СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ: ЧАЙ С РИСОМ 26 страница



Быстрым шагом Юити пошел один по летней улице. Никто за ним не бросился. В уголках его рта подрагивала улыбка. Он шел, едва сдерживая смех. Его переполняло горделивое ликование. Он понял, как радость от благодеяния делает человека гордым. Когда это начинает льстить твоему сердцу, тогда понимаешь, что никакое зло не может перещеголять лицемерие. Он вкусил это чувство и был несказанно счастлив. Благодаря только что разыгранному спектаклю тяжесть упала с плеч юноши. Кажется, за какой-то час у него отлегло на душе. Для полноты своей радости он решил сделать бессмысленные и никчемные покупки. Юити заглянул в маленький магазинчик канцелярских товаров и прикупил самую дешевенькую целлулоидную точилку для карандашей и перо для ручки.

 

Глава двадцать девятая

DEUS EX MACHINA[97]

 

Юити оставался совершенно бездеятельным. Его хладнокровие в этот кризисный период было ни с чем не сравнимым. Это спокойствие, проистекавшее из глубины его одиночества, вводило в заблуждение всех домашних, которые как будто решили, что анонимное письмо было фальшивкой. Настолько безмятежным был Юити!

Он провел эти дни с невозмутимым спокойствием, разговаривал немного. Юноша стоял на развалинах самого себя, сохраняя выдержку канатоходца; обстоятельно вчитывался в утренние газеты или предавался дневной дреме. За день до этого семейство потеряло всякое мужество перед лицом проблемы. Казалось, что они только и думают о том, как избежать этой темы. Кроме того, эта тема не была достаточно «изящной» для семейных разговоров.

От госпожи Кабураги пришла ответная телеграмма. В ней сообщалось, что она прибывает в Токио скорым поездом «Хато»[98] в восемь тридцать вечера. Юити поехал встречать ее на токийский вокзал.

Госпожа Кабураги, сошедшая с поезда с одним дорожным чемоданчиком в руках, сразу заприметила одинокую фигуру Юити в студенческой фуражке и голубенькой рубашке с закатанными по локоть рукавами. По безучастной улыбке на его лице она быстрей, чем его родная матушка, догадалась о терзаниях этого молодого человека. Возможно, что она никогда не жаждала видеть Юити с таким выражением лица, за которым скрывались бы его страдания. Она стремительно зашагала ему навстречу в своих туфельках на высоких каблуках. Юити тоже поспешил к ней. Не глядя ей в глаза, он выхватил у нее чемоданчик. Она запыхалась. Как прежде, он почувствовал на себе ее пылкий взгляд.

— Давненько! Что случилось?

— После поговорим, без суеты.

— Ладно. Будь спокоен! Я ведь уже с тобой.

В глазах ее, когда она произносила эти слова, была неустрашимая и необоримая сила. Юити цеплялся за женщину, которую однажды с легкостью заставил стать перед собой на колени. И вот теперь в его беспомощной улыбке она прочитывала пережитое им лишение. Как только она поняла, что он страдает не из-за нее, то невероятно расхрабрилась, но в то же время огорчилась.

— Где вы остановились?

— Я дала телеграмму в гостиницу. Это тот особняк, где когда-то жила наша семья.

Они были весьма удивлены, когда вошли в эту гостиницу. Для госпожи Кабураги предупредительный домовладелец из лучших побуждений приготовил на втором этаже флигеля комнату в европейском стиле — именно в этой комнате она когда-то застигла Юити и своего мужа.

 

Поприветствовать их пришел хозяин гостиницы. Этот старомодный и угодливый мужчина не забывал по своей старинной привычке обращаться с госпожой Кабураги так, будто она до сих пор была графиней. Он понимал всю неловкость отношений между ним, хозяином, и ею, гостьей, и конфузился оттого, что в некотором смысле реквизировал апартаменты в отсутствие госпожи, и так расхваливал гостиницу, будто это был ее дом, а он всего лишь гость. Он ползал вдоль стен, будто ящерица.

