СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ: ЧАЙ С РИСОМ 21 страница



Великое зло, очевидно, черпает силы только в беспричинных желаниях, только в бесцельных желаниях. Почему? Любовь с целью деторождения, эгоизм с целью распределения прибыли, революционная страсть рабочего класса с целью достижения коммунизма — это ценности всякого контролируемого общества.

Юити не любил женщин, но женщина родила для него ребенка. В тот момент он увидел уродство не самого желания Ясуко, а бесцельность желания в жизни вообще. Пролетариат тоже, видимо, был порождением подобного рода желания, что он сам навряд ли осознавал. Юити пришел к этой новой концепции желания, изучая экономические дисциплины.

Точка зрения Юити на жизнь не была отмечена юношеским нетерпением в разрешении вопросов. Когда он смотрел на противоречия и уродства общества, у него возникало странное побуждение занять место в их ряду. Он смешивал свои инстинкты с беспредметными желаниями и хотел бы иметь больше разнообразных благ от этого фабриканта. Если бы Сюнсукэ прознал о его желаниях, то он бы не отвел глаза при мысли, что Юити стал заложником тривиальных амбиций. Так много веков назад красавец Алкивиад, избалованный любовью, вступил на тот же путь тщеславного героя. Вот и Юити тоже стал задумываться о выгодах, которые он мог бы поиметь от хорошего отношения к Каваде.

 

Лето вступило в свои права. В течение неполного месяца малютка только и делала, что спала, хныкала и сосала, причмокивая. Ее отец, однако, не утомлялся от созерцания этой монотонной повседневности; однажды, увлеченный ребяческим любопытством, он попытался насильно разжать ее махонький кулачок, чтобы взглянуть на катышки очесов, свалявшихся в ее ладонях со дня рождения, за что тотчас получил нагоняй от матери малютки.

Мать тоже не могла налюбоваться плодом своих желаний; здоровье ее быстро пошло на поправку, и всякие болезненные симптомы, беспокоившие Ясуко до родов, исчезли без следа. На плечи Юити свалилось домашнее хозяйство, и счастье его было почти что совершенным.

Накануне выписки Ясуко из госпиталя — это было на седьмой день после рождения ребенка — родные прислали церемониальную одежду к обряду наречения девочки Кэйко. На этой одежде из алого газового крепдешина была вышита золотой нитью трава окзалис — герб дома Минами. На розовом поясе и парчовом кошельке также был вышит этот герб. Все эти подарки были только прелюдией. От друзей и родственников они получили красные и белые шелка. Получили детские принадлежности. Серебряные ложки с выгравированным гербом. Кэйко в буквальном смысле слова была завалена этими серебряными ложечками. Подарили куклу из Киото в стеклянной коробке вместе с детской одеждой, куколками Императорского дворца и детским шерстяным одеяльцем.

Однажды из универмага доставили большую темно-красную детскую коляску. Матушка Юити была поражена таким поистине прекрасным подарком.

— А на этот раз кто расщедрился? — спросила мать. — Опять я узнаю последней…

Юити взглянул на имя отправителя. Это был Яитиро Кавада.

Когда Юити увидел эту коляску у бокового входа в дом, куда он пришел на призыв матери, то в его голове внезапно воскресло одно неприятное воспоминание. Это была точная копия той самой детской коляски, на которую Ясуко засмотрелась в отцовском универмаге на четвертом этаже, куда они зашли сразу после того, как ей поставили диагноз беременность.

Из-за этого подарка Юити пришлось в общих чертах, не касаясь личностей, рассказать матери и жене о своем давнем знакомстве с Яитиро Кавадой. Из его слов мать только и поняла, что Кавада был учеником Сюнсукэ, и это снова порадовало ее тем, что сына привечают в высшем обществе. И вот, когда в конце первой недели лета от Кавады пришло приглашение навестить его загородный дом на побережье Хаяма-Иссики, мать настояла на том, чтобы он непременно поехал туда.

— Передавай наилучшие пожелания от своей жены и всей нашей семьи, хорошо? — наказывала матушка из присущего ей чувства долга и всучивала своему сыну сладости для хозяина в знак благодарности.

