СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ: ЧАЙ С РИСОМ 27 страница



Вскоре свекровь вышла из кабинета Юити, уже одна. И присела рядом с невесткой. Не сказать, что лицо у нее было бледным; напротив даже, от возбуждения щеки ее зарделись. На улице полыхало солнце, а в комнате было сумрачно.

Они помолчали немного. Потом свекровь сказала:

— И ради чего она пришла сказать все это? Не ради франтовства и не ради потехи, конечно. Это уж точно!

— Видать, она крепко любит Ютяна!

— Да уж! По меньшей мере.

В этот момент в сердце старой женщины, невзирая на приязнь к невестке, родилось что-то вроде облегчения, а то и гордости. Если бы ее поставили перед выбором — верить письму или верить заявлению госпожи Кабураги, то она без колебания выбрала бы последнее. То, что ее красивого сынка домогается противоположный пол, с точки зрения ее морали считалось добродетелью. Она была просто счастлива.

Ясуко поняла, что она и ее добросердечная свекровь живут в разных мирах. Ей ничего не оставалось, как позаботиться о себе самой. По своему опыту, однако, она уже хорошо знала, что у нее не было другого выхода, как пустить все на самотек, чтобы спастись от боли. Ее положение было жалким. Она вся сжалась и замерла, как маленький беспомощный зверек.

— Ну, вот все и закончилось, — сказала свекровь в отчаянии.

— Нет, это еще не конец, мама! — выпалила Ясуко.

Свекровь поняла, что этими суровыми словами невестка подбадривает себя, и пробормотала слезливо свою избитую фразу:

— Спасибо, Ясуко! Я счастлива, что у меня есть такая невестка, как ты. Спасибо тебе, доченька!

 

Наконец госпожа Кабураги осталась наедине с Юити в его кабинете. Она вдохнула глубоко, всей грудью — как вдыхают на прогулке в лесу. Этот комнатный воздух был намного вкусней лесного.

— Миленький кабинет!

— Он достался мне от покойного отца. Только здесь, когда безвылазно сижу дома, мне дышится спокойно.

— Мне тоже.

Юити сообразил, почему так естественно прозвучало ее поддакивание. Она вторгалась в чужие дома, как ураган; отбрасывала пристойность, честь, чуткость, стыдливость; потворствовала сколько душе угодно своей жестокости по отношению к другим; пылко отваживалась на сверхчеловеческие деяния ради Юити; а теперь у нее возникла возможность передышки.

Окно было распахнуто. На столе стояли старомодная лампа, несколько бутылочек с чернилами, груда словарей, пивная кружка из Мюнхена с летними цветами. По другую сторону этого детализованного переднего плана, который напоминал потускневшую медную гравюру, открывался вид на воздвигнутые на пепелище многочисленные свежие деревянные строения. Однако этот уличный пейзаж последних деньков жаркого лета внушал чувство заброшенности. Со склона спускался городской трамвай. Едва кочующие облака миновали, как вспыхнули в яростном сиянии и рельсы в обоих направлениях, и каменные фундаменты сгоревших домов, еще не выстроенных, и мусорные свалки из обломков стекла.

— Уже все уладилось. И твоя мама, и Ясуко больше не пойдут в тот бар, чтобы проверить тебя.

— Да, утряслось, — уверенно сказал Юити. — Не будет и второго письма. Мамаша второй раз не осмелится пойти туда. Ясуко тоже не потащится туда, пусть даже у нее хватит смелости.

— Ты устал. Я думаю, что тебе нужно где-нибудь отдохнуть. Без твоего ведома я сообщила матери, что мы с тобой уезжаем на два-три дня.

Юити удивленно взглянул на нее и ухмыльнулся.

— Поехали сегодня вечером! Билеты я достану, у меня есть связи. Дам знать тебе по телефону. На станции встретимся, хорошо? По пути в Киото я хотела бы остановиться в Сима. Мы снимем там номер в отеле.

Она внимательно следила за лицом Юити.

— Не надо беспокоиться! Я не буду тебя трогать, я же в курсе… Между нами ничего не случится. Так что расслабься!

