ПРОБЛЕМЫ ДУХОВНЫЕ И ФИНАНСОВЫЕ



 

По возвращении в Токио Юити столкнулся с заботами. За время его недолгой отлучки обострилось заболевание почек у матери. Не зная, как бороться, как сопротивляться, и надо ли, вдова Минами отчасти оттого, что занималась самобичеванием, только довела себя до крайности. И при таких обстоятельствах у нее нередко бывали головокружения и обмороки, постоянно сочилась моча, а это уже свидетельствовало о начинающейся атрофии почек.

Он явился домой в семь утра и по лицу Киё, открывшей ему дверь, сразу догадался о тяжелом недуге матери. На пороге в ноздри ему ударил застоявшийся запах болезни. Приятные впечатления от путешествия мигом застыли в его душе.

Ясуко еще не проснулась. Она вымоталась за ночь, ухаживая за своей свекровью. Киё пошла приготовить ему офуро. Не зная, чем занять себя, Юити поднялся на второй этаж в их супружескую спальню.

Верхние окна были открыты на ночь, чтобы впустить прохладный воздух, и теперь утренние лучи проникали сквозь них, падая на край москитного полога. Постель Юити была застлана. Льняные подушечки лежали аккуратно. Рядом на полу спала Ясуко с Кэйко в обнимку.

Юити приподнял москитный полог и забрался внутрь. Тихонечко растянулся на своей родной постели. Малышка открыла глаза. Она лежала под рукой матери и спокойно таращилась на отца. Струился тонкий молочный запах.

Вдруг малышка улыбнулась. Будто с краешка ее рта упала капелька улыбки. Юити легонечко ткнул пальцем в ее щечку. Кэйко продолжала улыбаться, не моргая широко распахнутыми глазами.

Заворочалась во сне Ясуко — тяжко, будто в корчах; потом открылись ее глаза. И неожиданно близко от себя увидела лицо мужа. Ясуко не улыбнулась.

В течение этих мгновений, пока Ясуко пробуждалась, память Юити лихорадочно перебирала образы лица своей жены. Он вспомнил ее спящее лицо, на которое очень часто засматривался; ее спящее лицо, о котором мечтал, — это было такое безвинное безобидное обладание. Он вспомнил ее лицо, переполненное доверием, радостью и удивлением, когда он наведывался к ней ночью в больничную палату. Юити ничего не ожидал от своей жены, когда она открыла глаза. Он просто вернулся из путешествия, куда отправился, оставив свою жену наедине с ее страданием. Однако сердце его, привыкшее к прощению, истосковалось по ней; его невинность, приученная к тому, что ей доверяют, пребывала в мечтаниях. Его чувства в эти мгновения были сходны с чувствами нищего, который не просит подаяния, хотя никаким искусством, кроме попрошайничества, не владеет…

Ясуко проснулась с тяжелыми веками ото сна. Юити увидел Ясуко такой, какой никогда не видел. Это была другая женщина. Она говорила сонным, монотонным голосом, без двусмыслиц.

— Когда ты вернулся? Уже позавтракал? Мама захворала сильно. Киё уже сказала тебе? — произнесла она без пауз, словно считывала с листа заготовленные слова, затем продолжила: — Я приготовлю тебе завтрак быстренько. Подожди на веранде на втором этаже, хорошо?

Ясуко прибрала свои волосы и быстро переоделась. Взяла Кэйко и спустилась на первый этаж. Она не передала ребенка в руки отца на время, пока готовила завтрак, а положила его в комнате, ближайшей к веранде, где Юити читал газету.

Солнце с утра еще не пекло. Вину за свое смятение Юити взвалил на ночной поезд, где было так душно, что он не смог выспаться. «Теперь я четко понимаю, что называют размеренной поступью невезения. У него заданный ритм, как у часового механизма. Утром всегда так себя чувствуешь, когда не выспишься хорошенько. Это все из-за госпожи Кабураги!»

Юити цокнул язычком. В задумчивости он всегда так делал.

 

Перемены, произошедшие в Ясуко в тот момент, когда она открыла глаза, превозмогая крайнюю усталость, и обнаружила прямо перед собой лицо мужа, более всего поразили саму Ясуко.

Она уже взяла в привычку закрывать глаза и рисовать мысленно свои страдания в мельчайших подробностях, а затем открывать глаза и смотреть перед собой. Всегда возникала прекрасная и почти величественная картина. Сегодня утром, однако, это было совсем не то, что она видела прежде. Это было просто лицо одного юноши — в очертании лучей утреннего солнца, упавшего на уголок москитной сетки, создавалось впечатление, будто это неодушевленное глиняное изваяние.

Ясуко открыла банку с кофе и налила кипятка в белый фарфоровый кофейник. В движениях ее рук была какая-то бесчувственная расторопность, грусть не заставляла дрожать пальцы.

Спустя некоторое время Ясуко поставила перед Юити завтрак на большом серебряном подносе.

Это был вкуснейший завтрак для Юити. Сад еще занавешивали глубокие утренние тени. На белых выкрашенных перилах веранды ослепительно сияла роса. Молодые супруги молчаливо поглощали завтрак. Кэйко тихо спала. Больная мать еще не просыпалась.

— Доктор сказал, что маму следует отвезти в госпиталь сегодня днем. Мы ждали, пока ты вернешься, чтобы начать приготовления.

— Хорошо.

Юити пристально посмотрел в сад. Он сощурился, глядя на освещенные утренними лучами верхушки вечнозеленых деревьев. Когда с близкими людьми случается беда, это сближает супругов. Юити поддался иллюзии, что именно сейчас, когда мать расхворалась, он сможет вновь завладеть сердцем Ясуко, и пустил в ход свое обаяние, тривиальное для всех женатых мужчин.

— Как хорошо вдвоем, как мы сейчас, завтракать, не правда ли?

— Ага!

Ясуко улыбнулась. В ее улыбке было непроницаемое безразличие. Юити пришел в замешательство. У него покраснело от смущения лицо. Немного погодя удрученный юноша театрально изрек, возможно, самые ясные, мелодраматические, лицемерные и в то же время искренние и радушные слова признания, с которыми он никогда в жизни не обращался к женщине:

— В этой поездке я думал только о тебе. За последние дни нам всякого пришлось натерпеться, и я впервые почувствовал, что самый любимый человек — это ты!

Ясуко осталась невозмутимой. Она улыбнулась слегка, уклончиво. Она смотрела на движения его губ и не понимала его слов, будто кто-то другой на чужом языке говорил за толстой стеной из стекла.

 

Ясуко, однако, уже хладнокровно и твердо решила устроиться в этой жизни, воспитывать ребенка и никуда не уходить из дома Юити, пока не подурнеет от старости. Женская добродетель, рожденная из отчаяния, имеет такую силу, что никаким грехом не сбить ее с толку.

Ясуко покинула мир отчаяния, оставила его навсегда. Когда она жила в том мире, никакие улики не были властны над ее любовью. Черствость, резкие отказы, поздние возвращения домой, ночевки в чужих домах, тайны и даже нелюбовь к женщинам — все, чего она натерпелась от Юити, подметное письмо перед этими свидетельствами было для нее такой мелочью! Ясуко оставалась безмятежной, ибо жила уже по ту сторону своего мира.

И не по собственной воле покинула Ясуко этот мир. Уместней сказать, ее выдернули из него. Будучи слишком изнеженным мужем, Юити намеренно прибег к помощи госпожи Кабураги, чтобы вырвать жену из тихой вотчины ее пламенной любви, из этой прозрачной и нестесненной вотчины, где она жила до сих пор и где вообще не существовало ничего невозможного, и втащить ее в этот хаотический мир релятивистской любви. Отныне Ясуко окружали свидетельства этого релятивистского мира. Они были знакомы ей давно, уже стали близкими, они замыкали ее глухой стеной невозможности. Она справлялась со всем этим только одним способом — ничего не чувствовать, ничего не видеть, ничего не слышать.