— Здесь такая великолепная меблировка, что мы позволили себе воспользоваться ею в таком виде, как она была. Все гости наши отмечают, что они никогда не видели такой подлинной изысканной мебели. Прошу прощения, мы поменяли на стенах обои. В их мягких тонах эта колонна из красного дерева невыразимо красива в своем блеске…

— Помнится, что здесь был дворецкий.

— Да, знаете ли, я слышал…

Госпожа Кабураги не выдвинула никаких возражений против того, чтобы принять эту комнату. Когда управляющий удалился, она поднялась со стула и вновь тщательно оглядела старомодную комнату, которая казалась тесной из-за кровати с натянутой белой москитной сеткой. Это была все та же комната, куда она когда-то заглянула украдкой и сбежала из дому, и вот спустя полгода вернулась. Она была не из той породы людей, что во всем видят случайные зловещие совпадения. Вдобавок в комнате переклеили обои.

— Жарко. Если хочешь, то прими душ…

На это предложение Юити открыл дверцы продолговатого книгохранилища, размером три татами, и включил свет. Все книги были убраны. Вместо них его глазам предстала кафельная плитка чистейшей белизны. Книгохранилище было перестроено в купальню вполне подходящего размера.

В то время как путешествующие после долгой разлуки с родными местами предаются вначале старым воспоминаниям, госпожа Кабураги была поглощена невыразимыми мучениями Юити — они будто были скопированы с ее собственных страданий. Она не заметила произошедших в нем изменений. Он выглядел точно ребенок, погруженный в свои горести, не знающий, куда приткнуться в этом мире. Она не догадывалась, что он любуется своими терзаниями.

Юити пошел в душ. Послышался шум льющейся воды. Госпожа Кабураги тоже не стала терпеть жару, завела руки за спину, расстегнула несколько маленьких пуговичек и ослабила корсаж. Ее плечи, по-прежнему гладкие, обнажились наполовину. Она не стала включать электрический вентилятор из нелюбви к ним; достала из чемоданчика серебряный киотский веер и стала обмахиваться.

Она думала: «Какое жестокое сравнение — его печаль и счастье моего возвращения! Его чувства и мои чувства — это как цветы и листья на сакуре, которые не могут встретиться друг с другом!»

На оконное стекло налетел мотылек. Ей стало понятно удушливое нетерпение больших ночных бабочек, осыпающих пыльцу со своих крыльев. «Что поделаешь, я чувствую себя так, как чувствую. По крайней мере, мое чувство счастья может подбодрить его».

Госпожа Кабураги посмотрела на диван в стиле рококо, на котором она частенько сиживала с мужем. Просто сидели — ничего более. Их кимоно даже краешком не соприкасались; между ними всегда была установленная дистанция. Вдруг в ее глазах возникло чудовищное видение — ее муж и Юити обнимаются. У нее похолодели плечи.

То, что она увидела по случайности в щелку, без сомнения, было вполне невинно. Вот если бы она стала свидетелем их обоюдного всецелого счастья в тот момент, когда ее не бывает! Вероятно, что именно такие дерзостные желания частенько приводят к злополучным последствиям…

Сейчас госпожа Кабураги осталась наедине с Юити в этой самой комнате. Она заняла то место, где было возможно счастье. Вместо счастья была она. Ее по-настоящему проницательный ум быстро очнулся в самоочевидной истине, что здесь не было никакой возможности для ее счастья и что Юити никогда не полюбит женщину.

Неожиданно она вновь завела руки за спину и застегнула все пуговички на корсаже, как будто ей стало зябко. Она поняла, что ее кокетство было напрасным. В старые времена, если у нее сзади была расстегнута хотя бы одна пуговица, то это означало, что рядом присутствует мужчина, готовый с радостью застегнуть ее. Если бы сейчас кто-нибудь из ее мужчин, с которыми она прежде водила знакомство, увидел ее скромность, то он не поверил бы своим глазам.

Юити вышел из душа, причесывая волосы. Его влажное и сияющее юношеское лицо напомнило госпоже Кабураги о той кофейне, где она увидела Кёко, когда лицо Юити было мокрым от внезапного дождя.

Чтобы избавиться от нахлынувших воспоминаний, она воскликнула экзальтированным тоном:

— Ну ладно, рассказывай скорей! Ты вызвал меня в Токио, а я до сих пор ничего не знаю.