Госпожа Кабураги изучала настроение Юити; он согласился поехать. Ему самому хотелось куда-нибудь улизнуть денька на два или три, чтобы выпутаться из этой катастрофы, из этой удушливой атмосферы. Никакой спутник не мог быть таким ласковым, не говоря уж — безопасным, — как госпожа Кабураги!

Глаза юноши выражали благодарность, и госпожа Кабураги тотчас испуганно замахала руками.

— Что ты! Тебе не стоит благодарить меня за такой пустяк! Не надо! Я буду расстроена, если во время путешествия ты будешь смотреть на меня как сквозь воздух.

 

Госпожа Кабураги покинула дом Минами. Вышедшая ее проводить мамаша тотчас вернулась в кабинет. Пока она сидела с Ясуко, у нее открылись глаза на ее роль. Старая женщина чопорно закрыла за собой дверь кабинета.

— Ты что, собираешься поехать с этой замужней женщиной?

— Ну да.

— Я не хочу, чтобы ты ехал с ней. Пожалей Ясуко.

— Тогда почему же она сама не остановит?

— Какой ты ребенок! Если ты подойдешь к Ясуко и вот так просто заявишь, что отправляешься в путешествие, это лишит ее почвы под ногами.

— Я хочу немного развеяться от Токио.

— Ну, тогда езжайте вдвоем с Ясуко!

— Если я поеду с ней, то не смогу отдохнуть.

Бедная мамаша надрывным голосом воскликнула:

— Подумай немножечко о своем ребенке!

Юити молчал, поникнув головой. И наконец произнес:

— Подумай обо мне тоже капельку!

Его эгоизм напомнил Юити о материнской холодности в те дни, когда пришло письмо.

Юити, как послушный ребенок, помолчал некоторое время, а потом сказал:

— Я поеду все-таки! Я причинил этой женщине много хлопот из-за злосчастного письма. И что же, вы думаете, будет прилично отказаться от ее приглашения?

— Ты рассуждаешь как альфонс-любовник!

— Вот именно! Она тоже говорит, что я полюбовник ее.

Юити триумфально произнес эти слова матери, теперь уже настолько отдалившейся от него, что он не мог бы даже измерить.

 

Глава тридцатая

МУЖЕСТВЕННАЯ ЛЮБОВЬ

 

Госпожа Кабураги и Юити отправились ночным поездом в одиннадцать часов того же вечера. К этому времени жара уже заметно спала. Отбытие в путешествие пробуждает у человека странные эмоции. Его охватывает чувство, будто он становится свободным не только от родной местности, которую оставляет позади себя, но и от времени, которое удаляется от него.

Юити ни в чем не раскаивался. Поразительно, но это потому, что он любил Ясуко. Если смотреть с точки зрения его экспрессивной горько-терпкой извращенной любви, то его поездку, которая была спровоцирована многочисленными осложнениями, можно было бы расценить как прощальный подарок Ясуко. В это время его сердце с обострившейся чувствительностью не ведало страха даже перед лицемерием. Он думал о своих словах, обращенных к матери: «В любом случае я люблю Ясуко. Разве это не доказательство того, что я могу любить женщин?» Помня о сказанном, он имел достаточно оснований, чтобы верить, что причинил беспокойство госпоже Кабураги не ради своего спасения, а ради спасения Ясуко.

Госпожа Кабураги не догадывалась о его новых умонастроениях. Он оставался для нее просто красивым юношей, исполненным очарования и молодости и все-таки не способным на любовь к женщине. Она — и никто больше — спасала его.

Когда поезд отъехал от ночной платформы токийского вокзала, госпожа Кабураги тихонечко вздохнула. Выкажи она хоть малейшим знаком свою любовь к нему, долгожданному отдыху Юити пришел бы конец. Поезд покачивало. Их обнаженные локти время от времени соприкасались, но каждый раз, когда это случалось, она невольно отстраняла свою руку. Она боялась, что легкая дрожь в руке выдаст ее влюбленность и все закончится для нее тем, что скука вновь одолеет Юити.

— Как поживает господин Кабураги? Судя по письмам, хорошо…

— Сейчас мой муж причесывается на манер «камиюи». Собственно, с этой прической он давно щеголяет, это всякий скажет.

— Он все такой же?

