СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ: ЧАЙ С РИСОМ 11 страница



По окончании войны граф размечтался о безграничной свободе. О моральном разгуле, чтобы дышалось в нем привольно, как утренним воздухом! Он был опьянен безнаказанностью. На сей раз, однако, экономические и финансовые затруднения выкрали эту свободу из его рук.

За годы войны Нобутака поднялся без всяких связей до поста председателя в Ассоциации производителей морепродуктов и, пользуясь служебным положением, основал небольшую компанию по производству и продаже мешков и сумок из шкурок мурены. Это была корпорация «Дальневосточные морские продукты». Мурена — рыба из семейства муреновых, по форме тела похожа на угря, без чешуи, желтовато-бурого цвета с продольными полосками. Эта странная рыба, достигающая длиной десяти сяку[59], водится в рифах прибрежных вод. Когда к ней приближается человек, рыба выпячивает угрюмые глазищи и внезапно разевает острозубые челюсти. В один из дней Нобутака в сопровождении членов ассоциации отправился на побережье, где в гротах в изобилии обитали эти мурены. Из маленькой лодки, раскачивающейся на волнах, он долго-долго высматривал морскую живность. Одна рыба, охотившаяся в скалах, вдруг изогнулась и, будто с угрозой, ощерилась широкой пастью на графа. Нобутаке очень пришлась по душе эта диковинная рыбина.

Сразу же после войны неожиданно отменили контроль над производством, и дела его корпорации зашли в тупик. Он внес изменения в устав и стал заниматься поставками морской капусты с Хоккайдо, тихоокеанской сельди, моллюсков аваби из провинции Санрику и прочей морской живности. Кроме того, он сбывал китайским торговцам в Японии товары для их национальной кухни, а также промышлял контрабандой с дельцами из Китая. Налог на имущество все-таки вынудил его выставить на продажу родовой особняк, и вдобавок ко всему у его корпорации «Дальневосточные морские продукты» начались финансовые затруднения.

В это время откуда-то взялся некий господин по имени Нодзаки, который в благодарность за то, что покойный батюшка Кабураги в свое время оказал ему помощь, предложил графу свой капитал. Кроме этого, он был в прошлом компаньоном Митиуры Тоямы в Китае, а в годы изгнания из студентов его пригрел в своем доме отец Нобутаки, но при этом он оставался личностью с темным прошлым и невыясненной биографией. Говорят, что в разгар китайской революции этот человек завербовал нескольких отставных японских артиллеристов и ринулся с ними в революцию. Им платили аккордно, за каждое прямое попадание. Другие рассказывают, что после революции он поставлял в чемоданах с двойным дном опиум из Харбина в Шанхай, где перепродавал его через своих подельников.

Нодзаки назначил себя президентом, а Нобутаку посадил на место председателя правления с месячным окладом в 100 000 иен с условием, чтобы тот держал свой нос подальше от бизнеса. И вот с тех пор деятельность корпорации «Дальневосточные морские продукты» приобрела размытый и сомнительный характер. Нобутака научился у Нодзаки валютным махинациям с долларами. Нодзаки заключал договоры с оккупационной армией в интересах компаний, занимающихся нагревательными приборами и упаковкой, в результате чего клал в свой карман приличные комиссионные. Порой он не гнушался поиграть на раздорах клиентов ради выгодного барыша и все это время ловко манипулировал именем Нобутаки и его корпорацией.

Во время возвращения многих семейств оккупационных войск на родину хлопоты Нодзаки по заключению договора в интересах некой фирмы встретили неожиданное препятствие в лице одного полковника из соответствующей инстанции. Тогда он решил воспользоваться талантом супругов Кабураги к светскому общению и пригласил обоих на ужин. Супруги пришли на встречу. Однако жена полковника сказалась нездоровой и не явилась.

За день до этой встречи Нодзаки наведался в дом Кабураги под предлогом личного дела и уговорил госпожу оказать ему содействие. Она сказала:

— Я посоветуюсь с мужем и тогда отвечу вам.

Пораженный Нодзаки истолковал ее ответ обывательски. Он заподозрил, что рассердил ее своим невежливым предложением. Она же только улыбнулась.