 

Юити в общих чертах рассказал о том, что случилось, и попросил о помощи. Она быстро схватила суть проблемы, из чего следовало, что от нее требовались неотложные меры, чтобы каким-то образом поколебать достоверность этого письма. Госпожа Кабураги сразу же приняла отважное решение — она твердо пообещала нанести завтра короткий визит в дом Минами. И выпроводила Юити. Ее более или менее заинтриговала вся эта история. Врожденный дух аристократизма и дух проституции органично уживались в ее самобытном характере.

На следующее утро в десять часов семья Минами привечала нежданную гостью. Ее проводили в гостиную на втором этаже. Вышла мать Юити. Госпожа Кабураги сказала, что хотела бы повидать также Ясуко. Только Юити оставался в своем кабинете, чтобы не мешать им, как бы по просьбе самой гостьи.

Госпожа Кабураги в фиолетовом платье, несколько полноватая, была улыбчива, так спокойна и предупредительна, что бедная матушка Юити, перепуганная оттого, что ей придется снова выслушивать дурные слухи, поникла духом.

— Прошу извинить, нельзя ли вентилятор… — сказала гостья.

Ей подали ручной веер. Лениво обмахиваясь веером, она поглядывала на Ясуко. Со времени прошлогоднего бала обе женщины оказались лицом к лицу впервые. «Это же естественно, если бы я приревновала к ней», — подумала госпожа Кабураги. Ее сердце, однако, ожесточилось, и, возможно, поэтому она питала к этой молодой красивой женщине только презрение.

— Меня вызвал телеграммой Ютян. Вчера вечером я все разузнала об этом странном письме. Вот почему я приехала к вам сюда спозаранку. Из письма стало ясно, что это касается также господина Кабураги.

Вдова Минами поникла головой и молчала. Ясуко подняла до сих пор опущенные глаза и прямо посмотрела на госпожу Кабураги. Затем она повернулась к свекрови и едва слышным, но твердым голосом сказала:

— Я, пожалуй, пойду, не буду вам мешать…

Свекровь, испугавшись, что останется одна, перебила ее:

— Но госпожа Кабураги специально приехала поговорить с нами обеими!

— Да, однако я уже ничего не хочу знать про это письмо.

— Я бы тоже не хотела. Но как бы ты не раскаялась после в том, что не захотела узнать то, что тебе следовало бы знать.

В том, как обе женщины подбирали правильные слова и ходили вокруг да около одного ужасного словечка, была такая ирония!

Госпожа Кабураги впервые вмешалась в их разговор:

— А почему, Ясуко-сан?

Ясуко почувствовала, что она и госпожа Кабураги сейчас начнут состязаться в силе воли.

— Ну, просто у меня нет никаких соображений по поводу этого письма.

От такого резкого ответа госпожа Кабураги поджала губы. «Ага, она принимает меня за врага и подстрекает на драку», — подумала она, теряя терпение. Она задавила в себе всякое желание помочь этой молодой, ограниченной женщине раскрыть глаза на то, что она тоже на стороне Юити. Она вышла из своего амплуа и бесцеремонно выпалила все, что было можно.

— Я хочу, чтобы вы непременно выслушали меня. И то, что я скажу вам, будет лестно услышать. Кое-кто, возможно, сочтет это дурным.

— Ну же, поскорей говорите, а то я уже вся истерзалась, — вымолвила мать Юити.

Ясуко так и не поднялась с места.

— Ютян знает, что у него, кроме меня, нет свидетеля, который мог бы сказать, что это письмо беспочвенно, поэтому он телеграфировал мне. Я должна признаться, хоть это будет огорчительно для вас. Однако я думаю, что мое признание даст вам кое-какое облегчение после этого лживого и бесчестного письма. — Голос госпожи Кабураги осекся, но затем она продолжила с удивительной пылкостью: — Мы с Ютяном уже давно встречаемся!

Жалкая мамаша посмотрела на невестку. Этот новый удар почти лишил ее чувств. Чуть погодя она успокоилась и спросила:

— И в последнее время тоже? Так вы же были в Киото с весны…

— Когда мой муж потерял работу, он уже подозревал, что между мной и Юити что-то происходит. Поэтому он насильно потащил меня в Киото. Ну, так я частенько стала наезжать в Токио.

