СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ: ЧАЙ С РИСОМ 18 страница



— Да.

— Ты собираешься стать отцом. Это забавно.

Юити не улыбнулся. Он смотрел на тянущиеся вдоль канала запертые ангары судовой компании; на залитый дождем пирс; к нему были привязаны две-три новенькие древесного цвета лодки. Марка этой компании, изображенная белой краской на заржавелых дверях ангара, внушала какое-то смутное чувство ожидания рядом с этой неподвижной прибрежной водой. Будто что-то должно прийти из дальних морей и разрушить это мрачное отражение складских помещений в мутной воде…

— Тебе не страшно?

Его насмешливый тон зацепил гордость самодовольного юноши.

— Нет, мне не страшно.

— Ты робеешь.

— Чего же я должен бояться?

— Много чего. Если бы не боялся, то присутствовал бы при родах Ясуко. Хорошо бы уточнить подлинное лицо твоих фобий. Однако ты не можешь. Всем известно, что ты любишь свою жену.

— Сэнсэй, что вы хотите мне сказать?

— Год назад ты женился, как я тебе советовал. Ты пересилил тогда один из своих страхов, а теперь ты должен, так сказать, собрать урожай этого преодоления… Когда ты женился, то давал клятву. И что, все еще держишь эту клятву самообмана? Правда ли, что ты можешь терзать Ясуко без того, чтобы самому не терзаться? Разве ты не смешиваешь страдание Ясуко и то, что сам чувствуешь и видишь в своей жизни? Не страдаешь из-за иллюзорности супружеской любви?

— Вы все на свете знаете, не так ли? А вы не забыли, что некоторое время назад были так любезны, что поговорили со мной о преждевременных родах, аборте, выкидыше?

— Видно, ты забыл, что я был категорически против этого?

— Это правда… Я поступил так, как вы сказали.

Поезд прибыл в Офуну. Они уставились на затылок высокой статуи Каннон[85] с опущенным взором между двумя горами напротив станции. Она возвышалась над задымленной зеленью деревьев, словно выступала из затушеванных небес. Станция была пустынной.

Едва поезд тронулся, Сюнсукэ быстро и пылко заговорил, будто торопился высказаться до станции Камакура.

— А не думал ли ты о том, чтобы убедиться в своей невиновности собственными глазами? Не хотел ли ты удостовериться своими глазами в том, что твое беспокойство, твои страхи, твое страдание, какими бы они ни были, не имеют оснований? Я не думаю, что ты можешь это сделать. Если бы ты смог, то для тебя началась бы новая жизнь, хотя какой в этом резон?

Юноша гнусаво засмеялся.

— Новая жизнь, говорите?

Он аккуратно подтянул пальчиками стрелки на брюках, скрестил ноги.

— Как я могу посмотреть своими глазами?

— Просто не отходи от Ясуко, пока она беременна.

— Как глупо!

— Это тебе так кажется.

Сюнсукэ убил наповал отвращение этого юноши. Он смотрел пристально, как на раненный стрелой трофей. С его губ моментально сползла эта презрительная, горестная, озадаченная улыбочка.

В то время как другие люди стыдятся своей радости, в их супружеских отношениях стыдились отвращения. Когда Сюнсукэ видел Юити и обнаруживал со всей его прозорливостью, что Ясуко живет в нелюбви с ним, что у них такие отношения, то душа его ликовала.

Юити столкнулся с отвращением лицом к лицу. Было ли это то самое отвращение, которое он смаковал все это время? К Ясуко, к графу Кабураги, к госпоже Кабураги, к Кёко, к Каваде?

За всей деликатностью наставника, навязывающего Юити это восхитительное отвращение, Сюнсукэ скрывал свою невостребованную любовь. Что-то должно завершиться. Что-то должно начаться.

Возможно, что Юити излечится от своего отвращения. И Сюнсукэ тоже…

— В любом случае я поступлю, как того захочу. Никто не будет мне указывать.

— Прекрасно. Это прекрасно.

Поезд приближался к станции Камакура. Когда они вышли из поезда, Юити направился к Каваде. Сюнсукэ пронзило щемящее чувство. Он пробормотал холодно:

— Ты все-таки не сможешь…

С этими словами у него отлегло от сердца.

