СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ: ЧАЙ С РИСОМ 2 страница



Однажды, когда они ходили за покупками в отцовский универмаг, Ясуко немного задержалась перед отделом детских колясок на четвертом этаже. Юити заскучал и настырно ткнул свою жену под локоть, чтобы поторопить ее. При этом он прикинулся, что не заметил ее вскользь брошенного на него сердитого взгляда. В автобусе, на обратном пути, Ясуко непрестанно сюсюкала с ласково прильнувшим к ней соседским ребенком. В этом жалком, грязном, слюнявом дитяти не было ничего симпатичного.

— Какой миленький малыш, не правда ли? — кокетливо, близко склонившись к Юити, сказала Ясуко, когда мамаша с ребенком вышла из автобуса. — Уж скорей бы! Хочется родить до наступления лета.

Ясуко вновь замолчала. На глаза ее навернулись слезы. Всякий мужчина, даже непохожий на Юити, нашел бы естественным, пожелай он подтрунить над своей женой за ее преждевременную материнскую любовь. В том, как Ясуко выражала свои чувства, не хватало естественности. И более того, они были слегка раздуты. Притом что в хвастливости ее звучала нотка упрека.

Как-то вечером у Ясуко ужасно разболелась голова. Юити остался с ней дома. Ее тошнило, а сердце колотилось. Пока они ожидали врача, Киё накладывала холодный компресс на ее живот. Пришла мать Юити, чтобы успокоить сына:

— Не волнуйся! Когда я носила тебя, у меня были жуткие приступы тошноты. Может быть, причина была в переедании? Когда открыли бутылку вина, я чуть было не съела пробку, так похожую на грибочек.

Было около десяти вечера, когда доктор закончил обход. Юити остался наедине с Ясуко. Кровь прилила к ее бледным щекам, отчего взгляд стал живей обычного; ее белые предплечья, торчащие из-под одеяла, казались очаровательными в призрачном свете электрической лампы.

— Как тяжело! Но когда я думаю, что страдаю из-за нашего ребенка, мне все нипочем становится.

Она подняла руку к голове Юити и стала теребить его волосы. Юити отдался ее манипуляциям. Неожиданно в нем проснулась ожесточенная нежность, и губы его мгновенно прижались к еще разгоряченным губам Ясуко. Голосом, который любую женщину волей-неволей подтолкнет к признанию, он спросил:

— Ты вправду хочешь ребенка? Ну-ка скажи! Ты ведь еще не готова к материнским чувствам! Если ты что-то хочешь сказать, то говори же!

Утомленные болью глаза Ясуко будто ждали случая, чтобы пролить слезы, которые она долго сдерживала. Ничто так не трогает сердце мужчины, как зареванная женщина, опьяненная сентиментальными слезами лукавого признания.

— Если родится ребенок… — прерывисто начала Ясуко, — если у нас будет ребенок, я думала, что ты не бросишь меня тогда.

Вот с тех пор в голову Юити закралась мысль об аборте.

 

Публика смотрела на Хиноки Сюнсукэ с изумлением: он помолодел и вернулся к своим старым щегольским привычкам в одежде. Поздние произведения Сюнсукэ запахли свежестью. Однако это была не та свежесть, которая проявляется у выдающегося мастера на закате его жизни, а свежесть чего-то смердящего, какой-то развивавшейся и не вызревшей к старости злокачественной болячки. В строгом смысле слова омолодиться ему не грозило. Иначе бы он умер. Он не обладал ни малейшими формотворческими силами в отношении жизни, не имел какого-то определенного эстетического вкуса и, вероятно, по этой причине в последнее время стал одеваться на молодежный манер. В нашей стране принято соблюдать равновесие между эстетикой художественных произведений и вкусом автора в его повседневной жизни. Сюнсукэ решительно выламывался из этого правила, и не знавшая о влиянии на его вкусы «рудоновских» нравов общественность засомневалась в здравомыслии стареющего писателя.

Кроме того, жизнь Сюнсукэ засветилась каким-то неуловимым, неизъяснимым колоритом. В его словах и поступках, и прежде далеких от малейшего откровения, стал усматриваться налет лживости, скорее, даже легкомыслия. Читатели с удовольствием восприняли болезнь его опрометчивого самообновления. Книги его продавались хорошо, и молва о его странной новой психологической подоплеке подхлестывала эти продажи.

И острозубые критики, и проницательные почитатели не могли не узреть подлинных причин его метаморфозы. Ведь причины эти были просты. Сюнсукэ попал во власть некой идеи.

