я и поверила! Не выпущу, пока не разукрашу тебя.

Даймё. Как ты смеешь! В лицо тушью... Ой, помогите! Пощади! (Убегает.)

Женщина. А, негодник Таро еще здесь! Я и тебя сейчас разукрашу.

Слуга. Что вы делаете! Да как же я на улицу покажусь такой размалеванный? Пощадите, пустите!

Женщина. Куда, куда? Еще добавлю тебе! Стой, не убежишь!

Перевод фарсов‑кёгэн и комментарии В. В. Логуновой

 

 

ПОВЕСТИ «ОТОГИДЗОСИ»

 

Повествовательная проза периода Муромати, относящаяся к жанрам повести и рассказа, представлена произведениями, известными под общим названием «отогидзоси». Происхождение этого термина не вполне ясно. Скорее всего он восходит к понятию «отоги‑сю» («собеседник») – так именовали рассказчиков, которые состояли в свите владетельных князей (даймё) и обязанностью которых было развлекать господ своими рассказами в часы досуга. Со временем их рассказы стали записываться, они‑то, по‑видимому, и составили ядро сформировавшегося в XIV–XVI вв. обширного класса анонимных повествований (а их насчитывается более трехсот), за которыми впоследствии закрепилось наименование «отогидзоси» – «записки собеседника». От первоначальных записей последние унаследовали не только темы, но и этикетный письменно‑литературный стиль, который служит одним из существенных признаков, объединяющих эти разнородные произведения в одну группу.

Проза «отогидзоси» весьма разнообразна по содержанию: она включает в себя сочинения буддийского характера, фантастические и любовные истории, повести, основанные на сюжетах из эпических сказаний и китайских источников, наконец, многочисленные рассказы фольклорного происхождения. Эти произведения пользовались большой популярностью у горожан и в значительной мере адресовались именно этой новой читательской аудитории.

Развиваясь в русле совершенно иных художественных представлений, нежели искусство театра Но, поэзия и прочие несравнимо более высокие и сложные формы искусства того времени, литература отогидзоси тем не менее по‑своему отражала и интерпретировала тот опыт, который был привнесен в духовную жизнь общества учением дзэн‑буддизма.

Герои повести «Три монаха», по разным причинам бежавшие от суетного мира страстей, встречаются в обители на святой горе Коя, и каждый из них рассказывает историю своей жизни и духовного пробуждения. Воспоминания о пережитом, сопровождающиеся углубленной рефлексией, позволяют им увидеть свои судьбы в новом, истинном свете. Преодолев границы собственного «эго», они обретают свободу и ощущение мистической связанности друг с другом и с миром, в соблазнах и греховности которого незримо присутствует Будда как высшее благое начало, дарующее всем спасение.

Повесть, вернее, три повествования, ее составляющие, написаны в форме исповедиавтор изображает события, увиденные глазами его персонажей, – и это делает возможным и уместным использование неожиданной художественной детали – точной и психологически достоверной.

Если «Три монаха» служат образцом духовной, проповеднической линии в прозе «отогидзоси», то веселая, явно народная в своих истоках повесть «Таро Лежебока» на первый взгляд обращена к сугубо мирским делам. Но и в этой повести, как это ни парадоксально, по‑своему воплотились принципы свойственного эпохе мировидения. Ее герой – простак и ленивец – в конце концов не только добивается любовной удачи и успеха в жизни, но и становится божеством. Заложенная в повести мысль о том, что под личиной неотесанного мужлана и деревенского простофили может скрываться нежная и возвышенная душа, прочитывается как парафраз буддийского постулата: каждый человек заключает в себе природу Будды.

Художественный язык прозы «отогидзоси» (и повесть «Таро Лежебока» – яркое тому свидетельство) служит цели переключения сознания читателя с явлений видимого мира на скрытый в них «невидимый» смысл. Рисуя портрет красавицы, похитившей сердце Лежебоки, автор не довольствуется уподоблением ее «цветущему деревцу вишни в дальних краях». «Как у самого Будды, – добавляет он, – было у нее тридцать два прекрасных лика и восемьдесят чудесных образов. Можно было подумать, что ожила вдруг золотая статуя Будды, такой красотой сияла девушка!» Эта «навязанная воображению невообразимость» (С.С.Аверинцев) чрезвычайно существенна для поэтики «отогидзоси». С помощью тавтологически повторяющих и вытесняющих друг друга метафор писатель стремится выйти за пределы слова, бессильного исчерпать суть изображаемого. Портрет в повести подчинен той же задаче, что и маска в театре Но, – выразить сверхчувственное.

