СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ: ЧАЙ С РИСОМ 3 страница



Эта замысловатая затянутая речь Сюнсукэ разочаровала Юити. Она не облегчила его душевных тягот. То, что было важным, когда он вышел из дому, на обратном пути стало малозначительным.

Во всяком случае, Ясуко хотела ребенка. Его матери тоже не терпелось обрести внука или внучку. В таком же ожидании с самого начала пребывали родители Ясуко. Этого же хотел и Сюнсукэ! И хотя Юити сознавал, что для счастья Ясуко был необходим аборт, убедить ее в этом представлялось крайне затруднительным. И насколько бы отвратительной ни была ее тошнота, силы ее возрастали и она упорствовала в своем праве иметь ребенка.

Наблюдая за друзьями и недругами, бегущими вприпрыжку и пританцовывая за своим несчастьем, Юити испытывал головокружение. Он впадал в уныние, сравнивая себя с предсказателем будущих несчастий. В тот вечер он пошел в «Рудон», сидел один и напивался. В думах о своем слишком раздутом одиночестве он все больше ожесточался, затем покинул бар с малопривлекательным мальчиком, чтобы провести с ним ночь. Шумный, войдя в пьяный раж, он плеснул виски за шиворот своему дружку, который еще не успел накинуть куртку. Паренек пытался отделаться шуткой, рассмеявшись одобрительно, но натужно. Он глядел на своего обидчика с раболепием. Выражение его лица погрузило Юити в уныние. На носке у мальчика высветилась здоровущая прореха, отчего настроение Юити стало еще более поганым.

Мертвецки пьяный, он уснул, не коснувшись мальчика. В середине ночи проснулся от собственного крика. Ему приснилось, будто он прикончил Сюнсукэ. В темноте Юити с ужасом разглядывал свои влажные от пота руки.

 

Глава двенадцатая

Gay party

 

Со своими терзаниями и колебаниями Юити кое-как дожил до Рождества. Время, когда аборт еще был возможен, миновало. В один из дней, по-прежнему унылых и мучительных, он поцеловал госпожу Кабураги. От его поцелуя она почувствовала себя моложе лет на десять.

— Где ты собираешься провести Рождество? — спросила она.

— Рождественский вечер думаю провести с женой, хотя бы немного побыть примерным мужем.

— А мой муж ни одного Рождества не провел со мной! Я полагаю, что в этом году тоже придется праздновать порознь.

Юити поцеловал ее напоследок еще раз и поразился ее церемонности. Заурядные женщины в подобных обстоятельствах тотчас кинулись бы на шею разыгрывать роль влюбленной, но госпожа Кабураги, напротив, взяла свои чувства в узду и ускользнула от своего повседневного смятения. Юити был весьма напуган мыслью о том, что он любим такой благоразумной женщиной, которую не знал с этой стороны ни один мужчина.

У Юити были другие планы на Рождество. Его пригласили на Gay party в один дом, расположенный на горах Ооисо. «Гей» на американском сленге означает «гомосексуалист».

Это был особняк. Налог на имущество с него не взимался, дом был выставлен на продажу и не требовал расходов на содержание. Джеки, имевший стародавние протекции, ухитрился взять этот особняк в аренду. Им владела семья главы бумажной компании, которая после смерти своего кормильца сняла маленький домик в Токио и скромно проживала в нем. Когда они время от времени наведывались в этот сдаваемый внаем особняк, который был раза в три просторней их жилища, с садом в десять раз больше, чем их нынешний, они поражались постоянной шумихе тамошних гостей. Ночью, когда отправляешься на поезде со станции «Ооисо» или проезжаешь мимо, в глаза бросается свет в гостиной. Приезжающие к ним отсюда в Токио знакомые говорили, что горящий в их старом доме яркий свет вызывает у них ностальгические чувства по прошлым временам. «Уму непостижимо, как удается им так роскошно жить? — делилась своими подозрениями вдова. — Как-то раз я заглянула к ним в дом и застала их за такими богатыми приготовлениями к банкету!» Никто, впрочем, толком не знал, что происходило в том особняке с прилегающей обширной лужайкой и панорамой на побережье Ооисо.