— Меня не устраивает такой ответ. Если «нет», то скажите «нет»! Если я разгневал вас, то прошу извинить меня. И давайте забудем это разговор…

— Я поговорю с мужем. Ведь наша семья отличается от обычных семей. Если муж скажет «да», то я соглашусь с ним.

— А-а!

— Доверьтесь мне! А взамен… — Тон ее стал деловитым и пренебрежительным. — А взамен вот какая услуга: если я возьмусь за ваше дельце и если сделка состоится, то я хотела бы получить двадцать процентов от ваших комиссионных.

Глаза Нодзаки округлились. Он доверительно посмотрел на нее. На токийском диалекте, хотя чуточку стертом, что выдавало в нем человека, который долгое время обретался в отдаленных краях, он выдавил:

— Ладненько.

Этим же вечером госпожа Кабураги доложила мужу о сегодняшней сделке — без запинки, как по букварю. Он слушал ее с полузакрытыми глазами. Затем, скосив взгляд на жену, проворчал что-то невнятное. Это непроницаемое малодушие раздражало ее больше всего. Он взглянул на ее рассерженное лицо.

— Ты расстроилась из-за того, что я не остановил тебя?

— О чем это ты?

Госпожа Кабураги прекрасно понимала, что муж ее ни в коем случае не вмешался бы в ее планы. Однако это вовсе не значит, что где-то в потаенном уголке своего сердца она берегла надежду, что он разгневается или выступит против нее. Что сердило ее, так это толстокожесть ее супруга, всего-навсего.

Стал бы он препятствовать ей или нет, исход был бы один и тот же. В душе она уже все решила по-своему. Именно тогда со смиренным чувством, удивительным для нее самой, госпожа Кабураги пожелала удостовериться в своих трудно постижимых духовных связях с ее номинальным супругом — в странных нерасторжимых оковах. Нобутака, который в присутствии жены приучал себя к ленивой невозмутимости, на привычный манер окинул взглядом благородные черты лица своей супружницы. Полное недоверие к горестям — вот что придавало ей черты аристократизма.

Нобутака Кабураги перепугался. Жена представилась графу нашпигованной взрывоопасным веществом. Он нашел в себе силы, чтобы сдвинуться с места; подойдя к жене, положил руку на ее плечо.

— Виноват. Поступай, как тебе заблагорассудится. Все в порядке.

С того самого момента госпожа Кабураги стала презирать его.

Два дня спустя она умчалась в автомобиле в Хаконе вместе с этим полковником. Контракт был заключен.

Это чувство презрения сделало госпожу Кабураги и ее супруга криминальными сообщниками — не потому ли, что она попалась в ловушку, неумышленно подстроенную Нобутакой? Они оба теперь всегда орудовали рука об руку. Цепляли какого-нибудь олуха, не подозревающего о напасти, подстраивали ему любовное свидание с госпожой Кабураги, а потом шантажировали. Их первой жертвой, «цуцумотасэ», стал Сюнсукэ Хиноки.

Каждый из высокопоставленных офицеров оккупационной армии, с которыми Нодзаки вступал в деловые отношения, становился любовником госпожи Кабураги. Ротация персон была частой. Она обольщала новичков в мгновение ока. Нодзаки все больше и больше проникался к ней уважением.

 

С тех пор как я увидела Вас, — писала госпожа Кабураги, — мой мир совершенно преобразился. Я думала, что своевольно владею своими мышцами, но, кажется, я, подобно всем заурядным людям, бессильна с ними справиться. Вы были неприступны как стена — великая тысячемильная стена варварской армии. Вы были любовником, который никогда не любил меня. Вот поэтому я обожала Вас и сейчас обожаю Вас так же, как прежде.

Когда я признаюсь Вам в этом, я должна сказать, что, кроме Вас, у меня имеется еще одна Великая стена. Это мой муж Кабураги. Когда я стала невольной свидетельницей той сцены в кабинете, я впервые поняла, почему до сих пор не смогла расстаться с ним. Именно по той самой  причине. Кабураги отличается от Вас. Он не обладает той красотой, которой наделены Вы.

