СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ: ЧАЙ С РИСОМ 6 страница



Если бы он пошел домой, то на него устремились бы ягнячьи глаза Ясуко, будто говорящие: «Я тебя люблю! Я тебя люблю!» К концу января у нее прошли приступы утренней тошноты. Еще остались острые боли в груди. Ясуко напоминала ему некое насекомое, которое восприимчивыми, болезненно-чувствительными фиолетовыми усиками поддерживает связь с окружающим миром. Юити пугали острые боли у нее в груди, сопровождавшиеся мистическим предчувствием каких-нибудь происшествий в радиусе десятка километров.

Сейчас, когда Ясуко сбегала по лестнице, у нее в груди внезапно что-то екнуло и она ощутила приступ острой боли. Случалось, что даже легкое прикосновение к ночной сорочке было для нее болезненным. Однажды ночью, когда Юити хотел обнять ее, она пожаловалась на боль и оттолкнула его. Этот импульсивный жест стал неожиданным даже для Ясуко. Возможно, это была ее инстинктивная тонкая месть.

Постепенно страхи Юити перед Ясуко стали перерастать в сложное и парадоксальное чувство. Конечно, его жена гораздо моложе и привлекательней госпожи Кабураги и Кёко. Если рассуждать объективно, то супружеская неверность Юити была иррациональной. Когда Ясуко была уверена в себе, он становился беспокойным и порой даже прибегал к намеренным и неуклюжим намекам на то, что у него завелась интрижка с другой женщиной. Когда она слышала такое, в уголках ее губ всплывала ухмылка, будто она хотела сказать: «Как это смехотворно!» Ее хладнокровие глубоко ранило самолюбие Юити. В таких случаях на него накатывал страх, будто кто-то догадывается, что он не способен любить женщин, и более того, этим «кто-то» была Ясуко. В результате у него развилась странная по своей жестокости эгоистическая теория. Если Ясуко столкнется лицом к лицу с правдой о том, что муж ее вообще не любит женщин, что он дурачил ее с самого начала, то у него не будет никакого спасения. Однако в обществе есть немало мужей, которые предаются любви с кем угодно, кроме своих жен. В таком случае тот факт, что этих женщин сейчас не любят мужья, напротив, является свидетельством того, что они все-таки были любимы в прошлом. Это важно, чтобы Ясуко узнала правду о том, что он не может любить ее. Ради любви к Ясуко. Чтобы добиться этого, Юити нужно стать отныне более невоздержанным в своем беспутстве. Он должен отказываться спать со своей женой — причем открыто и безбоязненно…

В то же время не было никакого сомнения в том, что Юити любил Ясуко. Юная жена обычно засыпала после него, но иногда бывали ночи, когда она уставала за день настолько, что он первым слышал сонное дыхание жены. Тогда Юити мог расслабиться и полюбоваться ее красивым спящим лицом. В такие минуты радость обладания такой бесподобной красотой переполняла все его мужское нутро. Это обладание было достойно похвалы, ибо не причиняло вреда. Как странно, поражался Юити, что в этом мире ему не найдется прощения.

— О чем задумался, Ютян? — спросил его один из работников.

Все трое уже успели в свое время переспать с ним.

— Вероятно, об утехах прошлой ночи, — заметил старший из них и снова взглянул на дверь. — Я запоздал со своими утехами. Не в том возрасте уже, чтобы теребить дружка.

Все засмеялись, только Юити вздрогнул. Этот старик лет шестидесяти с хвостиком имел шестидесятилетнего любовника.

Юити захотелось уйти отсюда. Если он придет домой, то Ясуко встретит его с радостью. Если он позвонит Кёко, то она прилетит куда угодно. Если пойдет к госпоже Кабураги, то лицо ее осветится счастливой и немножко страдальческой улыбкой. Если он опять встретится сегодня с Нобутакой, то для того, чтобы завоевать у Юити благосклонность, приятелю потребуется стать вверх ногами посреди Гиндзы. Если он позвонит Сюнсукэ — вот именно, с этим старикашкой он уже давненько не виделся, — то его стариковский голос в телефонной трубке тотчас взбодрится. Все-таки Юити преследовало чувство какого-то морального долга, которое внушало ему мысль отмежеваться от всех и задержаться здесь.