— В последнее время, когда я многое узнала о его жизни, он стал еще более легкомысленным. Когда мы вдвоем гуляем по городу, он то и дело восклицает: «Какое хорошенькое дитя! А это точно мальчик?» Спасу от него нет!

Юити ничего не сказал в ответ. Наконец госпожа Кабураги спросила:

— Тебе неприятно говорить об этом?

— Да, — ответил юноша, не глядя на спутницу. — Я не хочу слышать эти разговоры из твоих уст.

Госпожа Кабураги, как проницательная женщина, разгадала скрываемые от посторонних детские мечтания этого своевольного мальчишки. Для нее это было очень важное открытие. Это означало, что Юити все еще питал в душе кое-какие иллюзии на ее счет. «Я должна держаться так, будто ни о чем таком не догадываюсь. В его глазах я должна казаться безопасной любовницей», — с большим или меньшим удовлетворением решила она.

Сильно утомленные, они вскоре уснули. На следующее утро в Камэяма они пересели на линию «Тоба»; приехав в Тоба, сделали пересадку на линию «Сима», и почти через час поезд прибыл на конечную станцию в Касикодзима — на остров, соединенный с главным островом одним коротким мостом. Воздух был довольно прозрачным. Двое путешествующих вышли на незнакомой станции и вдохнули морской ветерок, дующий от многочисленных островов залива Аго.

 

По прибытии в гостиницу, что расположена на холме Касикодзима, госпожа Кабураги заказала только один номер. У нее не было никаких планов. Она была в растерянности, не зная, что делать ей со своей тяжкой любовью. Это и впрямь была неслыханная любовь — если давать ей какое-то имя. Ни в какой пьесе, ни в каком романе не отыскать подобного образца. Она должна все сама продумать и все сама испробовать. Если она переночует в одной комнате с мужчиной, которого крепко любит, безо всякой надежды на то, что между ними может что-то произойти, прикидывала госпожа Кабураги, то благодаря такому суровому испытанию, когда настанет рассвет, ее любовь — еще мягкая, еще горячая — будет закалена как сталь. Их провели в номер. Увидев две стоящие рядом кровати, Юити слегка струхнул, но вскоре устыдился своего недоверия к спутнице.

День выдался прекрасный, свежий, не сильно жаркий. В гостинице проживали постояльцы, заселившиеся большей частью в будние дни. После обеда они спустились на побережье полуострова Сима, близ мыса Годза. Они взяли там большой моторный баркас, чтобы прокатиться по узенькому заливу Аго позади гостиницы.

Госпожа Кабураги и Юити вышли из гостиницы в купальных костюмах и легоньких рубашках поверх. Их обволакивало покоем природы. Взглядам открылся морской пейзаж с россыпью многочисленных островов — казалось, они не столько дрейфовали по водам залива, сколько сбивались в стаю. Береговая линия была искромсанной, словно море прокрадывалось вглубь суши и пожирало остров. Такая необычайная тишина пейзажа создавала ощущение, будто всюду торчали широченные вершины сопок посреди наводнения. На востоке и на западе — насколько хватало глаз — до самых неожиданных горных ущелий разливалось сверкающее море.

Большинство постояльцев искупались до полудня и уже вернулись, поэтому после обеда на борту отправляющегося на белые пески баркаса, кроме Юити и госпожи Кабураги, насчитывалось только пять человек. Это были молодая пара с ребенком и пожилая американская пара. Лодка скользила по ровной поверхности глубоко изрезанного залива между жемчужными плотами. К плотам крепились погруженные в море корзины с культивируемыми устрицами. Поскольку лето заканчивалось, то нигде не было видно ныряльщиц за жемчугом.

Они сидели в хвосте баркаса на раскладных стульях. Юити восхищался впервые увиденным обнаженным телом госпожи Кабураги. В ней элегантность сочеталась с дородностью. У нее были красивые ноги, как у женщины, с детства приученной восседать в креслах. Линия от плеча до запястья казалась особенно красивой. Госпожа Кабураги не прикрывала свое слегка загорелое тело, словно для того, чтобы показать, как блестит на солнце ее кожа без малейшего признака увядания.