После того как я повстречала Вас, я категорически отвергла свой прежний путь публичной женщины. Вы себе и представить не можете, как Нодзаки и Кабураги обманом и уговором толкали меня на то, чтобы я изменила свое решение. Я пришла к этому только недавно, никого не слушая. Из-за меня Нодзаки стал задерживать месячное жалованье Кабураги. Кабураги умолял меня, поскольку его благополучие зависит от меня. В конце концов я уступила ему, но с условием, что в последний раз притворюсь проституткой. Вы, наверное, будете смеяться, если я скажу, что верю в провидение. В тот день, когда я вернулась домой с документами, которые собрала, я случайно застала вас обоих за этим…

Я взяла драгоценности, какие попали под руку, и отправилась в Киото. Я собиралась продать их, чтобы хватило на прожитье, хотя бы на время, пока не найдется для меня достойное место работы. К счастью, моя двоюродная бабушка сказала, что я могу остаться здесь сколько пожелаю.

Без меня, впрочем, Кабураги потеряет свою работу, это наверняка. Ни один мужчина не сможет протянуть на ничтожную зарплату в этой европейской школе кройки и шитья.

Несколько ночей подряд Вы снились мне. Я очень желаю увидеть Вас. Или скорей всего было бы лучше, если бы мы не увиделись никогда. Когда Вы будете читать это письмо, не подумайте, что я прошу Вас об этом. Я не говорю о том, чтобы Вы любили Кабураги, а также не говорю, чтобы Вы бросили его ради моей любви. Я хочу, чтобы Вы были свободны; Вы должны быть свободным. Что нужно сделать, чтобы Вы стали моим? Ах, это все равно что пожелать присвоить голубое небо! Я только хотела сказать, что я очень люблю Вас, обожаю Вас. Если случится Вам приехать в Киото, обязательно зайдите в храм Сисигатани. Этот храм расположен к северу от могилы императора Рэйдзэй[60].

 

Юити закончил читать письмо. С губ его сползла ироническая улыбка. Нежданно-негаданно он растрогался. Это письмо он получил в три часа, когда вернулся домой. По прочтении всего письма еще раз перечитал наиболее важные строки. Кровь прилила к щекам юноши, руки его время от времени непроизвольно подрагивали. Прежде всего — к несчастью — юноша по простодушию своему был растроган собственной сентиментальностью. Его растрогало то, что в чувствах его не было ни малейшей нарочитости. Сердце его забилось, как у больного, который пошел на поправку после серьезного заболевания. «Какой же я простак!»

Он прижал листки письма к своим зарумянившимся щекам. В таком сумасбродном пароксизме, вознесшем его до небес, он был опьянен пуще, чем от алкоголя. В то же время он почувствовал, что до сих пор дремавшие внутри его существа эмоции начали брожение. Подобно философу, который, прежде чем приступить к написанию трактата, отрешенно наслаждается сигаретой, он предвкушал удовольствие, откладывая открытие своей чувственности.

На столе стояли элегантные отцовские часы, украшенные бронзовым львом. Юити напрягал слух, чтобы согласовать биение своего пульса с тиканьем часов. У него была злополучная привычка смотреть на часы всякий раз, когда в нем начинало зарождаться новое чувство. Он тревожился, как долго будет тянуться это чувство, радостное оно или нет, и если оно угасало раньше, чем пройдет пять минут, он оставался, как всегда, невозмутимым.

От ужаса Юити зажмурился. И тотчас нарисовалось лицо госпожи Кабураги. Это был отчетливый карандашный набросок: каждая смутная линия оживляла в его памяти черты ее лица — глаза, нос, губы… Разве это не был тот же самый Юити, который сидел в поезде напротив Ясуко во время их свадебного путешествия и с неохотой рисовал ее черты в своем воображении? Внятность его воспоминаний была обеспечена, главным образом, пробудившимися в нем желаниями. Госпожа Кабураги, какой она возникла в памяти Юити, была обворожительна — будто красивей этой женщины он никогда в жизни не видывал.

Он широко распахнул глаза. Солнце вспыхнуло среди цветущих ветвей садовой камелии. Махровые цветы на дереве сияли всеми лепестками. Юити, безо всякой экзальтации, назвал по имени это чувство, с открытием которого нарочно медлил. Хуже того, он даже прошептал:

— Я люблю эту женщину, воистину.

Юити знал по своему горькому опыту, что чувства становятся фальшивыми, как только их обозначают словом. Свои новые чувства он вознамерился подвергнуть тестовому испытанию на окисление.