— А что, Юити… — замялась мамаша в поисках слова, но зацепилась наконец за туманное выражение «в дружеских отношениях» и с трудом выговорила: — Юити был в дружеских отношениях только с вами?

— Ну, как вам сказать, — ответила госпожа Кабураги, глядя на Ясуко. — У него, должно быть, и другие женщины водились. Он ведь молод. Ничего тут не поделаешь…

Лицо матушки Юити покраснело; затем она спросила с робостью:

— А эти другие были кто, не мужчины ли?

— Да что вы! — смеясь, воскликнула гостья.

В ней воспрянул аристократический дух. И, смакуя вульгарные словечки, она с удовольствием произнесла:

— Я знаю, по меньшей мере, парочку женщин, которые забеременели от Юити и сделали аборт.

 

Признание госпожи Кабураги, откровенное и без излишней цветистости, имело ужасающие последствия. Это наглое признание, сделанное перед лицом жены и матери, было гораздо более подходящим и правдоподобным в этих обстоятельствах, чем плаксивое признание, рассчитанное на то, чтобы вызвать слезы у слушателя.

Вдова Минами была в таком замешательстве, что это стало невыносимо и для сердца, и для ума. Впервые в жизни ее представления о женской скромности были атакованы еще в том самом «вульгарном» баре. Этот болевой шок парализовал ее волю. И все эти умопомрачительные события, о которых поведала госпожа Кабураги, сейчас виделись ей уже естественными.

Вдова прибегла, прежде всего, к своей расчетливости, чтобы собраться с духом. К ней заново воротились все ее устойчивые идеи фикс.

«А ведь не врет. Немыслимо, чтобы женщина стала признаваться в любовных романах, которых не заводила с незнамо сколькими мужчинами, — вот лучшее доказательство ее правдивости. Однако никогда не знаешь, на что может пойти женщина ради того, чтобы спасти своего мужчину. Стало быть, это даже очень возможно, чтобы такая женщина, как бывшая графиня, отправилась в дом матери и жены с вульгарными откровениями».

В суждениях вдовы заключалось примечательное логическое противоречие. Говоря «мужчина» и «женщина», она уже предполагала, что они само собой находятся в любовных отношениях.

Будь она старомодной женщиной, она бы закрыла глаза на подобные романы между замужней женщиной и женатым мужчиной и заткнула бы свои уши. Сейчас, однако, когда она отнеслась одобрительно к признанию госпожи Кабураги, она страшно растерялась, оказавшись на развалинах своих моральных устоев. И более того. Она была перепугана тем, что ей всей душой хотелось верить в признание госпожи Кабураги и покончить с письмом, разорвав его в клочья. И при этом она, наоборот, упорно жаждала свидетельств, подтверждающих это письмо.

— Ну, я же видела фотокарточку! Мне до сих пор дурно, когда вспоминаю тот омерзительный ресторан и того невоспитанного официанта, который дорожит фотокарточкой Юити.

— Юити рассказал мне и об этом. Дело вот в чем. Несколько его университетских товарищей, имеющих такого рода склонности, докучали ему просьбой, чтобы Ютян подарил им свою фотокарточку, ну вот он и сделал несколько штук. И вероятно, вот так фотокарточки разошлись по рукам. Скорей из любопытства Ютян побывал вместе с друзьями в этих заведениях. Там он отверг приставания одного назойливого мужчины, который расквитался с ним вот этим письмом.

— Ну почему же Юити не рассказал эту историю мне, своей матери?

— Я полагаю, что он был напуган.

— Я плохая мать! Это точно… Уж простите меня за один нескромный вопрос. Учитывая сказанное вами, значит ли это, что между Юити и господином Кабураги тоже ничего не было?

Госпожа Кабураги предвидела этот вопрос. Тем не менее ей нужно было постараться, чтобы сохранить спокойствие. Она видела это. И то, что она видела, была не фотография. Это невольно ранило госпожу Кабураги вопреки ее стараниям. Она вовсе не стыдилась врать, но ей было горестно предавать то пылкое притворство, которое она создавала в своей жизни с тех пор, как стала очевидцем того зрелища, — то есть ту пылкость чувств, откуда черпались силы для ее лжесвидетельства. Сейчас она выглядела героиней, но сама она отвергала эту героическую позу.