С того летнего дня, когда на побережье его взору предстала в брызгах фигура юноши, на ум старого писателя впервые запала одна идея. В юности его хаотичная энергия причиняла ему страдания: расхлябанная воля не позволяла ему быть сосредоточенным и систематичным; разбухающая апатия никогда не доводила его до изнурения в творчестве и годилась только для саморазрушения… Отдаться бы ему целебной смертности и излечиться от болезни жизни. Вот этот идеал Сюнсукэ всегда мечтал воплотить в своих произведениях.

Он считал, что в искусстве имеются две возможности для экзистенции. Подобно откопанным реликтовым семенам лотоса, которые вновь зацветают, когда их высеивают, так называемые вечные произведения продолжают волновать сердца людей во все времена, во всех странах. Если кто-то соприкасается со старинными предметами — живописью, ваянием, архитектурой, то есть пространственными видами искусства, или видами искусства, протекающими во времени: музыкой, танцами, драмой, — то пространство и время этих произведений захватывает все его существо. Он живет иной жизнью. Внутреннее время, которое растрачивается в этой «другой» жизни, уже давно отмерено и отлажено. Это называется формой.

Обычно формам искусства не хватает человеческого опыта, а стало быть, и влияния на жизнь человека. Сюнсукэ не поддался натуралистической школе в литературе, которая предлагала произведениям искусства одеваться в формы, выполненные по готовым лекалам человеческой экзистенции. Форма есть фатум искусства. Некоторые полагают, что внутренний опыт, основанный на произведениях, и реальный опыт жизни отличаются разной точкой зрения на наличие или отсутствие формы. У того и другого опыта есть нечто, что сближает их. Что именно? Это печать самой смерти. Мы не можем обладать опытом смерти, зато часто переживаем впечатление смерти. Если умирает близкий в семье или возлюбленный, то мы переживаем идею смерти. Одним словом, смерть есть в своем роде уникальная форма для жизни.

Разве искусство трогает нас и побуждает к глубокому осознанию жизни не под впечатлением смерти? В своих восточных видениях Сюнсукэ иногда склонялся к смерти. Идея смерти на Востоке куда более плодотворна, чем жизнь. Произведения искусства, какими их видел Сюнсукэ, являются своего рода рафинированной смертью и обладают некой особенной силой, которая затрагивает трансцендентальные начала жизни и смерти.

Жизнь есть бытие субъекта; объективное существование сводится к смерти или небытию. Эти две формы существования безгранично сближают произведения искусства с естественной красотой. Он был убежден, что артефакты, как и природа, бездушны. И тем более лишены мысли! Отсутствие души говорит о ее наличии; отсутствие мысли свидетельствует о ее наличии; отсутствие жизни доказывает ее существование. Таково парадоксальное предназначение искусства. И красоты тоже в свою очередь.

Стало быть, творческая деятельность есть не более чем имитация творческих потенций природы? И на этот вопрос Сюнсукэ отвечал с едким сарказмом.

Природа — это живущий организм; она не является объектом творения. Деяние, которое осуществляется для того, чтобы природа усомнилась в собственном рождении, — вот что такое творчество. Короче, для творчества востребован метод самой природы. Это был его ответ.

Верно! Сюнсукэ воплощал этот метод. Все, чего желал Сюнсукэ от Юити, это чтобы ему позволили взять естественную красоту молодого мужчины и отшлифовать ее как художественное произведение; взять всевозможные слабости этого юноши и превратить их во что-то сильное как смерть; взять его силы, воздействующие на окружающих, и направить их в деструктивное русло, подобно силам природы — неорганическим силам, лишенным всего человеческого.

Жизнь Юити, словно произведение в процессе его создания, ни на один день, ни на одну ночь не выпадала из сознания Сюнсукэ. Если он не слышал его ясного юношеского голоса хотя бы один день, пусть даже по телефону, этот день проходил мрачно и грустно. Голос Юити, исполненный прозрачности и изысканности, был подобен процеженным сквозь облака золотым лучам, которые проливались на пустынную почву его души, освещали поросшие сорняками камни, отчего местность эта становилась немного пригодной для обитания.

Частенько назначая встречи с Юити в «Рудоне», Сюнсукэ прикидывался своим парнем этого квартала. Он освоил арго, овладел всеми хитростями подмигивания. Его радовали мимолетные неожиданные романтические приключения. Один молодой человек с меланхоличными чертами предложил ему любовные отношения. Среди других извращенцев он отличался наклонностью любить мужчин только старше шестидесяти.