Произведения «отогидзоси» неразрывно связаны с художественным мышлением породившей их эпохи. Тем не менее они сохраняли свою эстетическую значимость и на протяжении XVII в., а в начале XVIII столетия появился отпечатанный ксилографическим способом сборник под названием «Библиотека собеседника» («Отоги бунко»), в который вошли двадцать три повести «отогидзоси»[263].

Ныне многие из этих некогда столь любимых произведений периода Муромати уже забыты и представляют скорее историко‑литературный, нежели собственно художественный интерес. Другие – к их числу принадлежит и «Таро Лежебока» – перешли из литературы в фольклор и пополнили сокровищницу японских сказок. Что же касается повести «Три монаха», то в XX в. она вновь стала достоянием читателей благодаря мастерскому переводу на современный японский язык, осуществленному замечательным писателем и знатоком национальной старины Дзюнъитиро Танидзаки.

Т. И. Редько‑Добровольская

 

ТАРО ЛЕЖЕБОКА[264]

 

В селенье Атаросиного уезда Цукама, одного из десяти уездов провинции Синано, что находится на самой дальней окраине области Тосандо, жил некогда один удивительный человек. Звали его Моногуса Таро Хидзиикасу. Моногуса Таро – значит Таро Лежебока, и правда, не было в тех краях второго такого отъявленного ленивца.

Но в чем он был величайший на свете мастер, так это строить в своих мечтах прекрасные дома.

«С четырех сторон возвел бы я вокруг дома земляную ограду, – мечтал Таро Лежебока. – С трех сторон устроил бы в ней ворота. Озера я бы выкопал и на восточной стороне сада, и на западной, и на северной, и на южной, чтобы видны были они отовсюду. На озерах устроил бы я островки и посадил на них сосны и криптомерии, а к островкам перекинул бы мосты. Перила на мостах украсил бы резными шишечками.

Службы я построил бы длиной в двенадцать кэнов, крытые переходы – длиной в девять кэнов... Возвел бы павильоны для рыбной ловли и просто так, для отдыха. Разбил бы внутренние сады: сливовый сад, сад павлоний, сад, окруженный живой оградой из бамбука... В каждом – сотни разных цветов. Главный павильон я бы выстроил шириной в двенадцать кэнов, покрыл бы его корой кипарисового дерева, а потолок сделал бы из драгоценной парчи. Стропила кровли и настил для карниза скрепил бы я серебром с золотой чеканкой. Занавеси велел бы расшить драгоценной зернью, как ожерелья... Все строения, до самой последней конюшни, были бы у меня просторны и великолепны. Да, вот какой дом хочу я построить!»

Но не то что прекрасный дворец, а и сколько‑нибудь сносное жилье ему было построить не из чего. Поставил он четыре бамбуковых шеста и укрепил на них рогожу вместо кровли. Не защищал этот дырявый шалаш Таро Лежебоку ни от дождя, ни от солнца. Кожа на руках и ногах у него потрескалась, локти покрылись мохом, вши и блохи не давали ему покоя.

Чтобы открыть торговлю, нужны деньги; чтобы заняться ремеслом, нужно уменье. Оставалось только одно – лежать. Так и лежал он по четыре‑пять дней кряду, не вставая с земли.

Случалось иногда, что какой‑нибудь сострадательный человек принесет ему штук пять моти, приготовленных к свадьбе, и скажет:

– Что, бедняга, видно, нечего тебе есть.

Но такое счастье выпадало редко. Таро Лежебока съест сразу четыре штуки, а последнее моти сбережет.

– Если не съем его, будет мне еще надежда на будущее, а съем – не останется никакой надежды...

И любуется на свое последнее моти, не спуская с него глаз. Думает он: «Буду беречь его, пока не подарят мне другое». Засыпая, клал его он себе на грудь. Когда понюхает, когда лизнет, а иной раз на голову себе положит. Вдруг однажды упало моти у него с головы, покатилось, покатилось и выкатилось на большую дорогу.