Пока Юити был в поездке, Ясуко примеряла на себя житейскую мудрость этого нового мира, вынужденная в нем жить. Она не то чтобы смирилась со своей участью быть нелюбимой женщиной, а решительно приняла на себя эту долю. Как будто духовная немота и глухота завладели ею, с виду здравствующей.

Она подавала завтрак мужу в стильном фартуке в желтую клеточку.

— Еще кофе налить? — предложила она. Сказала без настойчивости.

Зазвонил звонок. Это звенел ручной колокольчик, стоявший у изголовья в комнате матери.

— Она уже проснулась, — сказала Ясуко.

Вдвоем вошли в комнату больной госпожи Минами. Ясуко отворила ставни.

— Давно вернулся? — спросила мать, не поднимая головы от подушки.

Юити увидел в ее лице смерть. Оно было отечным.

 

В этот год между 210 и 220 днями не было существенных тайфунов. Конечно, они приходили, но все краем миновали Токио, не причинив большого вреда ни ураганами, ни наводнениями.

Яитиро Кавада был весь в делах. С утра ходил в банк. После обеда присутствовал на конференции. На слете директоров обсуждали, как внедриться в торговую сеть конкурирующих компаний. В то же время он заключал сделки с электрической компанией и другими субподрядчиками. С дирекцией французской автомобильной компании, приехавшей в Японию, проводил переговоры о техническом соглашении, патентных правах и комиссионных. Вечерами, как правило, он развлекал своих банковских компаньонов в квартале гейш. Этим не ограничивалась его деятельность. Благодаря донесениям начальника отдела кадров, которого Кавада вызывал к себе периодически, он был в курсе событий и понял, что меры компании, направленные на срыв забастовки, провалились и профсоюзы подготавливают выступление.

Тик на правой щеке Кавады стал сильней. Это была единственная «лирическая» слабость в его внешнем облике, которая как-то угрожала ему. За фасадом его высокомерного германского лица с красивым носом, с четкой ложбинкой над верхней губой, с очками без оправы скрывалось чувственное сердце — оно кровоточило и стонало. Вечерами, перед тем как отойти ко сну, он перечитывал в постели страничку из сборника ранней поэзии Фридриха Гёльдерлина, украдкой заглядывая в томик, словно в порнографическую книжонку. «Ewig muss die liebste Liebe darben… — нараспев декламировал он последнюю строфу из стихотворения „К природе“. — Was wir lieben, ist ein Schatten nur»[99].

— Он свободен! — простонал состоятельный холостяк в своей постели. — Только потому, что он юный и красивый, он думает, что имеет право плевать на меня.

Двуликая ревность, которая делает любовь стареющего гомосексуалиста невыносимой, возникла между Кавадой и его одинокой холостяцкой постелью. Возьмите ревность мужчины к его неверной женщине и присовокупите ревность увядающей женщины к молоденькой красивой девушке, и этот запутанный клубок чувственности соедините с умопомрачительной мыслью, что человек любит человека своего пола, и вы получите преумноженное, совершенно непростительное унижение в любви. Если оскорбление нанесено в любви женщиной, то вытерпеть его способен человек исключительный. Однако, кажется, ничто так не уязвляет самолюбия человека, подобного Каваде, как унижение в любви к мужчине, брошенное прямо в лицо.

Кавада вспомнил, как по молодости лет однажды в Нью-Йорке в баре отеля «Уолдорф-Астория» его соблазнил один богатый торговец. Вспомнил вечеринку в Берлине, когда один джентльмен, его знакомый, повез его в своем автомобиле «испано-сюиза» в загородный дом. Двое мужчин во фраках обнимались на виду у всех в салоне, не боясь освещения фар проезжающих автомобилей. От обоих исходил крепкий аромат духов.

Это было еще в процветающей Европе накануне мировой депрессии. То была эпоха, когда аристократка могла переспать с негром, посол с бродягой, король с американским киноактером… Кавада вспомнил молоденького морячка из Марселя с его сияющей белоснежной рельефной грудью, как у водоплавающей птицы. Вспомнил других морячков. Подумал о красивом мальчике, которого подобрал в Риме в кафе на улице Виа Венето, и одном арабском мальчике из Алжира по имени Альфредо Джемир Муса Зарзаль.

Всех их превосходил только Юити! Однажды Кавада выкроил-таки время, чтобы встретиться с Юити.

— Не желаешь ли пойти в синематограф? — спросил Кавада.

— Нет, мне не хочется смотреть кино, — ответил Юити.

Когда проходили мимо бильярдной, Юити взбрело в голову зайти туда, хотя он никогда не увлекался этой игрой. Кавада не играл в бильярд. Юити три часа кряду слонялся вокруг бильярдного стола, пока этот занятой капитан индустрии, ютясь в кресле под выцветшей персиковой гардиной, с раздражением ожидал, когда закончится дурная блажь того, в ком он не чаял души. На лбу его вздулись голубые жилки, щеки его тряслись, сердце его брюзжало: «Он заставляет меня ждать в этой бильярдной в соломенном кресле с торчащими прутьями! Меня, кого никогда не заставляли ждать! Меня, того человека, который сам стеснялся заставлять людей ждать по нескольку дней!»

Крушение мира происходит по-разному. Крах, который Кавада предсказывал себе, для постороннего наблюдателя может показаться полной роскошью. Уже только то, что Кавада ощущал себя на грани серьезного поражения, было достаточным основанием, чтобы позаботиться о спасении.

Каваде было пятьдесят, а счастье, на которое он еще возлагал надежды, смотрело на жизнь с презрением. На первый взгляд это было как будто дешевенькое счастьице, и пятидесятилетние мужчины этого «подлунного мира» поступают совершенно безрассудно. Гомосексуалисты во враждебной по отношению к ним жизни отказываются подчиняться в работе, однако дерзостно затопляют мир своей чувственностью всюду, где найдется лазейка, и выжидают случая, чтобы проникнуть в мир мужских занятий. Он знал, что знаменитое высказывание Оскара Уайльда: «Я вложил гений в свою жизнь, а в свои произведения вложил талант», было вызвано только одним — нежеланием признать свое поражение.

Уайльд, конечно, сказал это вынужденно. Перспективный гомосексуальный мужчина, кем бы он ни оказался, подмечает в себе мужественное начало, он холит его, отстаивает его; вот и мужское достоинство, распознанное Кавадой в самом себе, было прилежанием в духе эстетствующего девятнадцатого века. Это так же странно, как связать себя по рукам и ногам веревками! В прошлые времена, когда чтилась воинская доблесть, любить женщину считалось немужественным делом, и Кавада тоже полагал, что страсть есть проявление женоподобности, что несовместимо с его мужским достоинством. Самым ужасным пороком для самураев и гомосексуальных мужчин была женственность. И самураи, и гомосексуалисты почитали «мужественность» — хотя вкладывали в это понятие разные смыслы — не как природную данность инстинкта, а, скорее, как моральный императив. И то, чего боялся Кавада, было крахом этих моральных устоев. Он был приверженцем консервативной партии по той причине, что она отстаивала принципы семейных ценностей, основанных на гетеросексуальной любви, несмотря на то что они должны были быть ему враждебны…

Тень Юити порхала над всей социальной жизнью Кавады. Подобно человеку, который нечаянно посмотрел на солнце и после этого всюду, куда бы он ни поглядел, видит его отпечаток, Кавада видел образ Юити в хлопанье дверей своего президентского кабинета, куда Юити не был вхож, в телефонных звонках, даже в профилях молодых парней на улице за окном его автомобиля. Ему просто-напросто мерещилось. Это было вроде паразитного изображения. С тех пор как его стала посещать мысль о том, что они с Юити должны расстаться, эта призрачная пустота становилась постепенно все более ужасающей.