 

Глава двадцать пятая

ПЕРЕМЕНА В ЖИЗНИ

 

Еще долго слова Сюнсукэ тяготили сердце Юити. Он пытался отвязаться от них. И чем сильней он старался забыть их, тем назойливей эти слова маячили перед его глазами.

Весенние дожди никак не прекращались, прошел срок для родов у Ясуко. Четыре дня с ожидаемой даты. Беременность Ясуко протекала благополучно, но на последней стадии проявились тревожные симптомы.

Давление у нее было сто пятьдесят, ноги немного отекли. Повышенное давление и водяночная опухоль во время беременности свидетельствует об обычном продромальном синдроме интоксикации.

После полудня тридцатого июня начались первые предродовые схватки. В ночь на первое июля через каждые пятнадцать минут у нее случались приступы боли; давление зашкаливало за сто девяносто; и хуже того, доктор опасался, что пронзительные головные боли, на которые она жаловалась, могут быть предвестниками эклампсии[86]

Лечащий доктор, заведующий гинекологическим отделением, накануне отправил Ясуко в госпиталь при своем колледже, и, хотя предродовые боли у нее продолжались еще на протяжении двух дней, она не могла разрешиться от бремени. Когда обследовали причину задержки, то выяснилось, что угол наклона лобковой кости у Ясуко меньше, чем у других женщин. Таким образом, было принято решение во время родов использовать хирургические щипцы, и непременно в присутствии заведующего гинекологическим отделением.

Второй день июля знаменовался предвестием середины лета, заявлявшим о себе в этот сезон дождей только изредка. Ранним утром заехала на автомобиле мать Ясуко, чтобы по его просьбе отвезти Юити в госпиталь. Обе сватьи церемонно раскланивались. Мать Юити тоже захотела сопровождать их, но затем отказалась, объяснив, что из-за болезни почек она будет доставлять остальным еще больше хлопот. Мать Ясуко была здоровой полноватой женщиной средних лет. Даже когда они сели в машину, она продолжала подтрунивать над Юити со свойственными ей грубоватыми замашками:

— Если верить словам Ясуко, ты идеальный супруг, но у меня-то глаз наметанный! Была бы я молода, ни за что не оставила бы тебя одного, будь у тебя жена или нет. Сколько суеты вокруг тебя! Позволь мне попросить тебя кое о чем. Если обманываешь Ясуко, то делай это по-умному. Когда обман нескладен, то и в любви получается разлад. Мой рот будет закрыт крепко-накрепко, говори правду только мне. Было ли у тебя что-нибудь пикантное за последнее время?

— Перестаньте! Я не попадусь на вашу удочку.

Едва Юити представил, что он признался, в сознании его тотчас всплыла картинка, ужаснувшая его: рискованная реакция тещи, этой тучной как корова женщины. И в этот же момент он почувствовал, как ее пальцы прикоснулись к его волосам, что привело его в изумление.

— Почудилось, что у тебя поседели волосы, а это всего лишь отсвет.

— Да что вы!

— Как же я поразилась!

Юити заметил, как в небе добела накалилось солнце. На одной из этих утренних улиц, где-то за поворотом, Ясуко все еще терпела предродовые муки. Едва Юити подумал о ней, как ее мучения возникли перед ним воочию. Он почувствовал, будто измерил тяжесть ее страданий в своих ладонях.

— Она ведь справится, правда? — вопрошал зять.

И как бы презирая его беспокойство, теща ответила:

— Конечно же справится!

Она знала, что лучший способ успокоить молодого неискушенного супруга, это продемонстрировать свою уверенность и оптимизм в делах, в которых сведущими всецело бывают только женщины.

Когда автомобиль остановился на перекрестке, они услышали звуки сирен. По серой закопченной улице стремительно проехала ярко-красная пожарная машина, сияющая как на картинке в детской книжке. Пожарная машина подскакивала, и ее словно бы невесомые колеса едва-едва соприкасались с землей. Загромыхал весь квартал, когда этот тяжеловоз промчался мимо.

Пожарная машина чуть ли не шаркнула по капоту автомобиля с Юити и его тещей. Они выглянули из окон в поисках пожара.

— Что за глупость эти пожары в такое время! — сказала мать Ясуко.