Дни юности Джеки провел блистательно — настолько блистательно, что если бы кто и мог из нынешней молодежи сравниться с ним в славе, так это только Юити, став вторым после него. Настали другие времена. Джеки (несмотря на англосаксонское имя, он был японцем, вполне респектабельным) со своей красотой в качестве капитала совершил турне по Европе с таким размахом, какого не позволяли себе в то время даже высокопоставленные чиновники из «Мицуи» и «Мицубиси». Однако спустя несколько лет он расстался со своим английским покровителем. Джеки вернулся в Японию и недолго проживал в районе Кансай. Его патроном стал индийский миллионер. В то же время этого молодого человека, презиравшего женщин всеми фибрами души, обхаживали три дамы из общества «Асия». Этот легковесный ветреный красавчик по очереди исполнял обязанности перед своими покровительницами — точно так же, как Юити отдавал свой мужнин долг Ясуко. Его индийца поразил какой-то недуг в груди. Джеки обращался с этим тяжеловесным сентиментальным мужчиной бессердечно. Пока на первом этаже молодой любовник устраивал шумные гульбища с ватагой своих дружков, индиец лежал на ротанговой кушетке в солнечной комнате на втором этаже, натянув шерстяное одеяло до подбородка, читал Библию и проливал слезы.

В годы войны Джеки служил личным секретарем советника посольства Франции. Из-за этого его принимали за шпиона. Люди превратно толковали его частную жизнь.

Тотчас после войны Джеки прибрал к рукам особняк в Ооисо. Поселил в этом доме иностранца, с которым сблизился, и тот проявил недюжинный талант менеджера. Он все еще блистал красотой. Был, как женщина, без усов, без бороды, без возраста. Более того, сообщество геев с их единственной религией — культом фаллоса — уважало его и не скупилось на восхищение его неиссякаемой жизненной энергией.

В тот вечер Юити сидел в «Рудоне». Усталость навалилась на него всей тяжестью. Бледность щек, бледнее, чем обычно, придавала его возвышенному профилю немного настороженности.

— У Ютяна глаза сегодня с красивой поволокой, — обмолвился Эйтян и тут же подумал: «Как глаза моего первого друга, утомленного продолжительным любованием моря».

С самого начала Юити скрывал свою женитьбу. Эта скрытность стала причиной весьма завистливых сплетен. Он смотрел в окно на уличную сутолоку уходящего года, раздумывая о перипетиях последних дней. К нему снова вернулись страхи перед ночами, какие он переживал в канун и после своей женитьбы. Во время беременности Ясуко стала требовать непрерывной, неотвязчивой любви; требовать щепетильной, как у сиделки, заботливости. И снова Юити стали преследовать прежние мысли. «Я словно та неоплачиваемая проститутка. Я дешевка. Я самоотверженная игрушечка, — бичевал себя Юити. — Если Ясуко хочет задешево купить мужскую душу, то ей следовало бы научиться скрывать свои беды. Разве я не предаю самого себя, будто корыстная служанка?»

Воистину, тело Юити, когда он спал со своей женой, было гораздо дешевле его же тела, возлежащего рядом с возлюбленным мальчиком; эта перверсия ценностей превращала их супружеские отношения, которые выглядели в глазах людей весьма гармоничными и красивыми, в бесплатную проституцию, делала из него хладнокровную шлюху. И пока этот вялый скрытный микроб всечасно разъедал Юити, кто мог бы поручиться за то, что его не пожирал снаружи другой вирус их кукольного семейного очажка, где они играли в мужа и жену?

Например, он до сих пор был предан своим идеалам в гей-сообществе. Он никогда не брал на себя сексуальных обязательств перед кем-либо, за исключением разве что мальчиков моложе себя, которые привлекали его. Конечно, эта верность была своего рода реакцией на его измены супружеской постели. На первых порах, когда Юити только входил в это общество, он еще сохранял веру в себя. Однако слабость его и загадочная власть Сюнсукэ выталкивали из него эту веру. Сюнсукэ говорил, мол, такова уж судьба красоты, а также искусства.