Сюнсукэ стал появляться с молоденькими маргиналами в чайных домах и западных ресторанах. Он примечал нюансы перехода от юности до зрелости, скоротечные возрастные изменения цвета, какие бывают на вечернем небосклоне. Зрелость — это закат красоты. Красота возлюбленного от восемнадцати до двадцати пяти лет изменяется незначительно. Начало вечернего зарева, когда каждое облачко на небесах обретает цвет свежих фруктов, символизирует колер на щеках мальчика между восемнадцатью и двадцатью, его нежный бритый затылок с голубой каемкой, его еще девические губы. Время разгара заката, когда облака расцвечиваются всеми красками, а небеса сияют экспрессией безумной радости, напоминает возраст цветения юности от двадцати до двадцати трех лет. В эту пору взгляд у парней нагловат, щеки напряжены, в очертаниях губ и рта постепенно проявляется волевая мужественность. Однако в пылающих от застенчивости щеках, в плавных линиях бровей все еще проглядывает хрупкая преходящая красота юношеского лица. И вот, наконец, когда догорающие облака обретают суровый облик и погружающееся солнце разбрасывает последние лучи, словно пряди волос, это мгновение соотносимо с возрастом двадцатичетырех- или двадцатипятилетних юношей, в глазах которых еще живет невинный блеск, в то время как на щеках уже видна строгая волевая мужская красота.

Сюнсукэ подмечал особенное очарование каждого из увивающихся за ним мальчиков, но ни к одному из них, по правде говоря, не испытывал сексуального влечения. Ему было любопытно, то же ли самое чувствует Юити в окружении своих нелюбимых женщин? Всякий раз, когда он думал о Юити, сердце старого человека билось учащенно, но в этом не было ничего сексуального. Когда Юити не было рядом, на устах писателя проскальзывало его имя, отчего глаза этих мальчиков наполнялись радостью каких-то воспоминаний и печалью. Сюнсукэ спрашивал их об этом, и тогда он узнавал, что Юити вступал в отношения с тем или другим мальчиком, но после второго-третьего раза расставался с ним.

Раздался телефонный звонок — от Юити. Он спрашивал о встрече на завтра. Благодаря его звонку у Сюнсукэ тотчас прошли приступы предзимней невралгии, из-за которой он хандрил время от времени.

Следующий день выдался теплым и ясным. Сюнсукэ сидел под солнышком на просторной веранде при гостиной и почитывал «Чайлд Гарольда». Байрон всегда забавлял его. В это время у него было около пяти визитеров. Вскоре служанка объявила о приходе Юити. С кислой физиономией, будто у адвоката, взявшего на себя сложное дело, Сюнсукэ извинился перед своими гостями. Никому в голову не могло прийти, что этот новоприбывший «очень важный» посетитель, которого сопроводили прямо в кабинет на втором этаже, по социальному положению был простым студентом и даже не выдающихся способностей.

В кабинете у овального окна размещалась софа с пятью подушечками, украшенными узорами в стиле «Рюкю». С трех сторон эркера имелись декоративные полочки, как попало заставленные старинной керамикой. На одной из них стоял выразительный тотем работы древнего мастера. В этой коллекции, состоящей целиком из подарков, не наблюдалось какого-либо порядка или систематичности.

Юити, приодетый с иголочки в новенький костюм — подарок госпожи Кабураги, — примостился у окна, из которого проливался поток предзимнего солнца, сиявшего на его набриолиненных черных волосах. Он заметил, что в комнате не было ни одного сезонного цветка, никаких признаков чего-то живого. Только настольные часы уныло отбивали время на каминной полке из черного мрамора. Юити потянулся за старинным фолиантом в кожаном переплете, который оказался у него под рукой на столе. Это был изданный «Макмилланом» увесистый том из полного собрания «Заметок на разные темы» Уолта Патера. В эссе «Аполлон в Пикарди» его внимание привлекли подчеркивания, сделанные рукой хозяина. Рядом лежали два потертых тома «Одзёёсю» — «Книги смерти», а также большое издание репродукций Обри Бердслея.

Когда напротив окна Сюнсукэ увидел Юити, поднявшегося для приветствия, стареющий писатель едва ли не затрепетал. Он почувствовал, что именно сейчас, без сомнения, полюбил этого юношу всем сердцем. Может быть, он заигрался в «Рудоне» настолько, что однажды стал обманываться (точно как Юити, который тоже заигрывался и нередко чувствовал, что влюбляется в женщин) и верить этой неправдоподобной иллюзии?

Он заморгал, ослепленный. Было что-то неожиданно нелепое в том, что он поведал Юити, когда присел рядом с ним. Он сказал, что его замучила невралгия, но вероятно, из-за перемены погоды боли сегодня поутихли, будто в его правое колено встроен барометр, так что утром он мог бы предсказать, пойдет ли днем снег.

