СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ: ЧАЙ С РИСОМ 13 страница



— Куда собрались, сэнсэй?

Сюнсукэ захотелось побыть одному. Кроме того, через час он должен был присутствовать на затхлом фуршете членов Литературной академии.

— У меня встреча. Вот почему я ухожу. Подходи ко мне домой к пяти часам в следующую пятницу. Кавада, несомненно, пришлет к моему дому автомобиль.

Юити заметил, что Сюнсукэ протянул ему руку в объемистом рукаве своего плаща. В этой вялой руке с выпуклыми венами, выпростанной из-под покрова тяжелой одежды, ощущалась униженность. Если бы Юити был немного более раздражительным, он с легкостью смог бы не заметить эту жалкую руку. Однако он пожал ее.

— Итак, до свидания!

— Большое спасибо, сэнсэй, за сегодняшний день.

— Спасибо? Не благодари меня ни за что!

Когда Сюнсукэ ушел, юноша позвонил Нобутаке Кабураги, чтобы узнать, не свободен ли он сейчас.

— Что такое? Ты получил от нее письмо? — возвысив голос, спросил он. — Нет, домой не надо приходить! Я встречу тебя. Ты уже поужинал?

Он назвал ресторан.

 

Пока они ждали, когда принесут блюда, Нобутака с голодной жадностью читал письмо от своей жены. Он еще не закончил читать, когда принесли суп. К тому времени, когда он закончил чтение, разбухшие кусочки макарон, будто не поддающийся расшифровке алфавит, лежали, размокшие, на дне его тарелки.

Нобутака не смотрел на Юити. Он смотрел в другую сторону и прихлебывал суп. С большим или меньшим любопытством Юити посматривал на этого несчастного мужчину, который нуждался в сочувствии, но до которого никому не было дела, и ожидал, что наверняка он прольет суп на свои колени, жертвуя хорошими манерами. Он съел суп, не обронив ни капли.

— Бедняжка, — сказал Нобутака, откладывая ложку. — Какая бедняжка… Ни одна женщина не была так несчастлива.

Эта напыщенность Нобутаки стала причиной раздражения Юити. Это была всего лишь моральная забота Юити о госпоже Кабураги.

Нобутака не унимался:

— Бедная, бедная женщина!

Жена его стала предлогом, чтобы возбудить к себе сочувствие. Это не подействовало на Юити. Наконец Нобутака потерял терпение и сказал:

— Все винят только меня. Никто больше не виноват.

— Ах вот в чем дело!

— Ютян, как ты можешь быть таким жестоким? Впрочем, будь холоден со мной. Однако моя жена, которая безвинна…

— Я вовсе никого не виню.

Граф тщательно подобрал косточки от рыбы и разложил их на краешке своей тарелки. Он ничего не говорил. Спустя некоторое время он сказал, чуть ли не плача:

— …Ты прав. Я закончил.

Уж это было сверх терпения Юити. Удивительно, как этому гомосексуалисту среднего возраста, обросшему защитным панцирем за годы жизни, недоставало искренности. Неподобающее поведение, продемонстрированное им сейчас, было на порядок хуже, чем любая прямодушная непристойность. Он старательно пытался выглядеть благородно.

Юити посмотрел на других ужинающих вокруг него. Друг против друга сидела очень чопорная американская пара и поглощала суп. Они были немногословны. Почти не улыбались. Женщина легонько чихнула и поспешно прикрыла нос салфеткой.

Excuse те [61], — сказала она.

Рядом вокруг большого круглого стола расположилась группа японцев, судя по всему родственников, вернувшихся после поминальной службы. Они сплетничали по поводу кончины и громко смеялись. Голос пятидесятилетней женщины — очевидно, вдовы, — одетой в серо-синие траурные одежды, с кольцами на всех пальцах, звучал резковато:

— Мой муж купил мне всего семь бриллиантовых перстней. Я продала втайне от мужа четыре перстня и заменила их стекляшками-муляжами. Когда в разгар войны началось движение за пожертвования, я соврала, сказав, что пожертвовала четыре кольца, которые продала. Я сохранила для себя три подлинных перстня. Вот они! — Женщина вытянула руку для всеобщего обозрения. — Мой муж похвалил меня за то, что я не выложила всю подноготную. «Твоя ложь восхищает меня!»