Загородный дом Кавады не был таким просторным, как прилегающий сад, размером около двухсот цубо. Юити прибыл туда в три часа пополудни и удивился, когда узнал в старом человеке на застекленной веранде Сюнсукэ — он сидел на стуле лицом к Каваде. Вытирая пот, с улыбкой на лице Юити приблизился к мужчинам, сидящим на обдуваемой морским ветерком веранде.

В обществе Кавада сдерживал свою избыточную эмоциональность. Он говорил задумчиво, не глядя в глаза Юити. Когда же Сюнсукэ пошутил над узелком со сладостями и пожеланиями от матери Юити, все трое мужчин наконец расслабились. И все стало как прежде.

Юити обратил внимание на расставленные на шахматной доске фигуры, на стакан с холодной водой. На доске стояли два короля, две королевы, епископы, всадники, сторожевые башни и солдаты.

Хозяин спросил, будут ли они играть в шахматы. Этой игре Сюнсукэ научился благодаря Каваде. Юити не умел играть. Тогда Кавада предложил поскорее отправиться на море, пока благоприятствует ветерок. Сюнсукэ пообещал, коль уж приедет Юити, сходить под парусами на яхте Кавады в бухту Дзуси-Абудзуру.

Кавада в простенькой желтой рубахе выглядел по-молодецки. Даже стареющий Сюнсукэ в белой сорочке прицепил на шею галстук-бабочку. Юити снял пропотевшую рубаху и переоделся в желтую рубаху «алоха».

Втроем в машине они поехали в гавань. Яхта Кавады — морская лошадка номер пять — называлась «Ипполит». Кавада, разумеется, не упоминал этого имени прежде времени, желая произвести впечатление на гостей. Сюнсукэ и Юити были очарованы. Рядом стояли на рейде яхта «Гомэннасай» — «Excuse», принадлежащая одному американцу, и яхта «Номо» — «Drink».

На небе плыли облака, но послеобеденное солнце палило нещадно. На побережье Дзуси с другой стороны моря были видны толпы отдыхающих в этот воскресный день. Куда бы ни глянул Юити, кругом были приметы лета. Сияющий бетонный откос яхтовой гавани спускался прямо под воду. Это место сплошь было покрыто склизким мхом с бессчетными наполовину окаменевшими ракушками и мельчайшими пузырьками. В маленькой бухточке у низенького волнолома шумные океанские волны не поднимались, за исключением тех нескольких, которых и волнами-то назвать нельзя, выше зыби. Гладь вспучилась, качнула многочисленные мачты и нежно хлюпнула о корпуса стоящих на якоре лодок; море зарябило солнечными бликами. Юити скинул с себя одежду, остался в одних купальных трусиках. Вошел в воду по бедра и оттолкнул «Ипполита». Слабый ветерок, не ощущавшийся на берегу, ударил ему прямо в лицо, когда он вошел в море.

Яхта вышла из гавани. Кавада с помощью Юити опустил в воду тяжелый оцинкованный железный выдвижной киль по оси лодки. Кавада был заядлым яхтсменом. Когда он управлял парусами, лицо его дергалось из-за невралгии больше, чем обычно; приглашенные пассажиры даже боялись, что крепко стиснутая в его зубах трубка вот-вот упадет в море. Трубка не выпадала изо рта. Яхта пошла в западном направлении, держа курс на остров Эносима. Над западной окраиной неба проплывал величественный облачный пейзаж. Стрелы солнечных лучей пронзали облака, как на картинах древних сражений. В воображении Сюнсукэ — высокоодаренном, но чуждом естественности — рисовались трупы воинов, лежащих вповалку в темно-синей океанской зыби.

— Юити изменился, — произнес Сюнсукэ.