По правде, Кавада смешивал пустоту своего фатализма с пустотой сердца. Его решение расстаться было продиктовано выбором: лучше самолично зверски и незамедлительно расправиться со своей страстью, нежели жить в боязни, что однажды обнаружишь в себе завядшую страсть. Так, на приемах, банкетах и раутах со знатью и знаменитыми гейшами прессинг решения большинства, что прочувствовал даже юный Юити, сокрушал надменное сердце Кавады, казалось бы, уж куда как добротно снаряженное, чтобы ему сопротивляться. Его многочисленные скабрезные россказни были «гвоздем» программы за банкетным столом, теперь же, по прошествии времени это освященное веками искусство наполняло Каваду чувством отвращения к самому себе. У директорского окружения от нынешней угрюмости его холодела кровь в жилах во время приемов. И хотя считалось, что было бы лучше, если бы директор не присутствовал на банкете, Кавада всегда аккуратно появлялся там, следуя своему чувству долга.

Таково уж было умонастроение Кавады. Однажды ночью, когда после долгого отсутствия в доме Кавады неожиданно появился Юити и, по счастью, Кавада оказался дома, восторг от нежданного появления опрокинул его планы порвать отношения с ним. Его глаза не могли насмотреться на Юити. Несмотря на свое гиперактивное воображение, обычно он умудрялся сохранять трезвость мысли, однако теперь голова у него шла кругом. Какой загадочный, красивый юноша! Кавада был опьянен этой мистерией. Кажется, по чистой прихоти он появился у Кавады в этот вечер, и пусть это так, однако Юити не чужд был тому, чтобы пользоваться своим мистическим влиянием на людей. Еще только вечерело, и Кавада вместе с молодым человеком вышел из дому пропустить по глоточку. Они заглянули в не слишком шумное и дорогое заведение — по такому случаю, разумеется, не «этого» пошиба, а куда захаживали и женщины. В баре сидели за столиком несколько близких друзей Кавады — президент одной успешной фармацевтической компании со своими директорами. Этот мужчина по имени Мацумура слегка подмигнул и улыбнувшись, помахал вошедшим. В семейном клане он был вторым президентом, молодой, немного за тридцать, прославленный щеголь, самоуверенный, из той же породы мужчин. Он с гордостью выставлял свои пороки. Его любимое занятие было властвовать над людьми и обращать их в свою ересь, а если у него не получалось, то добиваться хотя бы одобрения этой ереси. Старый благочестивый секретарь Мацумуры, будучи человеком услужливым, усердно пытался уверовать в то, что нет ничего более изысканного, чем однополая любовь. Он роптал на себя за свое простонародное происхождение, которое обделило его такой утонченной природой.

Кавада был из тех, кто попадает в нелепые ситуации. Когда он, особенно осторожный в этих делах, появился с красивым юношей на публике, его друзья-коллеги, отставив свою выпивку, уставились на Юити во все глаза. Немного погодя, когда Кавада удалился в мужскую комнату, Мацумура с беспечным видом поднялся со своего места и подсел в кресло Кавады. В присутствии официанта, стоявшего возле Юити, он напустил на себя деловой вид и сказал великодушно:

— Господин Минами, я очень хотел бы с вами поговорить кое о чем. Не могли бы вы поужинать со мной завтра?

Это все, что он сказал, не отводя взгляда от лица Юити; каждое слово произносил неторопливо, будто ставил на доску костяшки в игре го. Молодой человек не думая согласился.

— Так вы придете? Ну, тогда встречаемся завтра в пять часов вечера в баре «Империал-отеля».

Среди шума в зале он провернул дельце в один присест, и когда Кавада подошел к столику, Мацумура уже восседал на своем прежнем месте, ведя непринужденный и веселый разговор.

Кавада, обладавший острым чутьем, тотчас ощутил запах, будто от поспешно затушенной сигареты. Ему было очень мучительно делать вид, словно он ничего не заметил. Продлись эта боль еще немного, у него окончательно испортилось бы настроение. Кавада боялся, что Юити может кое-что заподозрить и — что было невыносимо — ему придется рассказать о причинах его скверного настроения. Он стал подговаривать Юити уйти, и после прощания, особенно любезного — с Мацумурой, они вышли из бара раньше, чем планировали. Кавада подошел к машине и распорядился, чтобы шофер подождал их, пока они сходят в другой бар.

Юити признался в том, что случилось за время отсутствия Кавады. Вышагивая по выщербленному тротуару, засунув обе руки в карманы серых фланелевых брюк, голова опущена, юноша сказал как ни и чем небывало:

— В баре господин Мацумура пригласил меня на завтра в пять часов в «Империал-отель», хочет поужинать со мной. Ну, я и согласился от нечего делать. Как это хлопотно! — Он легонько цокнул язычком. — Я хотел сразу сказать вам об этом, но как-то неловко среди людей…

Кавада был вне себя от радости.

— Спасибо! — проникновенно сказал этот надменный промышленник, в душе ликуя. — Пока ты не признался, я чувствовал себя скверно, а спрашивать о том, что говорил тебе господин Мацумура, мне было весьма проблематично. Раз ты не посмел поговорить со мной в баре, то я предложил уйти оттуда пораньше, и ты не заставил меня долго ждать.

Это был не только продуманный комплимент, бьющий в самую точку, но и откровенное признание.

В другом баре Кавада и Юити, будто партнеры по бизнесу, составили подробный план действий на следующий день. Мацумуру и Юити не связывали никакие деловые отношения. Кроме того, Мацумура уже давно вожделел Юити. Подоплека этого приглашения была очевидной с первого взгляда. «Вот теперь-то мы сообщники! — с едва сдерживаемой радостью воскликнул в душе Кавада. — Я и Юити стали заодно! Как близко бьются наши сердца!»

Рядом стоял официант, и Кавада старался следить за своей речью, однако его прозаический тон не отличался от того, каким он обычно выдавал директивы в своем кабинете.

— Теперь я понимаю твое настроение. Понятно, что тебе будет в тягость отказывать, если позвонит Мацумура. Давай вот что сделаем. — (В корпорации Кавада всегда говорил иначе: «Делай так!», и никогда: «Давайте сделаем!») — Мацумура привык княжить в своих владениях, поэтому в обхождении с ним нельзя проявлять небрежность. Тем более, что ты уже дал свое согласие, пусть даже в силу таких обстоятельств… Раз договорились, то почему бы тебе не сходить туда? Прими приглашение поужинать с ним. После ужина поблагодари его — мол, спасибо за угощение, а теперь я хочу предложить вам где-нибудь выпить саке. Мацумура охотно клюнет. Ну а затем как бы случайно я окажусь в том же самом месте, вот такой будет наш план. Идет? Я буду поджидать с семи часов… Осталось договориться о баре. Из предосторожности Мацумура навряд ли потащится в бар, куда я частый ходок. Вот поэтому было бы неестественно, если я вдруг случайно появлюсь в баре, в котором никогда не бывал. Все должно произойти очень-очень натурально… Вот именно. Поблизости есть один бар, «Je t’aime»[100]. Мы с тобой ходили туда раза четыре или пять. Это то, что надо. Если Мацумура заартачится, скажи ему что-нибудь — наври, что ли, мол, еще ни разу не ходил туда с Кавадой. Как тебе этот план? С какой стороны ни посмотри, замечательная идея, ни к чему не придраться!

— Ну так и сделаем, — сказал Юити.

Кавада подумал, что завтра с утра пораньше он первым делом должен будет отменить свои обязательства на следующий вечер. В этот вечер они посидели умеренно, выпили по чарочке, затем была ночь безграничных удовольствий! Кавада сам себе дивился, как это он хотя бы на миг мог помыслить о расставании с этим молодым человеком.

 

На следующий день в пять часов Мацумура поджидал Юити в глубине гриль-бара в «Империал-отеле». Сердце его, пресыщенное самовлюбленностью и самоуверенностью, купалось в предвкушении. Ни о чем другом, кроме как навязаться в полюбовники, этот глава компании не мечтал. Мацумура слегка покачивал бокалом с коньяком, отогревая его обеими ладонями.

Через пять минут после назначенного времени он распробовал вкус наслаждения от вынужденного ожидания. Почти все посетители в баре были иностранцами. Они беспрерывно болтали по-английски, их речь звучала как собачий лай, застрявший глубоко в горле. Когда прошло еще пять минут, Мацумура вдруг заподозрил, что Юити может не прийти, и попытался вспомнить то, что чувствовал пять минут назад, но эти недавние ощущения уже сошли на нет.