— Ха-ха! Если кто и не знал о проделках, так это твой супруг!

Столик, который занимали Нобутака и Юити, кажется, был отрезан от остальных в этом зале. Металлические предметы — цветочная ваза, ножи и ложки — поблескивали холодом. Юити подозревал, что расстояние между ним и Нобутакой возникло, вероятно, благодаря специфическому братству, к которому они оба принадлежали.

— Ты поедешь в Киото ради меня?

— Почему?

— Почему? Ты единственный можешь вернуть ее.

— Вы используете меня.

— Использую? — Болезненная улыбка вздернула горделивые губы Попа. — Не отдаляйся от меня, Ютян.

— Это не сработает! Если даже я поеду, ваша жена никогда не вернется в Токио.

— Как ты можешь говорить такое?

— Потому что я знаю вашу жену.

— Ты удивляешь меня. Я женат на ней двадцать лет.

— Я знаком с вашей женой около полугода, но полагаю, что знаю ее лучше, чем вы, господин директор.

— Ты ведешь себя, будто мой соперник в любви, не так ли?

— Да. Возможно.

— Ютян, случайно ты не…

— Не беспокойтесь, я не выношу женщин. Однако вы, господин директор, не поздновато ли решили стать ее супругом?

— Ютян, — произнес он ужасно льстивым голосом, — давай не будем ругаться, пожалуйста!

После этого диалога ели уже молча. Юити в чем-то просчитался. Он действовал подобно хирургу, который бранит пациента, чтобы подбодрить того накануне операции по удалению органа, и старался из милосердия облегчить сколько-нибудь боль от разрыва любовных отношений, прежде чем признать его; однако такое холодное обращение, разумеется, произвело противоположный эффект. В таком случае, несомненно, Юити кривил душой, когда подыгрывал Нобутаке в его любезности и соглашательстве. Душевная черствость — вот за что полюбился он Нобутаке. Сколько бы Юити ни выказывал свою бездушность, это еще больше заводило воображение Попа и потакало его безрассудству.

Когда они вышли из ресторана, Поп нежно взял Юити под руку. Юити позволил это из презрения к нему. Мимо них прошла рука об руку парочка юных любовников. Он услышал, как парень, по-видимому студент, прошептал на ухо своей девушке:

— Смотри, гомосексуалисты вышагивают.

— Фу, как это противно!

Юити покраснел от стыда и гнева. Он освободился от Нобутаки и сунул обе руки в карманы пальто. Нобутака ничего не заподозрил. Он уже привык к подобному обращению.

«Вот они, это они! — Юити стиснул зубы. — Это те, кто законно крутит любовь, отдыхая в гостиничных номерах за триста пятьдесят иен за ночь! Если у них складывается все хорошо, то они свивают, как мышки, свои любовные гнездышки! Это те, кто увеличивает свой приплод с заспанными глазами! Это те, кто по воскресеньям выбирается вместе с детьми на большую распродажу в универмаге! Это те, кто раз или два в жизни затевает скуповатую интрижку на стороне. Это те, кто кичится своим здоровым семейством, своей здоровой моралью, своим здравым смыслом, своим самодовольством».

Победа всегда на стороне тривиальности. Юити понимал, что все его презрение, скопленное в отношении этих людей, не могло преодолеть их естественного презрения.

Было еще рано отправляться в ночной клуб, куда Нобутака пригласил Юити, чтобы отпраздновать возвращение его жены из неизвестности. Чтобы скоротать время, они пошли в синематограф.

Шел американский вестерн. Одного всадника преследовала по желто-коричневым взгорьям банда разбойников. Герой короткой тропой скрылся от преследователей в ущелье на вершине горы и стал отстреливаться от них. Подстреленные разбойники скатывались по склонам. Вдалеке на горизонте с кактусами трагическим предвестием засияло облачко… Двое мужчин молча, с отвисшими челюстями, таращились с ужасом на этот киношный мир непревзойденного «экшна».

Когда они вышли, на улице в десять часов в этот весенний вечер было прохладно. Нобутака остановил таксомотор и приказал водителю ехать на Нихонбаси[62]. Сегодня вечером в подвальном помещении одного известного канцелярского магазина на Нихонбаси проводилась вечеринка до четырех утра по поводу открытия нового ночного клуба, о чем извещала реклама.