«Чтобы стать самим собой…» Разве только это? Разве только ради той красивой вещи, которая должна быть? Ради какого-то «должного»? Не занимался ли он самообманом? Не был ли он обманщиком сам по себе? В чем корень истины, искренности? В том ли моменте, когда Юити ради своей внешней красоты, ради своего показного существования на людях отвергает все то, чем он является по сути своей? Или в тех случаях, когда он сторонился всего и ни от чего не отказывался? Юити было близко последнее: когда он любил мальчиков. Воистину. Он как море. В какое время следует измерять точную глубину моря? На отливе — как после той гей-вечеринки на рассвете? Или во время прилива — когда он пресыщен всем, когда обособлен от всего?

Юити снова потянуло свидеться с Сюнсукэ. Он недолго утешался тайной своих похождений с Нобутаки, и сейчас ему захотелось пойти к этому старому добряку и прихвастнуть перед ним.

 

В этот день Сюнсукэ потратил утренние часы на чтение. Он перечитывал то «Сооконсю»[35], то перелистывал «Тэцусёки-моногатари»[36]. Записал эти новеллы Сётэцу, средневековый священник, который, по преданию, считается перевоплощением поэта Фудзивары Тэйка[37]. Из обширной литературы Средневековья, из всех произведений, ставших всемирно известными, Сюнсукэ отдавал предпочтение по своему прихотливому и критическому вкусу двум-трем поэтам и двум-трем их вещицам. Его поэтические пристрастия происходили из прошлого и питались такими новеллами в жанре отогидзоси[38], как «Разбитая тушечница» — весьма нравоучительная история о том, как юный принц был обезглавлен своим отцом за то, что взял на себя вину вассала Тюта, — а также пейзажной лирикой, в которой не находилось места для присутствия человека, как в тихих садах у врат тихого сада Эйфуку[39].

В двадцать третьей новелле «Тэцусёки-моногатари» сказывается: коль спросят, где такая земля рсино располагается, следует ответить: когда слагают песню о цветах сакуры, то упоминают горы рсино; если о красных кленовых листьях, то упоминают Тацута; и неважно знать, где они — в Исэ или Хюга. В знании этом нет никакой пользы: хоть ты стараешься запомнить или не стараешься, все равно ведь тебе известно, что Ёсино находится в стране Ямато[40]. Вот что там было записано.

«А найдется ли название места весны юности? — размышлял старый писатель. — Сакура — это горы Ёсино, клены — это река Тацута. Художник проводит половину жизни своей в поисках смысла своей юности. Он разыскивает родину своей юности. И что он обретает? Уже познание само по себе нарушает чувственную гармонию, которая существует между цветением сакуры и Ёсино. Ёсино утрачивает свое универсальное значение. Оно становится просто местом на географической карте (или периодом в истории): Ёсино в стране Ямато, и ничем больше…»

Сюнсукэ, поглощенный этой бесплодной рефлексией, незаметно для самого себя переключился, разумеется, на Юити. Он прочитал одно прекрасное короткое стихотворение Сётэцу:

 

…И когда корабль вошел,

на берегу реки

толпа встречающих людей

одним порывом чувств

соединилась…

 

Со странным трепетом в груди Сюнсукэ представил это мгновение, когда сердца людей на берегу в ожидании приближающегося корабля слились и кристаллизовались в неподдельном чувстве.

Сюнсукэ ожидал в это воскресенье человек пять гостей. Он принимал гостей, желая удостовериться в том, что его радушие, неприемлемое для его возраста, смешано с внушительной долей презрения, а также хотел убедиться, что чувства его по-прежнему живы и молоды. Его собрание сочинений выдержало несколько переизданий. Его поклонники, взявшие на себя труд редактирования, частенько собирались у него для предварительного обсуждения. И к чему все это привело? Какой прок от исправления маленьких опечаток, если все его творчество — промах?