В такой яркий солнечный день она не смогла бы разглядеть пожар, заполыхай он вблизи нее. Все же что-то где-то загорелось по-настоящему.

 

Юити появился в палате и первым делом вытер пот со лба страждущей Ясуко. Странноватое ощущение — что он оказался здесь раньше, чем начались роды. Нет сомнения, что его соблазнило и привлекло сюда что-то сродни рискованному наслаждению. Ему некуда было бежать от своих мыслей о мучениях Ясуко, вот поэтому желание быть сопричастным к ее страданиям и привело его сюда. Юити, не любивший возвращаться домой, на этот раз пришел к постели Ясуко как будто в свой родной дом.

В палате было очень жарко. Раздвижные двери на балкон были отворены. Белые занавески защищали от солнечных лучей, и только ветерок изредка раздувал их. Дожди и холода продолжались до вчерашнего дня, поэтому вентилятор еще не доставили; но как только в комнату вошла мать, она тотчас по-хозяйски распорядилась, чтобы из дому привезли вентилятор. Медсестра отсутствовала по своим делам. Юити и Ясуко остались наедине. Молодой супруг вытирал пот со лба жены. Глубоко вдохнув, Ясуко открыла глаза. Она разжала свою влажную руку в плотно сжимавшей руке Юити.

— Мне сейчас лучше. Уже полегчало. Скоро отпустит совсем, минут через десять-пятнадцать. — Она огляделась, будто видела все вокруг впервые. — Какая жара!

Юити был напуган тем, что Ясуко почувствовала облегчение. В этом выражении ее лица уже без страдальческой маски он увидел фрагмент повседневности, которая пугала его больше всего.

Молодая жена попросила подать зеркальце. Она причесала свои волосы, спутавшиеся во время болезненных приступов. В ее бледном одутловатом лице без макияжа обнажилась некрасивость, в которой она сама не могла бы прочитать величавые черты своего страдания.

— Я такая растрепа. Прости, пожалуйста, — произнесла она таким трогательным голоском, какого не услышишь ни от одного пышущего здоровьем человека. — Сейчас, подожди секундочку, я снова буду красивой.

Юити не сводил глаз с ее изможденного, почти детского личика. «Как это можно объяснить, как?» — озадачивался Юити. Именно здесь, подле жены, из-за этой уродливости и этого страдания он окунался с головой в человеческие эмоции. Любить ее такой было будто бы в порядке вещей. Однако, когда жена была безмятежна, когда она была хороша собой, эти чувства, наоборот, покидали его, и тогда ему вспоминалась только его собственная душа, не способная на любовь к ней. Как это можно объяснить? Юити просчитался. Он настойчиво не желал верить в то, что теперешняя его нежность к жене несовместима с нежностью заурядного мужа в повседневной жизни.

Вернулась мать Ясуко вместе с медсестрой. Юити поручил жену двум женщинам, а сам вышел на балкон. С балкона на третьем этаже был виден весь больничный двор; в глаза ему отсвечивали многочисленные окна госпиталя напротив двора и застекленный лестничный пролет; он видел, как по лестнице спускалась медсестра в белом халате. Через стекло на лестничном пролете были прорисованы отчетливые параллельные линии. Их пересекало по диагонали отраженное дополуденное солнце, светившее с противоположной стороны.

В этом солнечном свечении Юити почуял запах дезинфекции, и затем он вспомнил слова Сюнсукэ: «Разве тебе не хотелось удостовериться в своей невиновности перед самим собой?»

«В словах этого старикана всегда было что-то чарующее, как отрава… Я должен, говорит он, с абсолютным отвращением увидеть рождение своего ребенка. Он пророчит, что мне это будет по силам. В этом жестоком подстрекательстве, в этом сладостном соблазне его победоносная самоуверенность».

Он положил руку на железные перила балкона. И тотчас теплота ржавых перил, нагретых солнцем, напомнила ему о медовом месяце, когда он хлестал своим галстуком балконные перила в гостинице.

От невыразимого смятения у Юити заколотилось сердце. Это отвращение, взращенное в сердце Юити старым писателем, вызванное ослепительной болью, околдовывало юношу. Сопротивляться отвращению, а тем более расквитаться с ним — это почти то же самое, что и предаваться ему всем телом и всей душой. Чтобы узреть причину отвращения или разведать источник наслаждения, следует различать чувственную страсть и плотское вожделение, однако Юити сделать это было труднее всего. Когда он размышлял обо всем этом, то сердце его начинало клокотать.