Владелец заведения, приодетый в смокинг, встречал и приветствовал посетителей в дверях. Только придя сюда, Юити узнал, что Нобутака был ангажирован хозяином, его старинным приятелем, на вечеринку, где выпивка предлагалась даром и вдоволь. Здесь вращалась уйма так называемых знаменитостей. Похолодев от страха, Юити следил, как Нобутака Кабураги раздавал налево и направо визитные карточки от компании «Дальневосточные морские продукты». Здесь присутствовали художники и литераторы. Юити казалось, что здесь непременно должен присутствовать кто-нибудь из окружения Сюнсукэ, но он никого не приметил. Непрерывно громыхала музыка; многие кружились в танцах. Нанятые для обслуживания этой вечеринки девушки оживленно сновали в новеньких нарядах. Их вечерние платья совсем не подходили к интерьеру, декорированному под горную хижину.

— Давай пить до рассвета, — сказала женщина, вальсировавшая с Юити. — Ты личный секретарь того господина? Давай-ка сбежим от него. Выспимся у меня дома до полудня. Я пожарю тебе яиц. Ты мальчик, они ведь любят яичницу-болтунью, не так ли? Я приготовлю для тебя. Ты ведь любишь?

— Я? Я люблю омлет.

— Омлет? Какой милашка!

Захмелевшая женщина чмокнула Юити.

Они вернулись на свои места. Нобутака заказал два фужера шампанского.

— У меня есть тост, — сказал он.

— За что?

— За здоровье госпожи Кабураги.

Женщины были заинтригованы тостом, имевшим для них скрытый смысл. Юити взглянул на ломтик лимона, плававшего в фужере с ледяной крошкой. Вокруг лимона обвивался волос, вероятно женский. Он закрыл глаза и выпил содержимое, будто этот волос принадлежал госпоже Кабураги.

Был час ночи, когда Нобутака Кабураги и Юити покинули вечеринку. Нобутака поискал такси. Юити беззаботно поспешил вперед. «Поди-ка, он насупился, — подумал влюбленный в него мужчина. — А ведь он знает, что в конечном счете мы будем спать вместе. В противном случае он не зашел бы так далеко. Жены моей нет, значит, мы может заночевать у меня дома совершенно безнаказанно».

Юити шел быстро, не оборачиваясь, в направлении перекрестка на Нихонбаси. Нобутака шел следом, страдая одышкой.

— Куда ты идешь?

— Я иду домой.

— Не упрямься!

— У меня есть семья.

Подъехал таксомотор. Нобутака открыл дверь. Взял под руку Юити. Физически юноша был намного крепче его. Он отпихнул его руку.

— Нам лучше по одному возвращаться домой, — сказал он, отстранившись.

Некоторое время оба смотрели друг на друга с неприязнью. Нобутака отказался от такси, захлопнув дверь перед носом фыркнувшего водителя.

— Давай пройдемся немного и поговорим. Пока будем идти, мы протрезвеем.

— У меня тоже есть что тебе сказать.

В груди Нобутаки гулко заколотилось сердце. Они молча шагали по безлюдному тротуару, цоканье их туфель отлетало эхом. На трамвайных путях еще курсировали туда и обратно редкие вагоны. Стоило сделать шаг в сторону аллеи, и прочная глухая тишина воцарялась над центром города. Они прошли задворками банка Nxxx. По окружности улица освещалась цепью ярких фонарей; строение банка врастало нагромождением этажей в ночное небо. Кроме ночного сторожа, в помещениях не было ни одной живой души; осталась только упорядоченная груда камней. Окна были заперты и мрачны за железными решетками. В ночном, затянутом облаками небе прогремел отдаленный гром. Вспышка молнии слегка осветила круглые колонны на фасаде банка.

— Что ты хотел сказать?

— Я хочу прекратить наши отношения.

Нобутака не знал, что ответить. Эхо его шагов разносилось по широкой улице.

— Что так вдруг?

— Пришло время.

— Ты это сам придумал?

— По объективным причинам.

Это детское словечко «объективный» рассмешило Нобутаку.

— Я не могу отпустить тебя.

— Это твое дело, но я больше не могу спать с тобой.