Юити затруднялся поддержать этот разговор, поэтому Сюнсукэ похвалил его новый костюм. Услышав, кто сделал ему этот подарок, он сказал:

— Вот оно что! Эта женщина когда-то вытрясла из меня триста тысяч. Стало быть, в этом подарке есть и мой весомый вклад, коль ты позволил себе принять от нее костюм. В следующий раз одари ее поцелуйчиком.

Эта тирада из уст Сюнсукэ, продиктованная его привычкой никогда не упускать случая, чтобы харкнуть в род человеческий, послужила для Юити хорошим лекарством от страха, который он испытывал перед людьми.

— Ну, что случилось у тебя?

— Это касается Ясуко.

— Ты говорил мне, что она беременна…

— Да, и вот… — Юноша запнулся. — Я хотел посоветоваться с вами.

— Ты по поводу аборта?

Его вопрос попал в самую точку. Юити широко раскрыл глаза.

— Ну, в чем дело опять? Я разговаривал с одним психиатром. Он сказал, что склонности, как у тебя, не признаются наследственными. На этот счет тебе нечего опасаться.

Юити молчал. Он еще сам не разобрался, почему задумался об аборте. Если бы его жена на самом деле желала ребенка, то наверняка он не пришел бы к этой мысли. Первое, что двигало им, несомненно, было опасение, будто жена его хочет не просто ребенка, а чего-то большего. Из боязни Юити не хотел ничем обременять себя. Для этого он в первую очередь должен был освободить свою жену. Беременность и материнство связывали. Они отвергали саму мысль о независимости.

Юноша сказал несколько раздраженно:

— Нет, не в этом дело! Вовсе не в этом причина.

— А в чем же? — спросил Сюнсукэ с хладнокровием психиатра.

— Ради счастья Ясуко. Думаю, что так будет лучше для нее.

— О чем ты говоришь? — Старик откинул голову и рассмеялся. — О счастье Ясуко? О счастье женщины? Ты и женщин-то никогда не любил, а еще рассуждаешь о каком-то женском счастье?

— Вот почему следует делать аборт. Если пойти на это, между нами развяжутся узы. Если Ясуко захочет развестись, то ничто не будет препятствовать ей. В конце концов, это сделает ее счастливой.

— Что диктует твои чувства? Добродетель? Сострадание? Эгоизм? Или слабоволие? Это черт знает что! Никогда бы не подумал, что придется слышать от тебя подобные слюнявые разговорчики.

В своем гневе старик был непригляден. Руки его затряслись сильней, чем обычно. От возбуждения он скрестил свои почти утратившие жирок пальцы. Раздалось сухое шуршание, похожее на звук сыплющегося песка. Он нервно перелистал страницы «Книги смерти», оказавшейся у него под рукой, и грубо захлопнул ее.

— Ты забыл, забыл, что я говорил тебе. А говорил я вот что! О женщине следует думать как о неодушевленной материи; что не надо замечать в ней души. Вот отчего все мои беды. Не ходи по моей дорожке, где я спотыкался. И это ты, который не способен любить женщин! Тебе следовало бы все это знать, когда ты собирался жениться. Счастье женщины — ну разве это не смешно?! Ты полюбил ее, что ли? Какая чепуха! Чего это ты вдруг проникся жалостью к этому полену? Ведь когда ты женился, разве ты не видел, что за полено ты берешь в жены? Ютян, смотри мне!

Духовный отец серьезно посмотрел на своего сына красавца. Его старческие глаза поблекли. Когда он старался пристально вглядеться во что-нибудь, кожу у глаз покрывали печальные морщины.

— Тебе не нужно бояться жизни. Заруби себе на носу: ни боль, ни горе не коснутся тебя. Никогда не принимать на себя ни ответственности, ни долга — моральное право красоты. У красоты нет времени заботиться о долге и отвечать за непредвиденные последствия своего влияния. У нее нет времени думать о счастье и тому подобном. И тем более о счастье людей. Именно по этой же причине красота обладает силой через страдание делать счастливым даже умирающего человека.

— А, теперь я понимаю, почему вы против аборта. Вы думаете, что Ясуко будет недоставать мучений, не так ли? Вы думаете, что на благо ей нужно сохранить ребенка, чтобы она не могла развестись со мной, если захочет, и чтобы доставить ей еще больше страданий. Ясуко уже сейчас немало натерпелась. Она — моя жена. Я верну вам эти пятьсот тысяч.