— Эти разговоры… Представить невозможно!

Все это время Ясуко сидела молча, склонив голову. Госпоже Кабураги было неприятно, что она не проронила ни слова. Дело в том, что в этом положении у Ясуко была самая честная реакция. Правдивость свидетельских показаний госпожи Кабураги не вызывала вопросов. Но что за непостижимые отношения были между ее мужем и этой женщиной?

Ясуко ждала своего времени до конца разговора и подыскивала вопрос, который мог бы сбить с толку госпожу Кабураги.

— Мне показалось очень странным, что гардероб Юити постоянно пополняется.

— А, вот что! — произнесла госпожа Кабураги. — Тут нет ничего особенного. Это я сшила ему. Если вы хотите, я приведу портного. Я работаю, и мне нравится делать подобные подарки тем, кого люблю.

— Вы работаете?

Глаза у госпожи Минами округлились. Это было немыслимо, чтобы такая женщина, олицетворение расточительства, еще и работала!

Госпожа Кабураги поспешно призналась:

— После того как я уехала в Киото, я начала работать брокером импортных автомобилей. А недавно стала независимым брокером.

Только здесь она не лгала. За последнее время госпожа Кабураги приобрела коммерческую сноровку, покупая импортные автомобили за 1 300 000 иен и перепродавая их за 1 500 000 иен.

Ясуко забеспокоилась о ребенке и поднялась с места. Мать Юити, которая до сих пор хорохорилась в присутствии невестки, упала духом. Она не знала, что за женщина сидит напротив нее — враг или друг? Ни к кому не обращаясь, вдова Минами задавалась вслух вопросом:

— Ума не приложу, что же мне делать? Я больше волнуюсь за невестку, чем за себя…

Госпожа Кабураги заговорила холодно и невозмутимо:

— Я пришла сюда сегодня, чтобы разрешить одно дело. Считаю, что вам и Ясуко было бы лучше узнать правду, нежели жить с этим письмом на душе. Я и Юити собираемся в путешествие на два или три дня. Между нами нет никаких серьезных любовных отношений, так что Ясуко не нужно ни о чем тревожиться.

Госпожа Минами склонила голову перед определенностью этого высокомерного благоразумия. В любом случае было трудно оспорить благородство госпожи Кабураги. Вдова отказалась от своих материнских привилегий. Ее интуиция подсказывала ей, что в этой женщине было больше материнской заботливости, чем в ней самой, и она не обманывалась. Она не заметила, что ее напутствие прозвучало комично:

— Умоляю вас, поберегите Юити!

 

Ясуко склонилась над спящей Кэйко. В последние дни ее мир рухнул с грохотом и разбился вдребезги. И как всякая мать, инстинктивно прикрывающая во время землетрясения дитя собственным телом, она постоянно молилась о том, как оградить ребенка от катастрофы и погибели. Ясуко теряла почву под ногами. Она была как одинокий обезлюдевший остров, разъедаемый со всех сторон бурными океанскими волнами.

Она почти не чувствовала унижения; над ней нависло нечто огромное и сложное, пуще позора. От боли у нее сперло дыхание… После происшествия с подметным письмом Ясуко еще сохраняла душевное равновесие, когда решила не верить содержанию этого письма, и вот теперь эта боль стала разрушительной… Пока она слушала откровенные признания госпожи Кабураги, в ней, в сокровенной глубине ее души, несомненно, происходила какая-то метаморфоза, но сама она не догадывалась об этом преображении.

Ясуко слышала голоса свекрови и гостьи, когда спускалась по лестнице. Она подумала, что госпожа Кабураги уже уходит, и пошла вниз, чтобы попрощаться с ней. Визитерша еще не собиралась уходить. Она услышала голос свекрови и заметила сквозь бамбуковые шторы, как гостью провели в кабинет Юити. «Она шастает по моему дому, как у себя», — фыркнула Ясуко.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 208; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!