Сюнсукэ приспичило отправиться в путешествие. Воскресное столпотворение он переносил с трудом. Долгое молчание Юити сделало старого писателя горемыкой. Он собрался поехать в Киото один. Эта ужасно лирическая печаль, эта разъедающая меланхолия из-за отсутствия известий от Юити, по причине чего он перестал писать; эти стенания над незавершенными трудами не посещали Сюнсукэ со времени его первых литературных этюдов сорокалетней давности. Эти стенания напоминали ему о наиболее неуклюжем периоде его юности, о наиболее неприятном и ничтожном эпизоде его возрождения. Эта фатальная незавершенность, не имеющая ни малейшего сходства с внезапной заминкой в творчестве, вот эта самая смехотворная незаконченность, исполненная унижения, сопровождалась муками: каждый раз, когда руки тянулись к плодам на свисающих ветвях, чтобы сорвать их и насладиться, все нижние ветви разом вздымались вверх, и ни один плод никогда не касался рта Тантала[41], и ничто не утоляло его жажды; и в этот период, в один прекрасный день, — это было более тридцати лет назад, — в Сюнсукэ зародился художник, и тогда его покинула болезнь незавершенности. Вместо нее он заразился совершенством. И этот перфекционизм стал его хронической хворью. При этом заболевании не возникало язв. Это была болезнь без единого пораженного органа. Эта хвороба протекала без вирусов, без лихорадки, без учащенного сердцебиения, без головных болей, без конвульсий. Этот недуг был сродни самой смерти.

Он знал, что эту болезнь ничто не сможет излечить, кроме смерти. Раньше его телесной смерти настанет смерть его произведений. Эта естественная творческая смерть уже наведалась в гости. Он стал угрюмым, но в той же степени и светлым. Когда ему не сочинялось, его лоб испещрялся внезапно эдакими художественными морщинками; невралгия хватала его колени романтическими судорогами; желудок сводило артистическими спазмами. И волосы его тоже стали приобретать белый поэтический колер.

С тех пор как он повстречался с Юити, произведение, о котором ему мечталось, должно быть, переполнилось здоровой смертностью, исцелившей от болезни жизни, и совершенством, излеченным от мании совершенства. Это должно было вылечить от многого: от юности, от старения, от искусства, от жизни, от возраста, от знаний, и в том числе от безумия. Через упадок к преодолению упадка, через творческую смерть к победе над смертью, через совершенство к преодолению совершенства — всего этого старый писатель мечтал достигнуть посредством Юити.

И тогда неожиданно вернулась эта причудливая болезнь его юности — незавершенность: в разгар своего сочинительства Сюнсукэ потерпел несуразное творческое фиаско.

Что это было? Старый писатель боялся назвать это по имени. Ужас именования сделал его нерешительным. А не была ли это какая-нибудь особенность любви?

И денно и нощно сердце Сюнсукэ не расставалось с обликом Юити. Он страдал, он ненавидел, он ругал всеми вульгарными словами этого лицемера. И только после того, как он выплеснул в сердцах на этого юнца все свое негодование, у него на душе отлегло. Те же самые уста, которые расхваливали Юити за недостаток ума, теперь за этот недостаток ума с презрением высмеивали парня. Его инфантильность, его франтоватая поза любимца женщин, его своеволие, его невыносимая самовлюбленность, его порывы искренности, капризность и наивность, его слезы — весь этот хлам его характера Сюнсукэ собрал в кучу и пытался высмеять; однако припомнил, что в молодости не обладал ни одним из этих свойств, и вновь погряз в хлябях своей ревности.

Этот юноша по имени Юити, нрав которого он однажды познал досконально, теперь оказался для него «темной лошадкой». Он понял, что по сию пору еще не разгадал этого молодого красавца. Да, он ничего о нем не знал! Ну прежде всего, где доказательства того, что Юити чурался женского пола? И где свидетельства его любви к мальчикам? И был ли Сюнсукэ на месте события когда-либо хотя бы раз? Ну и какое это имело значение, в конце концов? Разве жизнь Юити протекала вне реальности? И разве эта бессмысленная изменчивая реальность не вводит нас в заблуждение? Если нет, тогда каким же образом она могла так одурачить художника?

И все же постепенно Юити — прежде всего из-за долгого молчания — сам по себе, без влияния Сюнсукэ, стал желать того, что называется «настоящей жизнью». Пред очами Сюнсукэ он возникал теперь в своей неопределенной, нереальной форме; и все-таки это была телесная великолепная стать. Ночью Сюнсукэ предался мыслям: «Сейчас где-то в большом городе кто-то обнимает Юити. Ясуко? Кёко? Госпожа Кабураги? Безымянный мальчишка?» Он уже не заснул в эту ночь. На следующий день, после бессонницы, поплелся в «Рудон». Юити не появился. Сюнсукэ не хотел, чтобы они случайно встретились в этом заведении. Его отпугивало равнодушное приветствие юноши, который отдалился от него.