— Вовсе нет, — отвечал Кавада. — Было бы лучше, если бы изменился. Такой же, как прежде. Он из тех, с кем не расслабишься, пока с ним не выйдешь в море или еще куда-нибудь. Как-то раз, это было в сезон дождей, я обедал с ним в «Императорском отеле». Потом мы пили в баре, туда в сопровождении иностранца вошел красивый мальчик, на котором была одежда точь-в-точь как у Юити. От галстука до костюма… Я присмотрелся хорошенько… Даже носочки у них были одинаковыми. Ютян и этот миленький мальчик поприветствовали друг друга глазами; было понятно, что они страшно смущены… Эй, Ютян, ветер изменился! Разверни парус вон туда! Вот так… Однако наихудшее случилось попозже — между мной и этим незнакомым иностранцем. После того как мы переглянулись с ним, мы уже не могли делать вид, что не замечаем друг друга. В тот день Юити был одет не по моему вкусу, но он очень хотел одеться именно так, поэтому мне ничего не оставалось, как согласиться, чтобы он нарядился в пошитый на американский манер костюм и галстук. У меня сложилось такое впечатление, что Юити и этот красивый мальчик словно бы сговорились выйти вдвоем в одинаковых костюмах. Весьма странный случай, не правда ли? Да вот невезение, они столкнулись друг с другом, когда дефилировали со своими патронами. А вы знаете, это своего рода признание в том, что между Юити и этим мальчуганом были любовные делишки. У этого красивого паренька лицо было беленьким, и выглядел он на удивление юно. Чистота его глаз, обаяние улыбки придавали его красоте такую силу жизнелюбия! Я, как вам известно, человек ревнивый, весь тот вечер пребывал в скверном настроении. В конце концов он все же изменил мне с тем мальчиком прямо на моих глазах! Ютян, вероятно, догадывался, что его оправдания еще больше навредят ему, поэтому сидел тихо-претихо, как камень. Первое время я негодовал, заваливал его попреками, но в конце концов сдался и стал заискивать перед ним. Ну, как всегда одно и то же с неизменным результатом! Я порой на работе побаиваюсь, какими глазами будут смотреть на меня люди, боюсь всех этих пересудов, если все вылезет наружу. Вы понимаете, сэнсэй, о чем я говорю? Если такой промышленник, как я, с огромной фирмой, тремя заводами, шестью тысячами акционеров, пятью тысячами служащих, с производительностью шесть тысяч только грузовиков в год, — если такой человек, как я, способный управлять всей этой махиной, оказался бы в своей частной жизни под влиянием женщины, то окружающие запросто поняли бы меня. Однако если бы они узнали, что мной понукает какой-то двадцатидвух- или двадцатитрехлетний студент, то этот мир поднял бы меня на смех. Мы не стыдимся своей аморальности. Мы боимся, что над нами будут насмехаться. Окажись президент автомобильной компании гомосексуалистом, в прошлые времена к этому отнеслись бы снисходительно, а в наши дни это вызывает насмешки так же, как если бы миллионер стибрил что-нибудь в магазине или несравненный красавец невзначай подпустил тухлого ветерка. Когда человека высмеивают в определенных рамках, то это можно считать проявлением любви к нему. Когда же насмешка выходит за эти рамки, то это уже ни для кого не простительно. А знаете ли вы, сэнсэй, почему третий президент германской сталелитейной компании Круппа совершил самоубийство перед Первой мировой войной? Любовь опрокинула все ценности, возобладала над его чувством достоинства и нарушила равновесие, на котором держалось его положение в обществе…

В этой затянувшейся жалобной тираде из уст Кавады с привкусом инструктажа или серьезной лекции Сюнсукэ не находил даже зазора, чтобы вставить словечко или хотя бы поддакнуть. Впрочем, в течение всего этого повествования, изобилующего руинами любви, яхта непрерывно скользила по водам, сохраняя равновесие благодаря искусству Кавады.

Юити растянулся нагишом на носу яхты, напряженно всматриваясь по курсу судна. Зная, что речь идет о нем, Юити продолжал лежать спиной к собеседникам — рассказчику среднего возраста и его стареющему слушателю. Казалось, что солнечные лучи скользили по его глянцевой спине, а все еще не загоревшая мраморная юношеская кожа излучала аромат летней зелени.

Кавада поворачивал «Ипполита» на юг, они приближались к Эносима. За их спинами где-то на севере, в искрящейся перспективе остался городок Камакура, Юити не вникал в разговор между двумя мужчинами, хотя говорили они исключительно о нем.

— В любом случае Юити изменился, — вклинился Сюнсукэ.

— Я бы не сказал. Почему вы так говорите?

— Я не знаю. Все-таки он изменился. Боюсь, что так и есть на самом деле, ну, на мой взгляд.