Эти пять минут были для него как золотая рыбка в ладонях — так трепетно и бдительно стучало его сердце. Юити и в самом деле все же приходил, постоял в дверях. Он так и не осмелился войти. Все в округе заполняло предчувствие: он здесь! Когда прошли пять минут, это чувство сгинуло, и место его заняло новое ощущение, что Юити здесь не было.

За какие-то пятнадцать минут после пяти часов Мацумура неоднократно пытался вновь испытать живительное чувство того ожидания. Однако и эти извороты-ухищрения спустя двадцать минут столкнулись с внезапной тревогой. И сейчас, подавленный и разочарованный, Мацумура лихорадочно принялся за ревизию своего чувства ожидания, которому он и был обязан теперешними муками. «Я подожду еще минуточку», — думал Мацумура. Его надежды были привязаны к золотой секундной стрелке на его часах, двигающейся по кругу циферблата к отметке шестьдесят. Он прождал впустую сорок пять минут — беспрецедентный случай!

Спустя почти час Мацумура махнул рукой и поднялся с места, в то время как Кавада, закончив работу пораньше, отправился в бар «Je t’aime». Теперь настал черед Кавады медленно испить все муки ожидания, что вкусил Мацумура. Однако его наказание длительным ожиданием было в десятки раз мучительней, чем у Мацумуры; жестокость была несравнима с тем, что испытал Мацумура. Кавада ждал в «Je t’aime» до самого закрытия. Пытка его, подстегнутая воображением, не знала примирения и чем дальше, тем больше разрасталась и углублялась.

В течение первого часа широта фантазий Кавады была безгранична. «Они долго-долго разговаривали за ужином. А что если он заманил его потом в какой-нибудь японский ресторанчик? — размышлял Кавада. — Возможно, что это ресторан, где прислуживают гейши». Эта мысль показалась ему правдоподобной, поскольку она была в духе такого щепетильного перед гейшами человека, как Мацумура.

Прошло еще немного времени. Сердце его, старавшееся заглушить опасения, вдруг взорвалось чередой несколько запоздалых сомнений. «А не обманул ли меня Юити? Нет, этого не может быть! Такой юноша не сможет устоять против хитрости Мацумуры. Он наивный. Невинный. Он любит меня! Вне сомнения! Он просто не мог пойти по своей воле, Мацумура затащил его туда. Или, возможно, Мацумура разгадал мой план и, конечно, не стал попадаться на эту удочку. Теперь они сидят в каком-нибудь ресторане. Юити ждет момента, чтобы улизнуть от него сюда, ко мне. Я должен набраться терпения».

После этих размышлений его стало снедать раскаяние. «О мое проклятое тщеславие! Это я умышленно послал Юити в лапы Мацумуры! Почему я не отговорил его, чтобы он отказался от приглашения? Коль Юити не любит отказывать по телефону, тогда я должен был сам позвонить ему, хоть это вне всяких приличий».

Вдруг еще одна фантазия расколола его сердце: «Вот сейчас Мацумура небось лапает Юити где-нибудь в постели!»

Логика каждого подозрения тщательно вырисовывала подробности. Теория, которая делала Юити «невинным», и теория, которая делала Юити «крайне низким», доводила свою логическую систему до совершенства.

Кавада уповал на спасение у телефона за стойкой бара. Он звонил Мацумуре. Поскольку только перевалило за одиннадцать часов вечера, Мацумура еще не вернулся домой. Он сделал то, что было воспрещено, — позвонил домой Юити. Его тоже не было. Он спросил телефон госпиталя, где лежала его матушка, и, пренебрегая здравым смыслом и тактом, попросил дежурного оператора проверить ее комнату. Там тоже не было Юити.

Кавада сходил с ума. Вернувшись домой, он не смог уснуть. В два часа ночи снова позвонил домой Юити. Юити еще не вернулся.

Кавада совсем потерял сон. На следующее утро было видно свежее безоблачное небо начала осени; в девять часов он снова позвонил. На этот раз трубку взял Юити. Не попрекнув его ни единым словом, он пригласил Юити прийти в офис компании в десять тридцать. Это было впервые, чтобы Кавада зазывал его в компанию. По дороге на работу Кавада, не замечая пейзажа за окном автомобиля, повторял мысленно свое мужское решение, к которому пришел ночью: «Если ты однажды принял решение, то ни в коем случае не отступай от него. Каким бы ни было твое решение!»

Кавада зашел в офис вовремя — ровно в десять часов. Секретарь встал, чтобы поприветствовать босса. Он вызвал для доклада директора, который представительствовал на вчерашнем банкете вместо Кавады, но тот еще не пришел. Вместо него заглянул без надобности другой директор. Яитиро Кавада закрыл глаза от досады. Хотя ночью он не сомкнул глаз, голова у него не болела. Его чванный ум сохранял ясность.

Директор прислонился к окну и стал теребить кисточки на занавеске. Заговорил своим обычным громким голосом:

— Я с похмелья, голова раскалывается. Вчера состыковались с одним приятелем и распивали с ним до трех часов ночи. В два часа ночи вышли из Симбаси, затем пошумели в Кагурадзаке. С кем бы это, как ты думаешь? С фармацевтом, ну, с Мацумурой!

Кавада был ошарашен, услышав это признание.

— Ты уже не вертишься с молодежью, — продолжил директор.

Утаивая свой личный интерес, Кавада спросил:

— А за кем же увивался Мацумура?

— Он был один. Я давно поддерживаю приятельские отношения с его отцом, так вот он изредка вытаскивает меня, будто старичка. А вчера я нарочно вернулся домой пораньше и только собрался залезть в офуро, как он позвонил и пригласил меня выпить.

Кавада чуть не возопил от радости, но следующая мысль осадила его. Эта благая весточка не возместила его вчерашних мук. Ведь могло быть и так, что Мацумура подослал этого доверительного директора к нему с фальшивым сообщением, будто Юити не был с ними? «Если решил что-либо делать, то не отступай!»

Затем директор сменил тему и завел речь по поводу работы. Кавада давал ему дельные советы, чему сам был удивлен. Зашел секретарь и доложил о посетителе.

— Это мой родственник, студент, — объяснил Кавада. — Он ищет работу, однако не очень успевает в учебе.

Он нахмурился. Директор откланялся и направился к выходу, а вместо него вошел Юити.

В лучах свежего осеннего утра лицо юноши сияло молодостью. На нем не было ни облачка, ни тени. От утра к утру это лицо возрождалось заново. Кавада почувствовал, как заколотилось у него в груди сердце. Это цветущее юношеское лицо предавало его изнурение в прошедшую ночь, не оставляло ни следа от страданий, обрушенных на другого человека, и вообще не знало отмщения, как будто совершенно ничего не произошло, хотя и была убита целая ночь. На нем были голубая спортивная куртка и серые фланелевые брюки с прямыми стрелками. Он подошел к столу Кавады с абсолютным спокойствием.

Кавада сам затеял эти неуклюжие выяснения отношений, чреватые ссорой.

— Что случилось прошлой ночью?

Юноша по-мужски обнажил в улыбке свои красивые белые зубы. Присел на указанный ему стул и сказал:

— Вся эта затея с Мацумурой мне показалась таким занудством, что я решил не идти на встречу с ним! Ну тогда, подумал я, отпадает сама собой нужда встречаться и с господином Кавадой.

Кавада уже привык к его ясным и таким противоречивым объяснениям.

— А почему ты не пришел ко мне?

Юити снова улыбнулся. Он заелозил, под ним заскрипел стул. Словно дерзкий школьник, он ответил:

— Да ведь позавчера и вчера уже встречались!

— Я звонил тебе домой несколько раз!

— Домашние уже доложили мне.

Загнанный в угол и побежденный, Кавада проявлял безрассудную храбрость. Внезапно он перепрыгнул на другую тему и поинтересовался здоровьем матери Юити.