Восемь-девять иностранцев из десяти соблазнились взглядом Юити. Он отверг всех, поскольку недолюбливал иностранцев. Один такой иноземец в приступе гнева разбил стекло в окне этого заведения; другой в депрессивном пароксизме без видимой причины поранил в схватке запястья одного паренька, с которым сожительствовал. Эти парни прирабатывали, по обыкновению, на иностранцах и весьма уважали Юити за его позицию. Не чуждые мазохизма в любви, они дорожили своим образом жизни, однако при случае без ущерба для себя могли накинуться с кулаками и пинками на свою кормушку. Это потому, что ни один день не проходит без того, чтобы мы не предавались мечтам о безопасном бунте против средств нашего существования.

Тем не менее добродушный от природы Юити прилагал немало стараний, чтобы не причинить обиды своим поклонникам, когда отказывал им. Глядя на этих жалких существ, которые желали его, в то время как он не желал их вовсе, Юити не в силах был удержаться от того, чтобы не смотреть на них глазами, какими смотрел порой на свою бедную жену. Его импульсы сострадания и сочувствия были перемешаны с пренебрежением и преданностью этим мужчинам; и сквозь это пренебрежение свободно и фривольно прорастала его кокетливость. Это была совершенно расслабленная старческая кокетливость, похожая на заботливость матери, которая посетила приют для осиротевших детей.

Прорезав уличную толчею, у «Рудона» остановился лимузин. Следовавший за ним еще один лимузин тоже притормозил. Оазис Кимитян совершил величавый пируэт и поприветствовал троих иностранцев влюбленным взглядом. Компания из десяти мужчин, включая иностранцев и Юити, отправлялась к Джеки на вечеринку. Глаза всех троих иноземцев, поглядывавших на Юити, заблестели от предвкушения и нетерпения. Кому сегодня ночью повезет разделить с ним постель у Джеки?

Мужчины загрузились в лимузин. Руди протянул в окно подарок для Джеки. Это была бутылка шампанского, завернутая в листья османтуса.

 

До побережья Ооисо было меньше двух часов езды. Автомобили мчались почти впритык друг к дружке по национальной автостраде Кэйхин № 2 и старинной дороге Токайдо до Офуна. В пути ребята предавались веселью. Один предприимчивый мальчик держал на коленях пустую сумку с надписью «Boston», намереваясь утащить в ней свою добычу, коль перепадет. Юити не стал садиться рядом с иностранцем. Юный рыжеволосый иностранец на переднем сиденье с жадностью пялился в зеркало заднего вида, в котором отражалось лицо Юити.

Небо стало низким — зимнее ночное небо цвета синего фарфора. Оно заискрилось звездами, словно бесчисленными снежинками, застывшими до их падения. В машине было тепло — работала печка. Из уст своего разговорчивого соседа, с которым однажды Юити вступил в интимные отношения, он услышал историю о рыжеволосом парне возле шофера. На апогее сексуального наслаждения он закричал: «Tengoku! Tengoku!»[25] Эти слова, где-то подхваченные им за время пребывания в Японии, заставили прыснуть со смеху его партнера. Этот правдоподобный анекдот сильно рассмешил Юити. Он рассмеялся как раз в тот момент, когда в зеркале заднего вида встретились их взгляды. Голубоглазый иностранец подмигнул ему, затем приблизил свои тонкие губы к зеркалу и поцеловал его. Юити изумился. На затуманенном зеркале остался легкий отпечаток красной губной помады.

Было девять часов, когда они прибыли на место. У дома уже стояло три лимузина. Тени людей суетливо двигались в окне, из которого просачивалась музыка. Ветер был холодным, и мальчики, выйдя наружу, втянули в плечи свои головы с посиневшими затылками, подбритыми накануне в цирюльне.

Джеки вышел в коридор навстречу новоприбывшим гостям. Он погрузил свое лицо в букет зимних роз, поданных ему Юити, затем грациозно протянул заморским гостям правую руку, на пальце которой красовался перстень с кошачьим глазом. Он был слегка пьян. Каждому, включая мальчика, который торговал днем в их семейной лавке соленьями, пропел «мери-крисмас-то-ю-ю». На мгновение все мальчики почувствовали себя как за границей, но фактически за рубежом побывали уже многие из геев в сопровождении своих любовников. Трогательные газетные истории под заголовком: «Национальный дух за пределами Родины: мальчики-прислуги и студенты за рубежом» — были большей частью о подобных мальчиках.