Открылась дверь в палату Ясуко. Вошли две сестры, толкая впереди себя каталку, за ними — заведующий гинекологическим отделением, облаченный в белый халат. В этот момент Ясуко вновь пронзила боль. Она позвала своего мужа по имени таким голосом, будто он находился где-то очень далеко. Юити вбежал в помещение, схватил ее за руку.

Заведующий отделением радушно улыбнулся.

— Потерпите еще немного. Еще немного потерпите.

Было что-то красивое в белых волосах этого заведующего, что позволяло людям с первого взгляда доверять ему. Добросердечность этого седовласого, многоопытного, беспристрастного, открытого, прославленного врачевателя вызывала у Юити враждебность. У него пропало всякое беспокойство, всякая озабоченность по поводу беременности, родов, чреватых осложнениями, ребенка, который должен появиться на свет. Все, чего ему хотелось теперь, это воочию увидеть роды.

Ясуко страдала от боли, и, пока ее везли на каталке, глаза ее были закрыты; лоб увлажняла испарина. Ее вялая рука поискала в воздухе руку Юити. Когда юноша схватил ее руку, бескровные губы Ясуко потянулись к его склоненной голове.

— Иди со мной. Если тебя не будет рядом, у меня не хватит мужества родить нашего ребеночка.

Было ли это всего лишь признанием, открытым и трогательным? Его жена словно предугадала его сокровенное желание, и в Юити заронилась сумасбродная мысль, что она сумеет ему помочь. Даже посторонние в тот момент могли видеть его ни с чем не сравнимое волнение и самоотверженную преданность своей жене.

— Что такое? — спросил доктор.

— Моя жена просит, чтобы я остался с ней до конца.

Доктор схватил за локоть этого наивного и неопытного мужчину и тихо, но напористо сказал:

— Молоденькие жены нередко так говорят. Не следует относиться серьезно к ее словам. Если вы пойдете с ней, то потом оба будете сожалеть.

— Но моя жена сказала, что если я не пойду, то…

— Я понимаю чувства вашей жены, но за время беременности ее немало подбадривали, чтобы она могла стать матерью. Если вы войдете туда, то для вас, ее мужа… это будет просто нелепо… Сейчас вы этого хотите, а потом будете сильно раскаиваться…

— Я никогда не пожалею об этом.

— Всякий муж старается избежать этого. Еще никогда не приходилось видеть такого человека, как вы.

— Доктор, я вас умоляю!

Лицедейские инстинкты руководили Юити в тот момент, когда он изображал непреклонное заблуждение, в котором упорствует молодой муж, потерявший рассудок из-за тревог за свою жену. Доктор коротко кивнул. Матушка Ясуко, слышавшая краешком уха их разговор, пришла в ужас.

— Это же бред! Извините, но прошу меня уволить от этого, — протестовала она. — Брось это дело! А то будешь жалеть после! Как это ужасно — оставлять меня одну в комнате ожидания!

Ясуко не отпускала руку Юити. Он почувствовал, будто рука ее потянула его с неожиданно большей силой, но это были две медсестры, которые толкнули каталку. Дежурившая в палате сиделка открыла двери и выпроводила их в коридор.

Вся эта процессия — каталка с Ясуко и ее свита — погрузилась в лифт и поднялась на четвертый этаж. Тележка с роженицей тихо катилась в холодных отсветах больничного коридора. Когда колеса каталки легонько стукались на стыках в полу, мягкий белый подбородок Ясуко, лежавшей с закрытыми глазами, вяло подпрыгивал вперед и назад. Двойные двери родильного помещения были открыты. Снаружи, за закрытыми дверями, осталась только мать Ясуко. Когда двери закрывались перед ее носом, она проговорила:

— Юити, ты вправду пожалеешь. Если станет страшно, выйди оттуда, пожалуйста. Я буду сидеть в комнате ожидания.

В ответ он одарил ее странноватой улыбкой, как будто шел на встречу с небывалой опасностью. Этот мягкий молодой мужчина знал, чего бояться.