— Нет ли у тебя затруднений с расходами на лечение матери в госпитале?

— Особенных проблем нет, — ответил юноша.

— Я не спрашиваю тебя, где ты провел прошлую ночь. Я дам тебе денег на подарок матери. Хорошо? Я дам тебе все, что тебе нужно! Если ты согласен, то просто кивни мне… А теперь… — Тон Кавады стал страшно деловым. — Я хочу покончить со всем этим! Ты никогда не увидишь моего малодушия. Я умоляю тебя больше не ставить меня в неудобное или смешное положение и не затруднять мою работу, ладно?

Он подчеркнутым жестом вынул чековую книжку и, давая Юити несколько минут для размышлений, помедлил, украдкой глядя на его лицо. Юноша поднял глаза. В это мгновение Кавада надеялся услышать от него объяснения, или извинения, или мольбы, и в то же время он боялся всего этого. Однако юноша сидел молча, гордый, со вздернутым подбородком.

Шуршание выдранного чека нарушило тишину. Юити взглянул на чек. Там красовалась сумма в 200 000 иен. Он молча отодвинул чек кончиками пальцев.

Кавада разорвал чек. И написал большую сумму в другом чеке. Подвинул его к Юити. Юити снова отверг. Эта совершенно комедийная и торжественная игра повторялась несколько раз. Когда сумма чека выросла до 400 000 иен, Юити подумал, что 500 000 иен он одолжил у Сюнсукэ. Манеры Кавады вызывали у него только отвращение, и Юити решил повысить себе цену, взять у него чек, разорвать перед его носом и тщеславно сказать «до свидания». Когда в его голове замаячила цифра 500 000 иен, Юити пришел в себя. Он ждал следующей цифры.

Яитиро Кавада не опускал своей горделивой головы. Щека его дернулась от судороги, словно молния. Он черканул в чековой книжке и протянул чек через весь стол. Это была сумма в 500 000 иен.

Юноша протянул руку к чеку, взял его, неторопливо сложил и засунул в свой нагрудный карман. Затем поднялся с улыбкой, за которой не скрывалось никакого подвоха, и поклонился.

— Благодарю… За все, что вы делали для меня все это время, спасибо. До свидания!

У Кавады не было сил, чтобы подняться с кресла. Наконец он протянул ему на прощание руку.

— До свидания.

Когда они обменивались рукопожатием, Юити почувствовал, как у Кавады сильно дрожала рука. Юити вышел из кабинета. Он не позволил сочувствию завладеть им — на счастье Кавады, который предпочел бы скорее умереть, чем потерпеть жалость к себе. В этом естественном чувстве, однако, было больше проявления дружелюбия. Юити предпочитал спускаться в лифте, а не по лестнице. Он нажал на кнопку на мраморной колонне.

 

Планы Юити заполучить место в автомобильной корпорации Кавады провалились. Так же закончились ничем его честолюбивые общественные притязания. Кавада за 500 000 иен выкупил обратно свое право «смотреть на мир с презрением». Амбиции Юити росли из мечтательной материи, но в то же время крушение его мечты препятствовало возвращению к реальности. Похоже, что разбитые мечты в большей степени, чем неразбитые, враждебны самой реальности. Он обнаружил, что вообще утратил на некоторое время способность нивелировать разницу между мечтанием о своих возможностях и умением их трезво рассчитывать. Впрочем, Юити, который все-таки научился «видеть», понимал, что утрата эта была изначальной, поскольку привычка к расчету, и в первую очередь собственных способностей, была заложена уже в этом современном убогом обществе.

В самом деле, Юити научился «видеть». Без посредничества зеркала, однако, ему было бы весьма затруднительно видеть юность в самом ее расцвете. Юношеский негативизм приводит к абстракции, а юношеский позитивизм склонен к сексуальности, и в этом заключается вся трудность.

Прошлой ночью он внезапно, из азарта, из озорства бросил обоих — и Мацумуру, и Каваду. Он удрал на «чистую» вечеринку с дружками, и пили они до утра. Однако эта его так называемая «чистота» не относилась к категории телесности.

Юити желал обрести свое место. Однажды он разбил чары зеркала, вырвался из его плена, позабыл о своем лице, которое как бы перестало для него существовать. С тех пор он впервые начал искать место человека зрячего. Он освободился от детских честолюбивых иллюзий того, что общество предоставит ему местечко взамен занимаемого прежде перед зеркалом. А теперь, в расцвете юности, он панически искал место своего бытия, основанного на том, что нельзя узреть глазами, и это был тяжкий труд. В свое время, лет десять назад, тело его завершало этот труд с легкостью.

Юити чувствовал на себе какое-то заклятие Сюнсукэ. Он должен вернуть Сюнсукэ 500 000 иен, и только после этого все может стать на свои места.

Несколько дней назад, холодным осенним вечером, Юити навестил Сюнсукэ без предварительного звонка. Старый писатель как раз трудился над своим манускриптом, начатым несколько недель назад. Это было автобиографическое эссе «Миры Хиноки». Не зная, что пришел Юити, он перечитывал незаконченный манускрипт под настольной лампой, черкая в нем красным карандашом.

 

Глава тридцать вторая

ФИНАЛ

 

Юити ничем особенно не был занят с утра в тот день, когда вечерком наведался к Сюнсукэ. Неделю назад он прошел тесты, чтобы поступить на работу в магазин отца Ясуко. Эта должность ему уже была гарантирована благодаря хлопотам тестя. Однако формально еще следовало сдать экзамены. Чтобы все это уладить, а также ради вежливости, ему необходимо было навестить тестя. Это следовало бы сделать и раньше, но ухудшение здоровья его матери давало простительный повод для отсрочки этого визита.

Сегодня у Юити не было настроения видеться с тестем. В его бумажнике лежал чек на 500 000 иен. Юити отправился на Гиндзу один.

Городской трамвай затормозил у станции «Сукиябаси» и дальше, кажется, не собирался ехать. Все пассажиры вывалили на улицу и ринулись в сторону квартала Овари. В безоблачное осеннее небо струились клубы черного дыма.

Юити вышел из трамвая и смешался с толпой, поспешая вместе с ней. На перекрестке квартала Овари уже скопилось множество народу. Три красные пожарные машины стояли в окружении толпы. Несколько дальнобойных струй из шлангов взметнулось в сторону, откуда валил черный дым.

Горело большое помещение кабаре. Вид на пожар отсюда загораживало ближайшее двухэтажное здание, однако время от времени язычки пламени выплескивались из клубов дыма. Случись это ночью, дым слился бы с темнотой в окружении бесчисленных искр, которые были бы видны. Огонь переместился к ближайшим магазинчикам. Второй этаж в двухэтажном здании уже выгорел. От него остались, кажется, только внешние стены. Однако желтушный цвет внешних стен сохранял свою повседневную яркость и свежесть. Толпа подбадривала выкриками одного пожарника, который взобрался на крышу, наполовину охваченную огнем, и орудовал пожарным багром, обрушивая стропила. Эта маленькая человеческая фигурка, сражающаяся с силами природы с риском для своей жизни, кажется, вызывала в сердцах людей неподдельное, искреннее наслаждение — и было в этом наслаждении что-то развратное.

Примыкающий к пожару реконструируемый билдинг стоял в окружении строительных лесов. С десяток людей на этих лесах следили за тем, чтобы огонь не перебросился на здание.

Вопреки ожиданию пожар не был таким уж трескучим. Взрывы, грохот падающих сгоревших брусьев и тому подобное отсюда не были слышны. Был слышен только занудный рокот над головами — это кружил одномоторный красный репортерский самолет.

Юити почувствовал, как будто на щеки его ложилась морось. Старый обветшавший шланг, протянутый от одной пожарной каланчи к гидранту на обочине, разбрызгивал воду из заштопанных дыр, словно дождем поливая дорогу. Витрину магазина мануфактурных товаров нещадно заливало водой, из-за чего снаружи трудно было разглядеть служащих — они уже вытащили переносной сейф, схватились за личные вещи на тот случай, если на них перекинется огонь.