Таро Лежебока проводил его грустным взглядом, но подумал:

«Встать, что ли, с места, пойти за ним и поднять с земли? Так ведь лень. Должны же когда‑нибудь люди мимо пройти. Вот я их и попрошу».

Взял он бамбуковую палку, чтобы отгонять собак, и ждал три дня, но, как на грех, никто не показывался на дороге. Через три дня появился путник, да не простой, а богатый владетель поместий по имени Атараси‑но Нобуёри, носивший чин советника Левого департамента охраны дворцовых ворот. Ехал он на соколиную охоту, и сопровождали его не менее полусотни ловчих и телохранителей.

Увидев этого знатного господина, Таро Лежебока приподнял с земли голову и крикнул:

– Эй, послушай! Вон там на дороге лежит моти. Подними‑ка его и дай мне.

Но никто и не оглянулся.

«Ведь бывают же такие ленивцы! – подумал Таро Лежебока. – Как же он правит большими поместьями, если для него великий труд слезть с лошади и поднять одно моти! Оказывается, свет полон лентяев, а я‑то думал, что я один такой уродился».

Рассердился он и начал громко браниться:

– Ах, бессердечный, ах, бессовестный! Местный владетель был человек вспыльчивый. Он

тоже пришел в гнев и остановил своего коня.

– Ты чего там, негодяй, ворчишь? Это ты – знаменитый на всю округу Таро Лежебока?

– Понятно, я. Второго такого нет и быть не может.

– Скажи мне, как же ты умудряешься жить на свете?

– А вот как. Дадут мне что‑нибудь люди – поем. А не дадут, так и лежу голодный, иной раз четыре‑пять дней, а случается, и десять.

– О, если так, жаль мне тебя! Постараюсь помочь тебе. Ведь говорят, если двое сошлись вместе и зачерпнули воду из одного ручья под сенью одной и той же ивы, неспроста это. Значит, связала их вместе карма в прежней жизни. Велики мои владенья, и если я встретился с тобой, значит, так было определено в наших прежних рождениях. Отчего ты не трудишься? Обрабатывай землю, как другие.

– Но у меня нет земли.

– Я дам тебе хорошее поле.

– Не хочу копать землю мотыгой, я ленив.

– Тогда начни торговать.

– Но у меня денег нет.

– Я дам тебе денег.

– Не умею я торговать, непривычное это для меня дело. Не научиться мне торговле.

– Ведь родится же на свет такой урод! Так прощай же, видно, тебя не исправить.

Взял местный правитель тушечницу, написал указ и повелел объявить его повсюду в своих землях:

«Повелеваю давать Таро Лежебоке в день два раза по три мерки риса и один раз поить его вином. А кто ослушается моего приказа, того изгнать из моих владений».

Поистине правду говорит пословица: «Приказ господина с разумом не дружит». Пришлось крестьянам поневоле кормить Таро Лежебоку.

Так прошло два года.

На третий год весною правитель тех мест дайнагон Арисуэ из рода Нидзё объявил, что от селения Атарасиного надлежит послать в столицу «долгосрочного служителя».

Собрались крестьяне, потолковали между собой. Не случалось еще такого на их памяти. Никак не могли они уразуметь: кто кого должен назначить и зачем? Заохали крестьяне: «Как же теперь быть?»

Один и говорит:

– Вот что, давайте назначим на эту должность Таро Лежебоку.

– Тоже скажешь! Об этом и думать нечего. Он даже не потрудится встать, чтобы подобрать моти с дороги.

Услышал это другой крестьянин и говорит:

– Что ж, если послать такого жалкого оборванца, то в этом есть своя выгода. Пойдем попробуем его уговорить.

Вот собралось несколько самых старых и уважаемых сельчан и пошли к шалашу Таро Лежебоки.

– Послушай, друг! Надо нам исправить одно дело государственной важности. Помоги нам.

– А что такое? – говорит он.

– Велели нам послать в столицу от деревни нашей «долгосрочного служителя».

– Долгого, говорите? Может, длиной в несколько хиро? Трудное дело найти такого великана.