Это воскресенье выдалось особенно тяжким. Из окна кабинета он посмотрел на лужайку с пожухлой травой. Собирался снег. Сухая трава казалась чуточку светлей от тепла; он подумал, что это из-за слабенького солнца. Он сузил глаза. Солнца нигде не было видно. Он закрыл Сётэцу и отложил в сторону. Чего он ожидал? Чтобы вышло солнце? Чтобы повалил снег? Он зябко размял морщинистые руки. Снова взглянул на лужайку. Солнечный лучик тотчас упал в унылый сад.

Он спустился во двор.

Над лужайкой металась одинокая бабочка-голубянка. Он наступил на нее своими деревяшками. Затем присел на скамейку на углу сада, снял гэта и взглянул на подошву. На ней сияли чешуйки с изморозью и пылью. В душе у Сюнсукэ посвежело.

В сумраке веранды появился силуэт.

— Хозяин, ваш шарфик! Шарфик!

Престарелая служанка кричала без робости. На руке у нее висел серый шарф. Она переобулась в уличные гэта и посеменила в сад. В глубине дома забренчал телефон. Служанка развернулась и бросилась обратно. Для Сюнсукэ этот прерывистый резкий звонок был подобен звуковой галлюцинации. В груди у него заколотилось. Видение, которое много раз обманывало его, выплыло перед его глазами: не Юити ли был на том конце провода?

 

Они условились встретиться в «Рудоне». Юити сноровисто пробирался сквозь воскресную толчею в Юракутё, куда приехал на трамвае со станции «Канда». Всюду прогуливались мужчины и женщины. Ни один из этих мужчин не был столь красивым, как Юити. Женщины украдкой посматривали на него. Смелые женщины оборачивались вслед. В этот момент они забывали о присутствии своих мужчин. Юити упивался абстрактным счастьем женоненавистника.

В дневное время «Рудон» не отличался от обычных чайных. Клиентами тоже. Юноша сел на свое всегдашнее место в конце зала. Снял шарф и пальто, протянул руки к газовому обогревателю.

— Ютян, ты давненько не захаживал сюда. С кем у тебя сегодня свиданьице? — полюбопытствовал Руди.

— С дедушкой, — ответил он.

Сюнсукэ еще не пришел. Женщина с лисьим лицом за столом напротив, положив руки на замшевые, слегка замаранные перчатки, нежно ворковала с мужчиной.

Юити поджидал Сюнсукэ, горя от нетерпения. Он чувствовал себя как ученик, который из шалости что-то подложил на учительский стол и нервно ожидает, когда придет преподаватель и начнет урок.

Минут через десять появился Сюнсукэ. На нем было черное приталенное пальто с вельветовым воротником, в руках — портфель из свиной кожи. Он подошел молча и присел напротив Юити. Старик не сводил с юноши сияющих глаз, как бы обволакивая его своим взглядом. Юити находил этот взгляд неописуемо глупым. Вот именно! Ничему не научась, сердце Сюнсукэ вновь стало строить сумасбродные прожекты.

Пар над чашками кофе умиротворял их молчание. Они заговорили разом, неуклюже; их слова столкнулись. Как ни странно, Сюнсукэ смутился, как мальчик.

— Долго не виделись, — сказал Юити. — Я готовился к экзаменам, а потом в семье не ладилось. Кроме того…

— Ну ладно, ладно! — простил его сразу Сюнсукэ.

За то короткое время, пока он не видел Юити, юноша изменился. Его слова, каждое из них, было беременно взрослыми секретами. Все свои болячки, которые он раньше не робел выказывать откровенно, теперь были крепко спеленуты антисептическими бинтами. Юити выглядел так, будто не был подвержен никаким страданиям.

Сюнсукэ подумал: «Пусть врет сколько угодно. Мальчик, кажется, уже вышел из возраста, когда делают признания. При всем том, что в его возрасте искренность видна на лице. Это искренность возраста, который предпочитает ложь вместо признания».