То и дело кончалась вода в шлангах. На глазах у всех вздымающаяся в небо струя, убывая, опадала вниз, а усиленные ветром наклонные клубы черного дыма, казалось, никогда не исчезнут.

Толпа кричала: «Резерв! Резерв!»

Пожарная машина раздвинула толпу и остановилась. Из хвостовой части машины стали выпархивать члены отряда в белых стальных шлемах. Полиция, приехавшая для регулирования уличного движения, вызвала у толпы смехотворный переполох: Возможно, что толпа почувствовала инстинктивное пробуждение своего мятежного духа, что спровоцировало прибытие полицейской гвардии. Народ, заполнявший проезжую часть дороги, отхлынул назад перед фалангой полицейских с дубинками на бедрах, словно терпящие поражение революционные массы.

Их слепая сила была чрезмерной. Один за другим они теряли волю, и каждый из них служил как бы передаточным звеном этой переходной силы. Стоявших перед лавкой людей выдавило с тротуара и прижало к витрине. Раскинув вширь руки перед большой и дорогой витриной магазина, молодые парни заорали: «Осторожно, стекло! Осторожно, витрина!»

Толпа, подобно мотылькам вокруг пламени, не внимала их возгласам. На Юити надавили, и он услышал треск, как во время фейерверка. Это лопнули раздавленные под ногами воздушные шарики, вырванные из рук ребенка. Юити заметил, как в беспорядочном столпотворении спотыкающихся ног бултыхалась одинокая синенькая деревянная сандалия, словно обломок кораблекрушения.

Когда наконец Юити удалось высвободиться из тисков толпы, он обнаружил себя в совершенно другой стороне. Он поправил сбившийся галстук и пошел своей дорогой. Юити больше не оглядывался на пожар. Однако необыкновенная энергия толпы передалась его телу и возбудила в нем ничем не объяснимый восторг.

После этого он уже не знал куда податься, прогулялся еще немного, потом зашел в синематограф, где крутилось малоинтересное ему кино.

 

…Сюнсукэ отложил красный карандаш.

Плечи его сильно занемели. Он поднялся и, постукивая по плечам, двинулся в просторную библиотеку, расположенную рядом с его кабинетом. Около месяца назад он избавился от половины своего книжного собрания. С возрастом у него отпала надобность во многих книгах. Он оставил только те книги, что были им особенно любимы. Разобрал пустые полки и прорубил окно в стене, которая много лет загораживала свет. Северное окно вблизи зеленой кроны магнолии застеклил двойной рамой. Из кабинета в библиотеку переместил лежанку — на ней он любил подремать. Здесь Сюнсукэ чувствовал себя намного уютней, здесь он перелистывал фолианты, выставленные в ряд на маленьком столике.

Сюнсукэ вошел в кабинет, порылся на самой верхней полке с книгами на французском языке. Сразу нашел нужную книгу. Сборник стихов древнегреческого поэта Стратона[101] «Musa Paidica», изданный на рисовой бумаге во французском переводе. Этот поэт воспевал в эпиграммах только прекрасных мальчиков, этим вкусам следовал император Адриан[102], возлюбивший юношу Антиноя[103]:

 

Нравятся мне белокожие, смуглые тоже приятны,

Золото-желтый любим, к темным питаю я страсть.

Мне светлоокий не чужд, и теряю рассудок мгновенно,

Если меня ослепит черных сияние глаз[104].

 

Возможно, этот мальчик с медовой кожей, с черными волосами и смоляными глазами был родом из Малой Азии, как и прославленный восточный невольник Антиной. Это говорит о том, что идеал юношеской красоты римляне второго века находили в Азии.

Сюнсукэ взял с полки томик Китса «Эндимион»[105]. Взгляд его пробежал по строчкам, он помнил их наизусть.

«…Еще немного, — пробормотал старый писатель. — Уже ничто не будет утрачено из того, что было создано воображением; и в скором времени все будет завершено. Будет воплощен образ несокрушимой юности. Уже давно я не испытывал такого трепета или необъяснимого страха, как перед завершением произведения. Что может появиться в момент завершения, в этот наивысший момент?»

Сюнсукэ растянулся по диагонали кушетки, лениво перелистывая страницы книги. Он прислушался. В саду отовсюду заунывно стрекотали осенние цикады.

В книжном шкафу стояли в ряд все двадцать томов собрания сочинений Хиноки Сюнсукэ, изданные только в прошлом месяце. С корешков уныло и монотонно сияли иероглифы золотого тиснения. Повтор двадцатитомной скучной усмешки.

Старый писатель провел подушечками пальцев по золотым иероглифам на корешках собрания своих сочинений, будто желая приласкать из жалости некрасивого ребенка. На трех маленьких столиках возле кушетки лежало несколько небрежно раскрытых недочитанных книг, чьи белые страницы были похожи на крылья мертвой птицы.

Это был сборник стихов монаха Тона[106], принадлежавшего школе Нидзе; «Повесть о Великом мире» была раскрыта на странице, где повествовалось о настоятеле храма Сигадзи; «Великое Зерцало» — на странице об экс-императоре Кадзане[107]; собрание стихов сёгуна Ёсихисы Асикаги[108], которого постигла ранняя смерть; там были тома «Кодзики»[109] и Нихонсёки[110] в великолепных старинных переплетах. В этих последних двух книгах непрестанно повторялась одна и та же история о том, как многие молодые и прекрасные принцы заканчивали свою жизнь в расцвете юности из-за скверной любовной истории, мятежа, заговора или самоубийства. Так случилось с принцем Кару. Так случилось с принцем Оцу[111]. Сюнсукэ обожал этих блистательных юношей старого переломного времени.

Он услышал стук в дверь кабинета. Было десять вечера. В этот поздний час он никого не ждал. Это мог быть старый мажордом с чашкой чаю. Сюнсукэ ответил, не оглядываясь на дверь. Тот, кто вошел, оказался не слугой. Это был Юити.

— Вы работаете? — спросил он. — Я поднялся в ваш кабинет так быстро, что мажордом, как ни странно, не успел остановить меня.

Сюнсукэ вышел из-за книжного стеллажа, остановился посреди кабинета и посмотрел на Юити. Появление красивого юноши было таким неожиданным, что ему показалось, будто он вышел из всех этих раскрытых фолиантов. Они обменялись приветствиями, приличествующими после долгого перерыва в общении. Сюнсукэ провел Юити к легкому креслу, а сам удалился за бутылкой вина, которую придерживал для друзей в книжном шкафчике. В уголке кабинета захныкал сверчок. Юити прислушался. Кабинет выглядел таким же, как и прежде. На декоративных полочках, окружавших окно с трех сторон, стояло множество старинного фаянса, не изменив своего расположения. Красивый примитивный божок тоже занимал свое изначальное место. Нигде не было видно сезонных цветов. Настольные часы из черного мрамора мрачно отстукивали время. Если старая служанка забудет завести их, то старый хозяин, отрешенный от повседневных забот, тоже не прикоснется к ним рукой, и через пару-тройку дней часы могут замереть.

Юити еще раз оглянулся вокруг себя. С этим кабинетом он был связан мистической историей. Он пришел в этот дом после того, как впервые познал наслаждение; здесь, в этой комнате, Сюнсукэ впервые процитировал ему отрывок из трактата «Тигокандзё». Сюда же он приходил, подавленный страхом перед жизнью, чтобы посоветоваться с Сюнсукэ по поводу беременности Ясуко. Теперь он снова появился здесь, уже свободный от радостей и мучений прошлого, в ясном расположении духа, безмятежный. Потом он непременно вернет Сюнсукэ 500 000 иен. Он сбросит с себя тяжелое бремя и станет свободным от контроля этого человека. Он покинет этот кабинет и, конечно, больше никогда не вернется сюда.