Каталку придвинули к оснащенному всяким оборудованием лежаку. На него переместили Ясуко. Когда ее переносили, медсестра задернула занавеску между двумя подпорками, закрепленными по обеим сторонам лежака. Эта занавеска, опущенная над грудью роженицы, уберегала ее глаза от блеска инструментов и ножей.

Юити стоял у изголовья Ясуко, не отпуская ее руки. Он видел две разделенные занавеской половины тела жены — ее верхнюю часть и нижнюю.

Окна выходили на юг. В них задувал нежный ветерок. Юити стоял в белой рубашке, галстук его болтался через плечо. Он впихнул кончик галстука в нагрудный карман рубашки. И сделал это проворным движением, будто отвлекаясь от очень важной работы. Однако все, чем он мог быть занят, это беспомощно держать руку своей вспотевшей жены. Между этими двумя телами — одним страдающим, а другим не страдающим — сохранялась дистанция, и никакое действие не могло связать их между собой воедино.

— Потерпи немножечко. Скоро все закончится, — снова сказала главная медсестра на ухо Ясуко.

Ее глаза были плотно закрыты. Юити почувствовал себя свободней из-за того, что Ясуко не может видеть его рядом с ней.

Явился заведующий гинекологическим отделением — руки вымыты, рукава закатаны, в сопровождении двух ассистенток. Он не удосужился посмотреть на Юити даже мельком. Подал знак старшей медсестре. Две медсестры раздвинули нижнюю половину лежака, на котором распласталось тело Ясуко. Ноги ее были раздвинуты и зафиксированы на двух приподнятых в воздухе каких-то рожкообразных загогулинах, приделанных по краям с обеих сторон к нижней половине лежака.

Низенькая занавеска над грудью роженицы загораживала ее глаза, чтобы она не могла видеть безжалостную трансформацию нижней части своего тела в некий предмет, в конструкцию. Однако страдание верхней части тела Ясуко, страдание, которое объективно не ведает о ее трансформации, которое не имеет никакой связи с тем, что произошло с ее нижней частью тела, преобразилось в одухотворенное, истинно сущее страдание. Она сжимала руку Юити неженской хваткой. Это была заносчивая сила все возрастающей боли, прислуживающей самой жизни Ясуко.

Она мучительно застонала. В душном помещении ее стон расплывался среди порывов ветерка, будто жужжание неисчислимых мух. Корчась в родовых схватках, она вздымала живот, срывалась и снова оседала всем телом на жесткий лежак; зажмурившись, мотала головой, лицо ее вздрагивало. У Юити промелькнуло воспоминание. Прошлой осенью, когда он был днем с одним залетным студентом в гостинице в Такагитё, Юити услышал спросонья звуки пожарной сирены. В тот миг Юити подумал: «Чтобы искупить свою вину, чтобы стать чистой и неопалимой, не должна ли моя невиновность прежде пройти сквозь огонь? Моя невиновность перед Ясуко… И разве я не молил о том, чтобы заново родиться ради Ясуко? Прямо сейчас?»

Он посмотрел на пейзаж за окном, чтобы дать глазам передышку. Летнее солнце разгоралось в роще обширного парка, что раскинулся на другой стороне государственной железной дороги. Вырисовывался эллипс спортивной площадки, похожей на сияющее озеро. Ни одной человеческой фигуры не было видно.

Ясуко вновь резко дернула мужа за руку, будто взывая к его вниманию. Он не мог отвести глаз от сияния скальпеля, который медсестра передавала доктору. Нижняя часть тела Ясуко, будто челюсть человека, которого рвет, содрогалась в конвульсиях. На подстеленное под нее полотно, напоминающее парусиновый холст, вытекала по каплям из подведенного катетера золотистая урина.

Из расщелины заструилось сильней, забарабанило по окровавленной парусине. Сначала роженице вкололи местный наркоз, а затем ножницами и скальпелем произвели сечение, чтобы увеличить расщелину; хлынула кровь, и перед взором молодого мужа, обомлевшего от всей этой жестокости, предстали сложно устроенные темно-красные внутренности Ясуко. И глядя на эти оголенные внутренности, на содранный с них кожный покров, Юити приходил в изумление уже оттого, что больше никогда не посмеет воспринимать плоть своей жены, и прежде не представлявшейся ему фаянсовым изделием, как неодушевленную материю.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 152;