— Я люблю этого человека. Не могу поверить, чтобы это была неправда. Всеми своими силами я не смог бы отвергнуть эти чувства. Я люблю эту женщину!

Он больше не пытался подвергать анализу свои чувства, ибо все смешалось и перепуталось в его бедовой голове — воображение с желанием, воспоминания с надеждой, радость с безумием. Теперь он помышлял взять все сразу — свою привычку к самоанализу, свое самосознание, свой идефикс, свой рок, свое врожденное чувство к истине — и с проклятиями отправить на кладбище. Все это, разумеется, мы, по обыкновению, относим к тому, что называется симптомами болезни современности.

И разве случайно, что в урагане своих несуразных переживаний Юити неожиданно вспомнилось имя Сюнсукэ?

«Вот именно! Я должен немедленно увидеть господина Хиноки. Нет более подходящего для меня собеседника, чем этот старикан, которому я мог бы доверить все восторги моей любви. А почему? Если я немедля признаюсь ему в своей любви, то он сможет разделить мою радость и в то же самое время примется жестоко мстить, как он умеет это делать — с дьявольским хитроумием. Вот почему…»

Юити поспешил в прихожую, чтобы позвонить. По пути столкнулся с Ясуко — она как раз вышла из кухни.

— Что за беготня? Видно, что ты чем-то весьма обрадован, — сказала жена.

— Разве тебе понять?

Он пребывал в хорошем расположении духа и сказал это с тем жестким великодушием, какого никогда раньше не выказывал. Ведь он был влюблен в госпожу Кабураги и вовсе не любил Ясуко. Более искренних, более естественных чувств он еще не знал.

Сюнсукэ был дома. Он предложил встретиться в баре у Руди.

 

Он ждал трамвая, обе руки в карманах пальто, словно мелкий воришка, подкарауливающий жертву, пинающий камешки, постукивающий подошвой. Резко, но задорно он присвистнул вслед грубияну, с лихостью промчавшемуся близ него на велосипеде.

Старенький, покачивающийся из стороны в сторону городской трамвай был под стать своим дремотным пассажирам. Юити по привычке прильнул к окну и погрузился в мечтания, глядя на тянущиеся ряды городских строений, тонущих в сумерках ранней весны.

Он чувствовал, что его воображение раскручивается, как волчок. Чтобы волчок не свалился, его нужно вращать еще сильней. Кто поддаст оборотов слабеющему, но все еще вращающемуся волчку? Сила, раскрутившая его вначале, уже иссякла, а дальше-то что делать? Юити опасался, что у него останется всего только одна причина для радости.

«А вот сейчас-то я знаю наверняка, что любил госпожу Кабураги с самого начала, — раздумывал юноша. — В таком случае почему же я удрал от нее в прошлый раз в гостинице „Ракуё“?»

От этих мыслей его пронизал озноб. Юити второпях побранил себя за страх, за трусость. Ведь сбежал он от госпожи Кабураги всего лишь из-за своего малодушия.

Сюнсукэ все еще не появлялся в баре.

Никогда прежде Юити не поджидал писателя с таким нетерпением и надеждой. Снова и снова рука его нащупывала письмо во внутреннем кармане. Он дотрагивался до него, как очарованный до талисмана, надеясь, что таким образом чувство его не ослабеет до прихода Сюнсукэ.

Было что-то величественное, что-то претенциозное в том, как в тот вечер Сюнсукэ распахнул двери бара (здесь, по-видимому, сказалось нетерпение Юити). На нем был плащ с капюшоном поверх японского костюма. При его щегольстве в последнее время он и тут отличился. Юити подивился, когда увидел, что Сюнсукэ обменялся с мальчиком за стойкой дружелюбными поклонами, прежде чем присесть к нему за столик. Среди присутствовавших в этом заведении не нашлось, кажется, ни одного мальчика, которого бы Сюнсукэ не ангажировал или не угостил.

— Ну, давненько ж мы не виделись!

С юношеским пылом Сюнсукэ протянул руку для рукопожатия. Юити пробормотал что-то невнятное. Сюнсукэ начал разговор спокойно:

— Говорят, что госпожа Кабураги сбежала из дому.

— Вы уже наслышаны?