Сюнсукэ принес бутылку белого виноградного вина и бокалы на серебряном подносе. Присел на кушетку возле окна с подушечками в стиле рюкю и наполнил бокал Юити. Его рука заметно дрожала, расплескивая вино, что невольно напомнило Юити руку Кавады несколько дней назад.

«Этот старик на седьмом небе от счастья, что я неожиданно заявился к нему. Будет совсем некстати, если я сразу всучу ему этот чек», — подумал юноша.

Старый писатель и юноша чокнулись бокалами. До сих пор Сюнсукэ избегал смотреть на Юити, а теперь поднял на него глаза.

— Ну, как у тебя дела? Какова же реальность? По душе ли она тебе? — спросил он.

Юити улыбнулся двусмысленно. Его юношеские губы цинично скривились, этому он уже научился.

Не дожидаясь его ответа, Сюнсукэ продолжил:

— Ну, разное могло быть. Могли происходить вещи, что и не выразить словами; могли быть несчастья, могло быть что-то шокирующее, а могло быть и что-то удивительное. Но в конечном счете грош цена всему этому. Это написано на твоем лице. Ты, вероятно, изменился внутри. Снаружи, однако, с тех пор как я тебя увидел, ты нисколько не изменился. Твоя наружность не подверглась никаким влияниям. Реальность не коснулась твоих щек ни одним резцом. Природа одарила тебя юностью. Этого не может победить никакая реальность.

— Я порвал с Кавадой, — произнес Юити.

— Вот и хорошо. Этот мужчина объелся собственным идеализмом. Он боялся попасть под твое влияние.

— Под мое влияние?

— Именно. На тебя никогда не повлияет реальность, однако ты постоянно оказываешь на нее влияние. Ты превратил реальность этого человека в опасную идею.

Из-за этой проповеди, несмотря на то что имя Кавады было упомянуто нарочно, Юити упустил случай, чтобы заговорить о деньгах.

«С кем разговаривает этот старик? Со мной? — удивлялся Юити. — Если бы я ничего не знал, я бы сломал себе голову, пытаясь понять эту эксцентричную теорию Хиноки. Он, наверное, думает, что мне интересно слушать все эти старческие теории, от которых он так воспламеняется».

Невольно взгляд Юити устремился в темный угол комнаты. Казалось, что старый писатель разговаривал с кем-то другим, стоящим за спиной Юити.

Настало ночное затишье. Не было слышно ничьих голосов, кроме треньканья насекомых. Отчетливо послышалось бульканье белого вина из бутылки, словно тяжело сыпались нефриты. Заблестели грани бокалов.

— Итак, давай выпьем! — произнес Сюнсукэ. — Вот осенний вечер. Ты здесь. Вино налито. Что еще нужно от этого мира? По утрам, слушая звон цикад у потока ручья, Сократ беседовал с юным красавцем Федром. Сократ задавался вопросами и сам же отвечал на них. Он изобрел окольный метод достижения истины посредством философского вопрошания. Однако ты никогда не добьешься ответа от абсолютной красоты природного тела. Вопросы и ответы возможны только между категориями одного порядка. Дух и тело никогда не вступают в диалог. Дух может только вопрошать. Он никогда не получит ответа, кроме эха. Не я выбирал себе эту позицию — вопрошать и ответствовать. Вопрошать это моя судьба… Вот ты, прекрасный по натуре. А вот я, безобразный по духу. Это вечная дилемма. Никакая алгебра не способна произвести взаимную подмену этих категорий. Я не задаюсь целью принизить свой дух. Но, Юити, мой мальчик, любовь — по меньшей мере, моя любовь — не питает таких надежд, как любовь Сократа. Любовь рождается из разочарования. Противоборство духа и природы — это демонстрация духа перед лицом такой непостижимой вещи, как любовь. Тогда чего ради я вопрошаю? Для духа нет другого способа доказательства себя самого, кроме как что-либо вопрошать. Существование духа, который не вопрошает, становится зыбким.

Сюнсукэ прервал свою речь. Он отвернулся и открыл окно; посмотрел в сад сквозь натянутую москитную сетку. Ветер шелестел листвой.

— Кажется, ветер поднялся. Осень уже. Жарко? Если жарко, то оставлю окно открытым.

Юити покачал головой. Сюнсукэ закрыл окно, затем взглянул в лицо юноши и продолжил:

— Вот поэтому дух постоянно должен формулировать вопросы, он должен их накапливать. Творческая сила духа коренится в его способности задаваться вопросами. Таким образом, наивысшая задача духа заключается в создании вопроса как такового, то есть в сотворении природы. Однако это невозможно. Тем не менее движение к невозможному есть путь духа, это его метод. Дух, так сказать, это движение через бесконечную череду нулей к воплощению в единице. Например, я спрашиваю: «Почему ты такой красивый?» Ты можешь ответить? Дух изначально не предполагает ответа.

Его взгляд застыл в одной точке. Юити хотел было оглянуться. Однако сила Юити, сила человека, который наделен прозрением, была утрачена, будто на него наложили заклятие.

На прекрасного юношу был брошен нечаянный взгляд. Какая неистовость была в этом взгляде! Он готов был превратить противника в камень, вырвать у него волю, низвергнуть его в прежнюю природу.

«Конечно, не на меня был направлен его взгляд, — с оторопью подумал Юити. — На меня, несомненно, господин Хиноки смотрел, но видел-то он вовсе не меня. В комнате был какой-то другой Юити, кем я не был».

Это была сама природа. Юити, не уступавший классическому изваянию в своем совершенстве, этот Юити, не обладающий силой прозрения, отчетливо увидел скульптуру красивого юноши. В этом кабинете доподлинно присутствовал незримо еще один красивый эфеб.

Звук наливаемого в бокал вина заставил очнуться Юити. Он замечтался с открытым взором.

— Пей, — сказал Сюнсукэ, поднеся бокал к его губам, и вновь продолжил свои размышления: Далее… Красота… как бы это сказать… Красота — это то, что недостижимо, на другом берегу. Разве не так? Любая религия всегда опирается на расстояние по отношению к потустороннему миру, к будущему, которое где-то там, вдалеке… Однако расстояние — это общая человеческая концепция. И в конце концов, расстояние — это то, что преодолимо. Наука и религия расходятся только в отношении к дистанции. Однажды может быть достигнута и большая туманность на расстоянии шестисот восьмидесяти тысяч световых лет. Религия — это фантом достижения, наука — средство достижения. Красота же всегда по эту сторону. В этом мире. В настоящем. К ней можно прикоснуться рукой. То, что наше сексуальное желание может испробовать, есть предтеча красоты. Стало быть, сексуальная чувственность — важное качество. Она подтверждает красоту. Красота все-таки недостижима. Ибо этому достижению препятствует наше чувство восприятия, которое опирается на сексуальность. Древние греки выбрали самый мудрый способ воплощения красоты — через скульптуру. Я писатель, сочинитель романов. Самое плохое во всем этом вздоре, изобретенном нашим веком, это моя профессия, которую я выбрал себе. Не думаешь ли ты, что для выражения красоты это самая дрянная, неумелая, плебейская профессия? Вот здесь, вот сейчас невозможно достижение красоты. Тебе должно быть понятно то, о чем я говорю. Красота — это природа под человеческой оболочкой, природа, которая обусловлена человеческим фактором. Она наиболее сильно подчиняет себе людей, загоняет их в рамки. Красота враждебна человечеству. Благодаря красоте дух не имеет ни минуты покоя…

Юити вслушивался. Он чувствовал, что напрягает свой слух, будто скульптура прекрасного юноши. В этой комнате уже произошло чудо. Но после того как это чудо случилось, повседневная тишина вновь заняла пространство комнаты.