В примыкавшей к прихожей гостиной размером около двадцати татами стояла в центре рождественская елка, украшенная миниатюрными электрическими свечами, — и это было все освещение. Из репродуктора, спрятанного где-то в лапах елки, звучала мелодия с долгоиграющей пластинки. В зале уже танцевали около двадцати приглашенных.

В этот вечер, кстати, родился на свет из непорочного материнского лона невинный младенец. Подобно святому Иосифу, танцующие здесь мужчины праздновали Рождество Христово. Короче, они праздновали свое освобождение от ответственности за будущее распятие рожденного в этот день младенца.

Вот так шуточка — танцующие друг с другом мужчины! Во время танцев сияющие на их лицах мятежные улыбки как будто говорили: «Мы здесь ни при чем, нас принудили! Мы просто разыгрываем друг друга!» Танцуя, они смеялись. Это был смех, убивавший дух. На открытых танцплощадках мужчины и женщины сближаются в танцах, чтобы высвободиться от своих импульсов; однако эти же импульсы, казалось, принуждали сплетающихся руками мужчин к тяжелым оковам зависимости. В чем причина того, что мужчины вопреки своей воле должны выказывать свою любовь друг перед другом? Что, разве их любовь, переполошенная этими импульсами, не может осуществиться, если она не имеет горького привкуса рока?

Музыка сменилась ритмичной румбой. Танцы стали разнузданными, непристойными. Одна парочка якобы под предлогом «всему виной музыка» прилипла губами друг к другу и закружилась в таком темпе, что стала валиться с ног.

Эйтян — он пришел пораньше — подмигнул Юити из-под локтя маленького толстого иностранца. Мальчик то ли улыбался, то ли хмурился. Танцуя, этот толстячок непрерывно покусывал мочки его ушей. Своими усами, почерненными карандашом для бровей, он вымазал все лицо паренька.

Здесь Юити впервые понял, какая предначертана ему судьба. Вся правда его жизни предстала перед ним наглядно, в конкретной форме. Эйтян выглядел по-прежнему великолепно — и губами, и зубами. Его испачканное лицо сохраняло невыразимую привлекательность. В красоте его, однако, уже не было заметно ни единого штриха абстрактности. Тонкие бедра его извивались под волосатыми руками. Без малейшего волнения Юити отвел от него глаза.

На софе и на диване возле очага в дальнем углу комнаты простиралась куча из пьяных и вожделеющих тел, причмокивая и хихикая. Эта глыба напоминала темный огромный коралл. Вовсе нет! По меньшей мере семь или восемь мужчин переплетались своими телами — всеми их частями. Двое обнимали друг друга за плечи, предоставив свои спины для нежностей третьего мужчины. Еще один типчик облапил своими ляжками ноги другого, при этом его левая рука шарила в паху соседа слева. Плыли низкие сладострастные шепоты, словно вечерняя дымка. Один сидящий внизу на ковре солидный джентльмен, выпростав из рукавов манжеты с золотыми запонками, стащил с ноги мальчика носок — мальчика тем временем зажимали на диване трое других мужланов — и прилип всем лицом к его ступне. Когда он стал целовать его пятки, мальчик вдруг захихикал очаровательным голоском, откинулся назад на своих захватчиков и затрясся всем своим тельцем. Остальные, однако, едва пошевелились; они молча отсиживались, словно живность на дне моря.

Джеки подошел к Юити и предложил ему коктейль.

— Веселенькая вечеринка получилась у нас! Я так счастлив, что не могу сказать как! — признался он.

Даже эти слова выдавали в нем инфантильность.

— О Ютян! Сегодня придет человек, который непременно пожелал увидеть тебя. Он мой старинный друг, поэтому будь поласковей с ним. Его псевдоним Поп или принц Гэндзи[26].

Он повернулся в сторону входа, и глаза его засияли.

— А вот и он!

В темном проеме дверей появился пижонистый господин. Его рука, перебирающая пуговицы на пальто, сверкнула своей белизной. Развинченной, как у механизма, походкой он направился к Джеки и Ютяну. Одна танцующая парочка прошмыгнула мимо него. Он скривил физиономию и отвернулся от них.

— Это мистер Поп. Это Ютян.

Поп протянул холеную ручку Юити в ответ на его приветствие.

— Здравствуйте!