— Ты опять противоречишь себе. Ты говоришь: «Ясуко моя жена; я должен приложить усилия, чтобы развод с ней прошел безболезненно». Это как разуметь? Тебя пугает будущее. Ты хочешь избежать его. Тебя страшит перспектива видеть Ясуко, страдающую рядом с тобой всю жизнь.

— А что делать с моим страданием? Я тоже мучаюсь, вот сейчас. Я ни капельки не счастлив.

— Выкинь из головы все, что причиняет тебе боль, внушает чувство вины и приводит к раскаянию. Ютян, открой глаза! Ты совершенно невинный мальчик! Твои поступки не продиктованы страстью. Вина — это приправа к страсти. Ты же отведал только приправы и тотчас скорчил физиономию. Почему ты хочешь развестись?

— Я хочу стать свободным. Сказать по правде, учитель, я сам не понимаю, почему делаю все по вашей указке. Чувствую себя опустошенным, когда теряю свою волю. — Его невинные тривиальные слова, выплеснутые из сердца, постепенно переросли в вопль отчаяния. Юноша выпалил: — Я хочу быть самим собой! Я хочу жить подлинной жизнью!

Сюнсукэ слушал внимательно. Он думал о том, что впервые услышал стон своего художественного детища. Юити продолжил скорбно:

— Я устал от своей скрытности.

 

Впервые артефакт Сюнсукэ заговорил своими словами. Сюнсукэ пригрезилось, будто в этом ожесточенном и красивом юношеском голосе, в его ворчании отозвалась тяжкая-тяжкая колокольная мелодика. И в то же время это мальчишеское недовольство вызвало у него ухмылку. Однако это уже не были речи его творения.

— То, что меня называют красавчиком, меня нисколько не радует. Я был бы счастливей, если бы все говорили просто: «Какой обаятельный и занятный этот парень Ютян!»

— Судя по всему, — тон Сюнсукэ понизился, — твоим собратьям не суждено достичь подлинного существования. Взамен этого твои собратья, будучи в рамках искусства, могли бы оказаться самыми отважными противниками реальности. Видимо, твои собратья от рождения призваны носить это тавро. По крайней мере, мне так думается. Деяние — это такое представление, которое сидит верхом на реальности и погоняет ею, нанося последний удар; и шибает так, что у нее перехватывает дыхание. Благодаря этим эскападам представление всегда становится наследником реальности. Еще та штучка эта реальность! На нее влияешь, а она влияет на тебя; ты понукаешь ею, а она тобой понукает! Вот, например, кто непосредственно продвигает и правит реальностью, так это народные массы. Что касается представления, то его не спихнуть с места. Ничто на земле не может заставить его пошевелиться. Это по силам художникам, ответственность лежит на них. Только представление может привнести реальность в саму действительность; реализма не существует в природе, он есть только в представлении. Реальность, если сравнивать ее с представлением, это полная абстракция. В сфере реальности человечество, мужчины, женщины, любовники, семьи и прочее находятся в сожительстве. В сфере воображения, напротив, есть человечность, мужественность, женственность; есть любовь, которая утоляет любовников; есть жилище, которое становится домом, и тому подобное. Представление схватывает атом реальности, но при этом не валится с ног. Представление, как стрекоза, отражаясь на поверхности воды, скользит над ней и незаметно для наших глаз откладывает яйца. В воде вырастают личинки, и настает день, когда они взлетают в небо. Они знают все подводные секреты, но смотрят на мир воды свысока, с презрением. Вот в чем заключено призвание твоего братства! Однажды ты пожаловался, что тебя раздражает принцип правоты большинства. Сейчас, однако, я уже не верю твоему раздражению. В чем заключается оригинальность любви между мужчиной и женщиной? В современном обществе браки, основанные на инстинктах любви, стали редким явлением. Обычаи и образцы проникают даже в первичные импульсы. И какие образцы, на твой взгляд? Поверхностно-художественные образчики! По глупости своей многие молодые мужчины и женщины пребывают в убеждении, что подлинная любовь случается только в каких-нибудь художествах, а их собственная любовь есть не более чем бездарная подделка. На днях я посмотрел романтический балет с одним танцором, опять же вашим, так сказать, собратом. В роли любовника он был бесподобен, великолепно изображал тонкие переживания влюбленного мужчины. Однако любил он не красавицу балерину, а мальчика-подмастерья, который исполнял в этом спектакле незначительную партию и появлялся на сцене ненадолго. Что опьяняло в этом любопытном зрелище, так это совершенная искусственность его игры. И все потому, что он не испытывал желания к своей партнерше по сцене. Любовь, как он изображал ее на подмостках, была для молодых женщин и мужчин этой неискушенной публики тем, что называют в этом мире образцом любви.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 150;