— Ютян, дружок, с тех пор как я, такой волокита, встретил тебя, я никогда не был неверным по отношению к тебе. Я жил исключительно ради тебя одного. Крапивница на твоей груди, которая высыпала холодной ночью, твой голос, твой профиль на рассвете той гей-вечеринки, запах твоей помады — все это невозможно забыть…

— Ну так купи ж эту помаду и вдыхай в свое удовольствие, раз тебе этого не хватает, — невнятно пробормотал юноша.

Ему стало противно, когда Нобутака прижался плечом к его плечу. Они вдруг поняли, что очутились на берегу реки. Несколько лодок, привязанных к пирсу, непрерывно издавали тяжелые скрипучие звуки. На мосту перекрещивались лучи автомобильных фар, отбрасывая громадные тени.

Они повернули обратно. Нобутака говорил непрерывно и возбужденно. Он споткнулся, и что-то покатилось вперед с тихим сухим шуршанием. Это была веточка от муляжа сакуры, которой украшали универмаг во время большой весенней распродажи. Грязная бумажная сакура шелестела обрывками бумаги.

— Нам в самом деле нужно расстаться? Ты так думаешь? Ютян, неужели нашей дружбе пришел конец?

— Дружбе? Это смешно! Если бы мы были друзьями, мы не спали бы вместе, не так ли? Мы могли бы продолжать встречаться как друзья с этих пор, если мы друзья.

Нобутака ничего не сказал.

— Ну, тебе это не нравится.

— Ютян, пожалуйста, не оставляй меня одного. — Они вошли в темную аллею. — Я ничего не сделаю тебе против твоей воли. Ничего. Если ты велишь мне поцеловать твои ботинки, я поцелую.

— Прекрати этот театр!

— Это не театр! Я серьезно. Я не играю.

Возможно, что Нобутака был человеком, который раскрывает свою истинную душу во время большого представления. Напротив магазина сладостей с железной решеткой на витринах он встал коленями на тротуар. Он обнял ноги Юити и стал целовать его туфли. Запах гуталина привел его в экстаз. Он целовал носки его пыльных туфель, расстегнул пальто юноши и попытался поцеловать его брюки. Юити отклонился и с силой вырвался из рук Попа, которые сжали его икры, словно капкан.

Юити был охвачен ужасом. Он кинулся бежать.

Нобутака не последовал за ним. Он поднялся и отряхнул пыль. Вынул белый носовой платок. Вытер свои губы. Платок стал грязным от гуталина. Нобутака вновь стал тем, кем был всегда, — Нобутакой. Он двинулся развинченной походкой.

На углу улицы он увидел, как Юити остановил таксомотор. Автомобиль уехал. Граф решил идти пешком, пока не наступит рассвет. Сердце его взывало уже не к Юити, а к имени жены. Она была его партнером, криминальным партнером, а также товарищем по несчастью, по разочарованию, по горю. Нобутака решил отправиться в Киото один.

 

Глава двадцать первая

СТАРОСТЬ ТЮТЫ

 

И вот весна спешно взялась за свое привычное дело. Зачастили дожди, но в перерывах между ними случались теплые деньки. Было только однажды необычайно холодно, когда вдруг на часок все запорошило легчайшим снегом.

Близился день, когда Кавада обещал сводить Сюнсукэ и Юити в ресторан Такадзё, а тем временем домашние Хиноки — горничная и мальчик-слуга — не могли совладать с его дурным настроением. И не только, так сказать, его челядь. Когда однажды пригласили шеф-повара, того самого поклонника, чтобы обслужить вечером гостей Сюнсукэ, он был весьма удивлен обращением хозяина. После ухода гостей Сюнсукэ всегда по-приятельски хвалил его за мастерство и непременно выпивал с ним стопочку-другую, благодарил за старания, однако на этот раз он, не сказав ни слова, поднялся на второй этаж и заперся в своем кабинете.

Заявился Кабураги. Он пришел попрощаться в связи с отъездом в Киото и оставить подарок для Юити. Сюнсукэ оказал ему прохладное гостеприимство и вскоре выпроводил за дверь.

Сюнсукэ несколько раз порывался позвонить Каваде, чтобы отложить встречу. И не мог пересилить себя — а почему не мог, сам не разумел.

Его отравляли слова Юити: «Я позволял ему распоряжаться только моим телом».