Юити пристально посмотрел в лицо визави, расплывшееся неприятным глянцем. Это был граф Кабураги.

 

Глава тринадцатая

ВЕЖЛИВОСТЬ

 

Поп — этим чудаковатым именем стали называть Нобутаку Кабураги в шутку за его пристрастие к поэзии Александра Попа[27]. Нобутака слыл давним другом Джеки. Они познакомились лет десять назад или более в Кобэ в отеле «Ориентал», где останавливались вместе раза два-три.

Юити уже поднаторел в интрижках настолько, чтобы не удивляться неожиданным встречам на таких вечеринках. Эти маргиналы крушат порядки большинства; они встряхивают алфавит общества, а затем составляют его в замысловатом сочетании — как, например, CXMQA — перетасовывают и перестраивают его с виртуозностью фокусника — уж на это они мастера!

Метаморфоза бывшего графа Кабураги тем не менее застала Юити врасплох. На мгновение рука этого Попа зависла в воздухе без рукопожатия. Нобутака был потрясен еще больше. Будто пьяный, тупо глядящий в одну точку, он уставился на Юити.

— Это ты! Это ты!

Он снова взглянул на Джеки и сказал:

— За многие годы только этому юнцу удалось надуть меня. Во-первых, он самый молодой женатый мужчина. Я встретил его впервые за столом на свадебном банкете. Юити оказался тем самым знаменитым Ютяном!

— Ютян женат! — воскликнул на заграничный манер Джеки. — Впервые слышу!

Вот так запросто раскрылся один из секретов Юити. Не потребовалось и десяти дней, чтобы эта новость разлетелась среди общества геев. Он струхнул, что все его секреты, утаиваемые до сих пор от двух мирков, в которых проходило его двоедушное обитание, будут, неровен час, преданы огласке.

Отныне из предосторожности перед худшими опасностями Юити старался видеть в бывшем графе Кабураги только господина Попа.

Этот блуждающий вожделеющий взгляд был одержим поисками очередного смазливого единомышленника. Эти отвратительные ужимки на лице Кабураги — словно грязные несмываемые пятна на одежде; это неприятное смешение жеманности и нахальства; этот натужный, будто придавленный, мрачноватый голос; эта всегда тщательно рассчитанная естественность, — все это, вместе взятое, было отмечено клеймом гомосексуального братства и потугами мимикрии. Все оставшиеся в памяти Юити разрозненные впечатления вдруг разом соединились в одну цепочку, в один образ. Из двух характерных для общества процессов — деконструкции и конвергенции — по складу своего мышления он был привержен последнему. Нобутака Кабураги скрывал под публичной маской свое лицо, подобно разыскиваемому преступнику, вынужденному прибегнуть к пластической операции. В этой скрытности особенно преуспела аристократия. Их склонность к пороку предшествует их тяге к злодеянию. Нобутака Кабураги, можно сказать, постиг это счастье родиться аристократом.

Он подтолкнул Юити в спину. Джеки проводил их к незанятой софе.

Пятеро мальчиков, одетых, как официанты, в белое, прошли сквозь группку людей, неся фужеры с вином и тарелки с канапе. Все пятеро были любовниками Джеки. Вот так курьез! Каждый из них чем-то смахивал на Джеки. Все они выглядели как братья. Один был похож на Джеки глазами, другой носом, третий губами, четвертый был вылитый Джеки со спины, пятый унаследовал его лоб. Если соединить их всех, то получился бы превосходный портрет Джеки в юности.

Его настоящий портрет стоял на каминной полке вместе с преподнесенными цветами, листьями остролиста и двумя свечами. На картине в обрамлении роскошного позолоченного багета торжествовала фигура обнаженного юноши — весьма чувственная благодаря тусклой оливковой палитре. Этот портрет написал некий англичанин, боготворивший Джеки. Это было в пору его расцвета, в девятнадцать лет. Он изображал юного Бахуса с поднятым кубком шампанского в правой руке и озорной улыбкой. Его лоб увивал плющ; на голой шее небрежно висел зеленый галстук. Примостившись на краешек стола, юноша изящно подпирал левой рукой свое опьяневшее — под стать золотой ладье — тело. Рука его, словно весло, силой сдерживала белые волны на скатерти, которую слегка всколыхнули его бедра.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 212; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!