Эта округлость от плеча до запястья — развевающиеся на морском ветру волосы отбрасывали на нее подвижные тени — напоминала обнаженные из-под туники руки благородной древнеримской патрицианки. Свободный от мысли, что он должен желать это тело, свободный от чувства долга оказаться в ловушке этого желания, Юити очень хорошо понимал ее телесную красоту.

Госпожа Кабураги скинула рубашку, представ в одном белом купальнике. Она смотрела на острова, сверкающие на солнце, — их было так много, словно гостей, на которых не хватает времени, чтобы оказать гостеприимство. Острова наплывали на нее и снова ретировались. Юити воображал, как в лучах позднего лета начинают созревать жемчужины в корзинах, спущенных с плотов в глубокое море. Бухточки залива Аго разветвлялись на другие бухточки. Из одного такого ответвления выскакивал на виражах баркас и скользил по глади моря, казалось, стиснутого сушей. В зелени окружающих островов можно было разглядеть при желании крыши домов тружеников жемчужного промысла, лабиринты заборов…

— Вон то Хамаю! — воскликнул один из пассажиров.

На острове были видны там и сям колонии белых цветов. Госпожа Кабураги взглянула через плечо Юити на увядающие соцветия. Она никогда не была любительницей красот природы. Ее очаровывали только запах человека, тепло его тела, биение пульса, плоть и кровь. Однако этот живописный пейзаж перед ее взором захватывал ее ожесточившееся сердце. Отчего? Оттого, что природа отвергала ее…

 

По возвращении с морских купаний они зашли перед ужином в гостиничный бар выпить по коктейлю. Юити заказал мартини. Графиня распорядилась, чтобы бармен приготовил ей «Княжну», смешав и взболтав абсент с французским и итальянским вермутами.

Двое удивлялись жутковатой раскраске заката, полыхающего сплошь во всех бухточках залива. Им принесли напитки. Лучи солнца просвечивали сквозь коктейли, окрашивая их малиновым цветом.

Из раскрытого нараспашку окна не было ни дуновения. Это было знаменитое вечернее затишье на побережье Исэ-Сима. Пылающая атмосфера, повисшая как тяжелое шерстяное покрывало, не нарушала здорового спокойствия юноши — ни души, ни тела. Радость во всем теле после купания в море и принятого душа, оживление чувств, сидящая рядом с ним все знающая и все прощающая красивая женщина, легкое опьянение… Во всем этом благолепии не было никакого изъяна. От всего этого только один человек казался несчастливым — сидящая рядом с ним бывшая графиня.

«У него имеется очень разный личный опыт, — невольно подумала госпожа Кабураги, глядя в глаза безмятежного юноши, в котором не было ни частички уродливости. — Этот юноша живет всегда здесь, всегда сейчас, сохраняя свою невинность».

Госпожа Кабураги теперь прекрасно понимала благоволение, постоянно и тщательно окружавшее Юити. Он угодил в тесные объятия милости так же, как попадает в западню человек. «Твой дух отныне должен быть радостным, — подумала экс-графиня. — В противном случае тебя будут по-прежнему ожидать несчастливые и тяжкие любовные рандеву».

Ее твердая решимость к самопожертвованию во время этой поездки в Токио и последовавшей за этим экскурсии в Симу была мужественной. Это была не просто сдержанность. Это было самообуздание. Она жила только чувствами и мыслями, которые переживал Юити; верила только тому миру, который Юити зрел своими очами, и упреждала себя против того, чтобы ее желания хоть в малейшей степени извратили его мироощущение. Ей потребовалось долгое и трудное ученичество, прежде чем она смогла придать почти одинаковый смысл как осквернению надежды, так и осквернению отчаяния.

Тем не менее за время длительного перерыва в общении у них накопилось много всякой всячины, чтобы поговорить. Госпожа Кабураги рассказала про недавний фестиваль «Гион»; Юити поведал историю о страшноватом вояже на яхте господина Кавады вместе с господином Сюнсукэ Хиноки.

— Господин Хиноки уже знает об этом письме?

— Нет, а зачем ему знать?

— Ну, ведь ты, кажется, обо всем советуешься с ним.

— Вряд ли я признаюсь ему в этих делах. — Юити пожалел о своих утайках и продолжил: — Господин Хиноки ничего не знает об этом.