Накануне вечером Сюнсукэ работал допоздна. Утомленный, он прилег на маленькой кушетке в углу кабинета. Была глубокая ночь. Едва он согнул свои старческие колени и постарался уснуть, как вдруг их кольнула острая боль. Его правое колено нуждалось в лечении из-за участившихся спазмов невралгии. До сих пор он принимал анальгетик павинал, а также морфин в порошке, который запивал водой из кружки на ночном столике. И хотя боль прекратилась, он продолжал лежать без сна.

Он поднялся и опять подошел к своему столу. Вновь включил газовый обогреватель, выключенный прежде. Стол его был мистическим предметом. Стоило писателю повернуться к столу, как начинало действовать таинственное притяжение. Не так-то просто было оторваться от стола.

В последнее время творчество Сюнсукэ заново пробудилось к жизни, как зацветшие второй раз цветы[63]. Он написал три фрагментарных произведения[64], полных мистического и зловещего предчувствия. В них возрождалась эпоха Тайхэйки[65], в его арабесках рассказывалось о головах казненных воинов, выставленных на всеобщее обозрение; о сожжении монастырей, о божественном откровении отрока из храма Хання, о любви настоятеля храма Сига Дайтоку и императорской наложницы Кёгоку. Также он обращался к миру старинных песен Кагура[66], прикасался к опечаленному сердцу мужчины, вынужденного покинуть своего возлюбленного, которого все еще причесывали на манер агэмаки[67]. Его длинное эссе «И весенний день», сравнимое с древнегреческими «ионическими меланхолиями», оказало парадоксальное влияние на современное общество, подобно «бедственным лугам» Эмпедокла[68].

Сюнсукэ отложил в сторону кисть. Его ум захватывали несуразные фантазии. «Почему я наблюдаю за всем безучастно, сложа руки? Почему? — думал старый писатель. — Или я стал подобен этому трусливому старцу Тюте? Почему я не позвоню и не отменю встречу?.. Если у меня сейчас возникают такие мысли, то это оттого, что Юити сам на то согласился. И не только. Еще и потому, что Кабураги расстался с ним. Короче, я напуган тем, что Юити отныне никому не принадлежит. Раз так, то отчего же тогда не я сам… Нет, я не должен! Нет, это исключено! Я, избегающий смотреть на себя в зеркало, поступил бы неправильно… Кроме того… произведение искусства не принадлежит его создателю…»

Уже слышались там и сям петушиные выкрики. Красные кричащие глотки петухов рисовались его воображению. Затем свирепо залаяли собаки. Эта свора собак была подобна воровской шайке, когда разбойники, связанные каждый арестантскими веревками, озлобленно перекликаются друг с другом.

Сюнсукэ присел на диванчик подле окна, служивший ему местом отдыха, и закурил сигарету. Коллекция старой керамики и великолепных идолов в рассветных сумерках не пробуждала в нем ни малейших эмоций. Он взглянул на черные как тушь садовые деревья и на фиолетово-синюшное небо; заметил забытое служанкой пальмовое кресло из гостиной, лежащее на боку посреди лужайки. Утро зарождалось из желтовато-коричневого прямоугольника над этим застарелым ротанговым креслом. Старый писатель был весьма изнурен. Это кресло, постепенно проступающее сквозь утреннюю мглу, как бы насмехалось над ним и навевало мысль о продолжительном отдыхе, маячившем вдали, но отсроченном пока что до его смерти. Сигарета догорела до конца. Несмотря на холодный воздух, он отворил окно и вышвырнул окурок. Не долетев до кресла, окурок упал в листву криптомерии Камиё. Некоторое время тлел огонек, похожий на цветок абрикоса «андзу». Сюнсукэ спустился в спальню и уснул.

 

Вечером Юити прибыл раньше времени. Сюнсукэ вдруг поведал ему о визите Нобутаки Кабураги.

После того как Нобутака уладил дела с продажей флигеля своего особняка под гостиницу, он тотчас укатил в Киото. Юити был несколько разочарован тем, что Нобутака мало чего сказал о нем. Он сказал, что корпорация попала в затруднительное положение и что он собирается работать в Киото — якобы в лесничестве. Сюнсукэ передал Юити подарок от Нобутаки. Это было кольцо с кошачьим глазом, которое Нобутака принял от Джеки в то утро, когда Юити впервые отдал свое тело в его руки.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 161;