— Господин Кабураги с пеной у рта рассказал. Пришел посоветоваться со мной, как с прорицателем, чтобы я нашел его пропавшую вещицу.

— А господин Кабураги… — едва вымолвил Юити, но затем плутовато улыбнулся. Это была шаловливая улыбка мальчугана, затеявшего проказу; за ней он скрывал свой чистый неподдельный интерес. — Он назвал вам причины?

— От меня он что-то утаивал. Ничего не сказал. Но по всей вероятности, жена его подсмотрела, как ты занимался с ним любовью.

— В самое яблочко! — воскликнул ошарашенный Юити.

— Я предвидел подобный ход в этой партии. Так и должно было случиться.

Старый писатель, очень довольный, зашелся в долгом и утомительном приступе кашля. Юити потер ему спину и на разные лады поухаживал за ним.

Когда кашель прекратился, Сюнсукэ снова обратился к Юити. Глаза его были влажными, а лицо красным.

— Ну, так в чем же дело?

Не говоря ни слова, Юити протянул ему пухлое письмо.

Сюнсукэ напялил очки, быстренько посчитал листы.

— Пятнадцать страниц! — будто сердясь, пробурчал он.

Затем писатель шумно умостился на стуле, шурша своей одеждой, будто плащ и кимоно терлись друг о друга складками. Он стал читать.

Юити казалось, что он сидит перед профессором, читающим его экзаменационное сочинение. Он терял уверенность, его грызли сомнения. Скорей бы уж закончилась эта экзекуция! К счастью, Сюнсукэ уже справился с почерком и читал эту рукописную работу бегло, не хуже, чем Юити. Однако когда Юити заметил, что выражение лица Сюнсукэ остается неизменным при чтении тех пассажей, которые произвели на него сильное впечатление, Юити начал все больше и больше беспокоиться по поводу правильности своего чувства.

— Миленькое письмецо! — заключил Сюнсукэ, снимая очки и лениво играя ими. — И вправду оказывается, что у женщин не много мозгов. Вот доказательство того, что вместо ума в зависимости от времени и обстоятельств у них проявляется нечто совсем иное — одним словом, мстительность.

— Я позвал вас сюда не для того, чтобы выслушивать вашу критику.

— Я вовсе не критикую! Это невозможно, подвергнуть какой-либо критике так изящно выполненный опус! Разве подлежит критике чудная плешь? А чудный аппендикс? А чудная редька?

— Однако я был чрезвычайно тронут! — оправдывался юноша.

— Ах, ты был тронут? Ну, ты поразил меня! Когда ты подписываешь новогодние открытки, разве ты стараешься растрогать своих адресатов? Если по какой-либо оплошности тебя что-то растрогало и это нечто оказалось в письме, то это чувство самого низкого пошиба, наихудшее из всего возможного.

— Вы не правы! Я понял. Я понял, что люблю госпожу Кабураги.

Сюнсукэ рассмеялся на его слова — так громко, что присутствующие в баре стали оглядываться. Смех застревал в горле, будто смазанном клеем. Он выпил воды и, захлебываясь, снова закатился смехом, который казалось, ничто не сможет отодрать от гортани.

 

Глава двадцатая

БЕДА ЖЕНЫ — БЕДА МУЖА

 

В идиотическом смехе Сюнсукэ не было ни издевки, ни благодушия, ни даже малейшего намека на сочувствие. Это был отъявленный хохот. В нем было нечто от заводного механизма, от физических упражнений. Это было единственное деяние, на которое был способен сейчас старый литератор. Его взрывной смех отличался от спазматического кашля или невралгических конвульсий — он не был непроизвольным.

Возможно, что Юити посчитал старика за сумасброда, однако Сюнсукэ Хиноки благодаря такому необузданному смеху обрел чувство сродства со всем мирозданием.

Что за умора! Ну и насмешил! Впервые мир предстал пред ним воочию. Его конек — ревность и ненависть — единственная сила, которая подстрекала его на создание произведений. Взять хотя бы для этой цели Юити, с его мучениями и страданиями, живьем, с плотью и кровью! Сила его смеха была такова, что между его существованием и миром обнаружилась некая связь, и у него открылся дар видеть голубые небеса и с обратной стороны земного шара.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 183; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!