— Не думаю, что так. В старые времена этот старик был большим охотником за женщинами. И странно, что все эти женщины сбегали от него.

Вечерняя заря потухла. Подул легкий ветерок. И хотя солнце уже скрылось, вода все еще блестела, освещая самые отдаленные горы, выдавая присутствие моря. Тени на поверхности воды вблизи островов были глубокими, оливково-зелеными. Эти тени контрастировали с морем, все еще сияющим отраженным светом. Двое поднялись и пошли на ужин.

 

Гостиница располагалась далеко от поселка, и после ужина им заняться было совершенно нечем. Они крутили пластинки, перелистывали подшивки фотографических журналов. Внимательно читали туристические буклеты авиалиний и отелей. Графиня опустилась до роли нянечки, возилась с Юити как с ребенком, который все не укладывается в постель, хоть ему и нечем развлечься.

Госпожа Кабураги поняла, что высокомерие победителя, которое давно рисовалось ее воображению, обернулось не чем иным, как детскими причудами. Однако от этого открытия в ее душе не возникло ни отвращения, ни разочарования. Поскольку она поняла, что безмятежное настроение Юити, его одинокое удовольствие от бдения допоздна, его особенная веселость от ничегонеделания всецело основывались на осознании того, что она была рядом с ним.

Спустя некоторое время зевота стала одолевать Юити.

— Что, скоро в постельку? — с неохотой промямлил он.

— Я засыпаю. Глаза слипаются.

Однако когда они вошли в спальню, у засыпающей госпожи Кабураги развязался язык. Она болтала совершенно свободно. И даже когда их головы упали на подушки на раздельных кроватях и была погашена лампа на маленьком столике между ними, она, радостная и возбужденная, еще больше дала волю языку. Болтовня ее была простодушной, безвредной и бестолковой. Юити поддакивал в темноте все реже и реже. Наконец он совсем замолчал. Вместо ответов он блаженно посапывал во сне. Госпожа Кабураги тоже замолчала. Более тридцати минут она вслушивалась в чистое размеренное дыхание юноши. Глаза ее были широко открыты, сон не шел. Она включила лампу. Взяла книжку с ночного столика. Вздрогнула от шороха постельных принадлежностей. Посмотрела на соседнюю кровать. Это ворочался во сне Юити.

По правде сказать, госпожа Кабураги поджидала этого самого мгновения. Она уже устала ждать, успела разочароваться в ожиданиях, а взор ее влекло в эту сторону, будто магнитную стрелку на север, и даже после странного подглядывания украдкой, когда стало очевидно, что ее ожидание напрасно, она все же продолжала ждать, ждать и ждать. Тогда как Юити, найдя единственного человека в мире, с которым он мог позволить себе расслабиться, единственную захотевшую поговорить с ним женщину, от удовольствия вытянул свои уставшие члены и заснул с абсолютным доверием к ней. Он повернулся. Несмотря на то что он спал обнаженным, ему было жарко, поэтому он откинул с груди покрывало. Его спящее лицо с выгравированными глубокими тенями от ресниц и свободно вздымающаяся грудь, освещенные лампой у изголовья, казались барельефом старинной чеканной монеты.

Госпожа Кабураги поменяла свои мечты. Если быть более точным, она перешла от субъекта мечты к объекту мечты. Эта тонкая подвижка в ее фантазиях, как если бы она пересела с одного стула на другой, это маленькое бессознательное изменение в положении подвинуло ее к тому, чтобы отказаться от ожидания. Она перебралась к соседней кровати, словно переплывающая поток змейка. Ее руки и локти дрожали, когда она поддерживала свое изгибающееся в ночной рубашке тело. Ее губы приблизились к лицу спящего юноши. Госпожа Кабураги зажмурила глаза. Губы ее видели отчетливо.

Сон Эндимиона был глубоким. Молодой человек не знал, кто заслонил свет у его изголовья, и не ведал, что за жаркая бессонная ночь нависает над ним. Он даже не замечал, как распустившиеся волосы женщины щекотали его щеки. Только его несказанно красивые губы слегка приоткрылись, обнажив сияющий ряд зубов.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 157;