Затем он спросил:

— Как госпожа Кабураги?

— Отныне я обретаюсь подле ее коленей, — признался Юити, подумав, что Сюнсукэ уж наверняка наслышан о его секретарской работе. — Она не может жить, если меня нет рядом с ней. Она схитрила, уговорив мужа взять меня личным секретарем. Теперь мы встречаемся, по меньшей мере, каждые три дня.

— А эта женщина стала упорной, не так ли? Тихой сапой, через черный ход, а своего счастья добьется.

Юити запротестовал, нервно повысив голос:

— Уж какая есть!

— Да ты ее защищаешь! Уж не влюбился ли?

Юити едва не рассмеялся.

Впрочем, им не о чем было говорить, кроме этой темы. Они походили на любовников, которым до свидания хотелось поговорить о многом, а как встретились, то все разом и позабыли. Сюнсукэ ничего не оставалось, как объявить о своем первоначальном решении.

— Сегодня вечером я уезжаю в Киото.

— Правда?

Юити безо всякого интереса взглянул на его портфель.

— Ну и как, ты не хочешь поехать со мной?

— Сегодня вечером?

Глаза юноши округлились.

— Когда ты позвонил мне, я тотчас решил поехать сегодня вечером. Смотри, у меня два билета в спальный вагон, один — твой.

— Но я…

— Позвони домой и сообщи. И все будет в порядке. Давай я поговорю с ними и извинюсь за тебя. Мы остановимся в отеле «Ракуё», что напротив вокзала. Позвони также госпоже Кабураги. Пусть озадачит своего графа. Она доверяет мне, в конце концов. Останься со мной до отъезда. Я отведу тебя, куда ты пожелаешь.

— А моя работа?

— Иногда нужно оставить работу.

— А экзамены…

— Я куплю тебе необходимые для экзаменов книги. За три дня этого путешествия сможешь прочитать хотя бы одну книжку. Ты согласен, Ютян? У тебя усталое лицо. А вояж — лучшее лекарство. В Киото ты расслабишься…

Юити вновь испытал бессилие перед этим странным натиском. Он подумал-подумал и согласился. Этот поспешный отъезд — он сам того не осознавал — был тем, чего требовала его душа. Если бы не эта возможность, то он наверняка куда-нибудь да отправился бы в это тоскливое воскресенье.

Сюнсукэ быстренько сделал два звонка. Страсть прибавила ему энергии сверх обыкновенного. До отправления поезда оставалось еще восемь часов. Он вспомнил о брошенных гостях; подумал о наставлениях для Юити; о кинотеатрах, данс-холле, ресторанах. Юити не обращал внимания на своего старого покровителя; Сюнсукэ был вполне счастлив. Придумав, как развлечься в городе до отъезда, они тронулись в путь легкой, пьяноватой походкой. Юити тащил портфель Сюнсукэ. Сюнсукэ вышагивал широко, по-юношески; его дыхание оживилось. Их пьянила свобода от необходимости возвращаться куда-либо этим вечером.

— Сегодня я вовсе не хотел возвращаться домой, — признался Юити.

— Такое всегда бывает — когда ты молод. Бывают дни, когда кажется, что ты живешь как мышка. В такие дни больше всего ненавидишь свою мышиную жизнь.

— Что делать в такие дни?

— Ну, сначала ты грызешь как мышка. Затем появляется дыра. Если не можешь сбежать, то можно хотя бы высунуть наружу свою мордочку.

Они остановили новенькое такси и поехали на вокзал.

 

Глава шестнадцатая

ВОЯЖ

 

По прибытии в Киото в тот же день после обеда Сюнсукэ взял напрокат автомобиль и повез Юити на экскурсию в храм Дайгодзи[42]. Когда они проезжали вдоль зимних полей в долине Ямасина, то могли подробно разглядеть из окна машины заключенных местной тюрьмы, трудящихся над ремонтом дороги. Перед ними словно разворачивался свиток мрачной средневековой повести в картинках. Некоторые арестанты вытягивали шеи, с любопытством заглядывая внутрь автомобиля. Робы каторжников были темно-синими, напоминая цветом северные моря.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 188; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!