— Он стал отцом сейчас, однако он все еще ребенок. Он нисколечко не изменился в основе своей.

— Давайте не будем спорить. Вы знаете Юити намного лучше, чем я могу его знать, — сказал Сюнсукэ, тщательно натягивая одеяло из верблюжьей шерсти на свои больные невралгией колени, чтобы защитить их от морского ветра, и тут же ловко переменил тему разговора: — Кстати, меня очень заинтересовало то, что вы сказали сейчас по поводу соотношения аморальности и комичности в человеческих поступках. В настоящее время из нашего воспитания исключили зло, а в прежние времена оно подвергалось доскональному изучению. Метафизика зла умерла, осталась одна только комедийность. Вот такие дела! В этом есть что-то забавное, не правда ли? Чахлый, болезненный комизм… Эта болезнь нарушает баланс жизни. Однако если аморальность будет соблюдать свое достоинство, то равновесие в жизни не поколеблется. Право, эта логика может показаться странной, не так ли? Когда возвышенное дряхлеет, а комическое набирает варварскую мощь, то разве это не свидетельствует о том, что философия современности стала мелкотравчатой?

— Я отнюдь не рассматриваю аморальное как нечто величественное.

— Вы считаете, что зло, этот величайший делитель всего сущего, может быть простым и заурядным? — Сюнсукэ впадал в свой лекторский тон десятилетней давности. — В древней Спарте мальчики не наказывались за ловко совершенную кражу, поскольку считалось, что это развивает в них проворность, необходимую на поле сражения. Один мальчик украл лисицу, однако оплошал и был схвачен. Спрятав лисицу под одежду, он отрицал свой проступок. Лисица прогрызла мальчика до кишок. Тем не менее он продолжал отнекиваться и умер, не закричав от боли. Вы, возможно, сочтете, что эта трогательная история, достойная всякой похвалы, повествует о том, как стойкость духа искупает провинность, а также о возмещении добродетели, потерянной из-за воровства. Вовсе нет. Спартанский мальчик застыдился того, что разоблачение его необычайного порока было низведено к заурядному преступлению, вот и умер. В нравственности спартанцев присутствовало чувство эстетизма, и это не могло быть исключением для Древней Греции. Изысканное злодеяние намного красивей, чем топорная доброта, а следовательно, добродетельней. Древняя мораль отличалась простотой и строгостью, и потому великолепие всегда было на стороне утонченности, а юмор придерживался грубости. В наши дни, однако, мораль отделилась от красоты. Благодаря низменным буржуазным принципам мораль заняла позицию посредственности, так сказать, «золотой середины». Красота стала напыщенной, старомодной и в той же степени возвышенной, как и комичной. И чему отдать предпочтение, это уже не имеет значения в наши дни. Однако, как я говорил раньше, фальшивый модернизм и псевдогуманизм распространяют еретические доктрины украшательства человеческих недостатков. Искусство нового времени, начиная с Дон Кихота, имеет тенденцию к прославлению комедийности. Вы, господин Кавада, как президент автомобильной компании, возможно, не стали бы возражать против вашей гомосексуальности при всем ее комизме, если бы эта комичность была обращена в культ обожания. Короче, что смешно, то и красиво. Чем меньше вы способны сопротивляться своим склонностям при вашем воспитании, тем больше это вызывает радостное ликование в обществе. Прежде ты должен быть сломлен, чтобы затем стать явлением современности, заслуживающим уважения…

— Гуманизм! Гуманизм! — пробормотал Кавада. — Это единственное прибежище, где мы можем спрятаться, это единственная крыша для нашей защиты. И что, разве это так необходимо — протаскивать в человеческую природу извращенность как свидетельство того, что ты сам человек? Все-таки человечество есть человечество… И разве не по-человечески будет поступать так, как поступают все обыкновенные люди, желающие найти подтверждения истины за пределами человеческого — в Боге, в материи, в науке? Вся комичность, вероятно, в том-то и заключается, что мы отстаиваем себя как человечество и с этой же человеческой меркой защищаем свои инстинкты. Однако люди в обществе, которые должны были бы прислушиваться к нам, вовсе не интересуются нами как личностями.