– Да нет, речь идет не о великане. Должны мы избрать из наших крестьян верного человека, который отправился бы в столицу на долгое время. Вот что такое «долгосрочный служитель». Мы кормили тебя три года. А теперь ты пойди в столицу послужить за нас.

Но Таро Лежебока и слушать не захотел:

– Так ведь кормили вы меня не по своей воле, а по приказу господина правителя.

Тогда один старый крестьянин повел такую речь:

– Да ведь и то сказать, мы для тебя тоже, дружок, стараемся. Сам ты знаешь, мужчина прилепляется сердцем к жене, а жена отдает сердце своему мужу. Сладко ли живется тебе одному в этом жалком шалаше? Неужели не хочешь ты найти жену себе по сердцу? А ведь говорят же, мужчина лишь три раза в жизни радуется всей душой: когда справляет он обряд гэмпуку[265], когда берет себе молодую жену и когда получает первый чин по службе. Но еще более открыто его сердце для радости, когда пускается он в путь по жизненной дороге. А ведь жители столицы куда более чувствительны в любви, чем мы, простые мужланы. Прекрасные женщины вступают в любовный союз, не пренебрегая никем, лишь по велению своего сердца, и возлюбленные почитают друг друга мужем и женой. Это там в обычае. Кто знает, может быть, в столице найдешь ты подругу с любящей душой и сам привяжешься к ней всем сердцем.

Так уговаривал Таро Лежебоку старик крестьянин.

– Что ж, это, и правда, было бы хорошо. Если так, то пошлите меня в столицу поскорее. – И стал готовиться в путь.

Крестьяне очень обрадовались, собрали немного денег и отправили его в столицу.

Пошел он по дороге, что идет по Восточным горам через Ямасина в Киото. Уж тут лениться ему не приходилось! Целый день проводил он в пути, а ночь где‑нибудь на постоялом дворе. На седьмой день пришел он в Киото и доложил у ворот во дворец дайнагона:

– Я, «долгосрочный служитель» из провинции Синано, прибыл по повелению господина.

Слуги подняли его на смех:

– Ой, до чего же он черен лицом, какой грязный! Настоящее пугало!

Услышал это дайнагон и сказал:

– Как бы ни был он страшен на вид, я не поставлю этого ему в вину, лишь бы честно служил мне.

Таро Лежебока нашел, что столица не в пример лучше его родной провинции Синано. Восточная гора, Западная гора, государев дворец, всевозможные храмы и пагоды, не описать даже, до чего они были прекрасны! Где уж тут было скучать и лениться!

Вместо трех месяцев прослужил он семь. Никто в доме не мог сравниться с ним в усердии. Наконец господин освободил его от службы, пора было идти в обратный путь. Вернулся Таро Лежебока к хозяину того дома, где он жил, и крепко задумался над своей судьбой:

«Когда собирался я в столицу, то посулили мне, что непременно найду там жену себе по сердцу, а вот приходится возвращаться одному. Тоска берет за сердце! Поищу‑ка я себе подругу!»

И, решив так, он приступил к своему хозяину с просьбой:

– Должен я воротиться в родные края, да одному не хочется. Не подыщете ли вы мне здесь жену?

Хозяин засмеялся:

– Кто же согласится пойти замуж за такого, как вы? Но Таро все продолжал просить его.

– Посвататься‑то легко, – сказал наконец хозяин, – да ведь брачный союз – это дело важное. А за вас кто же пойдет, разве что гулящая какая‑нибудь.

– Гулящая? Что это значит? – осведомился Таро Лежебока.

– Так зовут одиноких женщин. Тех, что продают свою любовь за деньги.

– Что ж, я согласен. Посватайте за меня хоть такую. На дорогу я припас двенадцать‑тринадцать монов, вот отдайте ей.

– Бывают же на свете такие простаки, – удивился в душе хозяин, а вслух сказал: – Если так, поищите на перекрестке уличную потаскушку.

– А что это такое потаскушка?

– Уличная потаскушка не имеет постоянного друга. Не ездит она по улицам ни в паланкине, ни в экипаже, а выходит на перекресток, чтобы привлечь прохожих своей красотой. Обычай им это дозволяет.


Дата добавления: 2018-10-26; просмотров: 72;