— Юити, мой мальчик, в этом мире наступает время, которое называют наивысшим мгновением, — продолжал Сюнсукэ. — Есть мгновения, когда дух и природа находятся в примирении, когда природа и дух совокупляются в этом мире. Для живущих людей нет ничего более невозможного, чем их выражение. Живущие люди могут только попробовать на вкус эти мгновения, но они не могут их выразить. Это выше человеческих потенций. Ты спросишь: «Таким образом, человек не может выразить сверхчеловеческое?» Нет, это ошибочный вывод. Человек действительно не может выразить наивысшего человеческого состояния. Он не в состоянии выразить наивысший момент, которого достигает человек. Художник не всесилен, и для него выражение непосильно. Он вынужден всегда делать выбор между одним и другим. Выражение или действие? Акт любви сейчас — ведь без действия человек не может любить. После акта любви он занимается его выражением. Однако по-настоящему важная проблема заключается в том, чтобы действие и выражение сошлись в одном мгновении. Люди знают только одно такое мгновение — это смерть. Смерть — это действие. Однако это не есть еще одно наивысшее действие… Ну вот, я оговорился… — Сюнсукэ ухмыльнулся. — Ведь смерть — это не то, что выше реальности. Суицид можно назвать смертью посредством действия. Человек не может быть рожден по своей собственной воле. Однако он обладает волей, чтобы умереть. Это основной тезис философии смерти античности. Нет никаких сомнений в том, что суицидальное действие соединимо в одно мгновение с выражением всего, что зовется жизнью. Наивысший момент выражения должен дождаться своей смерти. Это можно доказать, думаю, если пойти от обратного. Если от всеобщей формы жизни отнять некую величину — пусть это будет а, то получится апогей выражения жизни. Приплюсуем а жизни к этому выражению, и жизнь завершена! Когда выражение исполнилось, человек продолжает жить уже мнимой жизнью или мнимой смертью. Сколько людей грезят об этой величине а! Все помыслы художников связаны с ней. Каждый знает, что жизнь выхолащивает выражение, выкрадывает настоящую достоверность из выражения…

Сюнсукэ замолчал и слегка улыбнулся.

— Ну, все. Тебе пора бы уже спать. Этой ночью тебе никуда не нужно спешить. В конце концов, ты у меня уже давненько не был… Уже не хочешь вина? — Сюнсукэ посмотрел на полный бокал Юити. — Что ж, сыграем в шахматы? Кавада, наверное, научил тебя играть.

— Угу, немного умею.

— Кавада и меня научил. Конечно, мы не такие шахматисты, чтобы играть ночь напролет… Вот доска! — Он указал на изысканную старую шахматную доску с расставленными черными и белыми фигурами. — Я купил их в одном антикварном магазине. Шахматы стали теперь моим единственным пристрастием. Не любишь шахматы?

— Да как бы сказать…

Юити не стал отговариваться. Он забыл, что пришел сюда затем, чтобы вернуть 500 000 иен.

— Ты будешь играть белыми.

На другой стороне шахматной доски мерцал недопитый бокал белого вина. Затем они замолчали. Только вкрадчивые шаги шахматных фигур по доске нарушали эту тишину осенней ночи.

Чувство, что в кабинете присутствует еще один человек, стало почти явным при их обоюдном молчании. Юити несколько раз оглядывался через плечо в сторону невидимой статуи, наблюдавшей за перемещением фигур на шахматной доске. Много ли, мало ли прошло времени, они не следили за его течением и не замечали его. Если этот самый наивысший момент, как его называл Сюнсукэ, наступил во время их забытья, то и он, должно быть, тоже прошел для них незамеченным. Первая партия была сыграна. Юити победил.

— Ну вот, я продул партию, — сказал старый писатель.

Лицо его, однако, переполняла радость. Юити впервые видел у Сюнсукэ такое умиротворенное выражение.

— Возможно, я чуть-чуть перепил, поэтому ты побил меня. Что, еще один матч-реванш? А голова-то у меня захмелела…

С этими словами он налил в стакан немного воды из кувшина, где плавали ломтики лимона. Сюнсукэ поднялся, держа в руке стакан.

— Я ненадолго, прошу прощения.

Он ушел в библиотеку. Немного погодя прилег на кушетку; были видны только его ноги. Спокойным голосом позвал к себе Юити, который оставался в кабинете.

— Я чуток вздремну и тогда протрезвею. Разбуди меня минут через двадцать-тридцать. Когда проснусь, мы сыграем матч-реванш. Подожди немного.

Юити вернулся в кресло у окна. Он удобно вытянул ноги, взял в руки шахматную фигурку.

Через некоторое время Юити пошел разбудить Сюнсукэ, но тот не ответил. Сюнсукэ был мертв. На столике у изголовья, под его наручными часами лежал листик бумаги с торопливой надписью: «Прощай! В правом ящичке стола лежит подарок для тебя».

Юити тотчас разбудил мажордома. По телефону сообщили семейному врачу профессору Кумэмуре. Ему рассказали все, что произошло в этот вечер. Причина смерти была непонятна. В конце концов доктор сообщил, что смерть наступила в результате суицида. Сюнсукэ проглотил летальную дозу павинала, который принимал ежедневно от невралгии правого колена. Когда Юити спросили, не оставил ли умерший какой-либо записки, он протянул листик бумаги. В ящике письменного стола обнаружили нотариально заверенное завещание о наследовании. Согласно этому завещанию Юити Минами полностью наследовал все движимое и недвижимое имущество и другие ценности стоимостью почти десять миллионов иен. Глава издательства, которое опубликовало полное собрание его сочинений, старинный друг Сюнсукэ, и директор книжного магазина выступили вдвоем свидетелями. Они сопровождали Сюнсукэ в нотариальную контору в Касумигасэки месяц назад.

План Юити вернуть долг в 500 000 иен провалился. Хуже того, он был подавлен мыслью, что всю свою жизнь будет повязан десятью миллионами, которыми Сюнсукэ выразил свою любовь к нему, но в этих обстоятельствах его депрессия была совсем неуместна. Доктор позвонил в полицию. Для расследования прибыл главный инспектор вместе с детективом и следственным врачом.

Юити энергично отвечал на все вопросы во время следствия. Доктор вставил несколько доверительных фраз. У полицейских не возникло ни малейших подозрений о пособничестве в самоубийстве. Просмотрев завещание, помощник инспектора стал назойливо интересоваться, насколько близкими были его отношения с покойником.

— Он был другом моего покойного отца, свел меня с моей женой. Он заботился обо мне, стал во всех смыслах вторым отцом. Был ко мне очень добр.

После этой единственной лжи по щекам Юити потекли слезы. Главный следователь профессионально оценил эти безыскусные слезы. Он был убежден в полной невиновности Юити.

Появился пронырливый газетчик, стал дотошно приставать к Юити с тем же самым вопросом:

— Поскольку вы стали единственным наследником, он, должно быть, очень любил вас, не так ли?

Это слово «любил» среди прочих слов, за которыми не скрывалось никаких намеков, кольнуло сердце Юити. Он стал серьезным и ничего не ответил. Затем вспомнил, что не сообщил своей семье о происшествии, и вышел позвонить Ясуко.

Прошла ночь. Юити не чувствовал усталости. Не был сонным. Однако нагрянувшие поутру соболезнующие и журналисты стали ему уже невмоготу, поэтому он откланялся и сказал доктору Кумэмуре, что прогуляется пешком.

Стояло очень ясное утро. Он спустился с холма. Вдоль еще малолюдной улицы протянулись ослепительно сияющие рельсы трамвайных линий. Большинство магазинчиков было еще закрыто.

«Десять миллионов иен! — подумал молодой человек, пересекая улицу. — Будь осторожен! А то попадешь под машину, и все пойдет к чертям!»

Открыл свои двери цветочный магазин. Цветы прижимались друг к другу, источая тяжелый влажный аромат. «Десять миллионов! Да ведь на них кучу цветов можно купить!» — подумал юноша.

В его груди повисло бремя безымянной свободы. Тяжелей, чем мрак ночи. Он поспешил, шаг его стал неуклюжим. Можно подумать, что ноги у него заплетались из-за ночной пирушки. Вот уже показалась станция государственной железной дороги. У турникета толпились ранние служащие. Напротив станции уже выстроились чистильщики обуви.

«Для начала нужно почистить ботинки», — подумал Юити.

 

7 июля 1953 года

 

 

Приложение


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 181;