С чуть заметной ухмылкой Сюнсукэ проронил:

— Зато у меня большой интерес к этим персонажам.

— Вы, сэнсэй, особенный случай.

— Да. В конце концов, я обезьянка от искусства.

Раздался громкий плеск воды на носу яхты. Собеседники взглянули в ту сторону. Это нырнул в воду и поплыл Юити, вероятно, потому, что почувствовал себя покинутым, или потому, что ему наскучил их занудный диалог. В зеркально гладком желобе между волнами сверкали мышцы спины и мускулы рук пловца.

Юити нырнул в море не без намерения. В сотне метров по правому борту от яхты показались острова Надзима, чей бесформенный силуэт, различимый с побережья Абудзуру, высился над линией океанского горизонта. Надзима — это продолговатая гряда разбросанных, едва-едва торчащих над поверхностью моря низеньких голых скал. На них не росли деревья, за исключением одинокой приземистой скрученной сосенки. Над водой по центру наиболее высокой скалы вздымались огромные ворота тории[90]; будучи еще недостроенными, они крепились толстыми веревками, которые протянулись от грунта; из-за этого сооружения вид необитаемых островов казался мистическим.

Тотчас из облачной завесы просочились лучи, и тории вместе с мощными канатами вознеслись в солнечном сиянии, играя многозначительными тенями. Строителей нигде не было видно. Не было видно и храма, который должен был бы располагаться за воротами тории. Вследствие чего нельзя было определить, в какую сторону были обращены эти ворота. Они возвышались над морем отрешенно и бесприютно, будто подражая безмолвному поклонению безымянному божеству. В тени они выглядели черными, однако вся акватория окрест блистала от солнца на западной части небосклона.

Юити схватился за первую скалу и вскарабкался на остров. Казалось, что ребяческое любопытство толкало его к тому, чтобы приблизиться к воротам. Он скрылся между двумя скалами и вновь появился на вершине следующей скалы. Когда он подошел к храмовым воротам, изящные скульптурные линии вычертили прекрасный силуэт обнаженного юноши, за спиной которого пламенела западная часть небосклона. Юити оперся одной рукой на ворота, а другую руку взметнул вверх и помахал своим спутникам на яхте.

Кавада подвел «Ипполита» к островам Надзима насколько можно близко, ни разу не чиркнув днищем о подводные камни; остановился в ожидании, пока Юити не вернется на борт.

Сюнсукэ указал на фигуру молодого мужчины у храмовых ворот и произнес:

— А это забавно?

— Нет.

— Что тогда?

— Это красиво. Пусть пугающе, но ничего не поделаешь.

— Ну, если так, господин Кавада, то в чем же заключается юмор?

Кавада чуть склонил свою ни перед чем не склоняющуюся голову:

— Я должен беречь себя от всего смехотворного…

Сюнсукэ рассмеялся, услышав такой ответ. Казалось, что его безудержный смех перелетел через волны и достиг ушей Юити. Юноша промчался вдоль скал и показался на краешке мыса поблизости от яхты.

 

Компания поплыла под парусами до Морито, затем направилась вдоль побережья назад к Абудзуру, где они пересели в автомобиль и поехали на ужин в отель «Кайхин» в Дзуси. Это был маленький летний курорт. До недавнего времени этот курорт, реквизированный государством, целиком заполняли частные судовладельцы из яхт-клубов и американские экскурсанты. С нынешнего лета курорт был освобожден от реквизиции, убрали изгородь, долгое время вызывавшую недовольство, и побережье перед отелем было открыто для публики.

Был вечер, когда они прибыли в отель. На зеленой лужайке в саду было выставлено пять-шесть круглых столиков со стульями. Цветастые пляжные зонтики при каждом столике были сложены и напоминали кипарисы. На побережье было еще скудновато. Громкоговоритель на рекламном киоске жевательной резинки «R…» крикливо разрывался популярной песенкой. В промежутках между рекламой тот же голос с прежним задором повторял объявление о потерявшемся ребенке: «Мы нашли ребенка! Мы нашли ребенка! Мальчика около трех лет с именем Кэндзи на морской фуражке. Просим тех, кто его знает, обращаться в киоск жевательной резинки „R…“ под громкоговорителем!»


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 191; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!