СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ: ЧАЙ С РИСОМ 7 страница



— Какие бедняги! — пожалел осужденных Юити.

Молодого человека обычно занимали только утехи жизни.

— А меня это нисколько не трогает, — сказал старик с сарказмом. — Когда достигнешь моего возраста, наверное, ты тоже освободишься от страхов, разбуженных силой твоего воображения. Вот такое наше стариковское счастье! И не только это, слава тоже обладает странным влиянием. Несчетное количество людей — даже не припомню, видел ли их раньше, — осаждают меня с таким видом, будто я должен им что-то. Короче говоря, меня разрывают все жаждущие моего отклика на свои бесчисленные чувства, эмоции, страстишки. Если я не отзовусь хотя бы на одно из их чувств, то на меня навесят клеймо изувера. Жалость к горемычным, милосердие к нищим, благословение счастливым, понимание влюбленным — словом, в моем банке сочувствия, существуй он на самом деле, я всегда должен конвертировать в золото все циркулирующие в обществе кредитные билеты. Если я этого не сделаю, доверие к банку рухнет. Впрочем, оно упало настолько, что меня сейчас уже ничто не волнует.

Машина проехала через ворота храма Дайгодзи, остановилась у входа в Самбо-ин[43]. В скверике перед садом с прославленной плакучей сакурой хозяйничала зима — заботливая распорядительная зима, устроившая все на свой лад, по своей прихоти. Когда они поднимались к парадным дверям с размашистыми иероглифами «Голубой Феникс» на одной створке и когда их проводили к стульям на солнечной стороне павильона, это впечатление усилилось еще больше. Этот сад был так аранжирован искусственной зимой, так просчитан, так абстрактен, так оформлен, так скрупулезно распланирован, что настоящей зиме некуда было втиснуться. Изящный облик зимы ощущался в каждом камне, в каждом утесе. Островок посреди сада украшала фигурная сосна; на юго-востоке застыл маленький водопад. Рукотворный горный хребет, возвышавшийся на южной стороне, покрывали вечнозеленые деревья, благодаря которым даже в этот сезон не ослабевало впечатление, будто сад продолжается в глубине рощи.

В ожидании, когда появится настоятель храма, Сюнсукэ не преминул обрушить на Юити, своего единственного слушателя, пространный комментарий о том, что сады в различных храмах Киото стали наиболее откровенным выражением эстетических воззрений японцев. Вот взять хотя бы композицию садов или картины любования луной «цукими» во дворце Кацурарикю — наиболее типичный пример; или взять хотя бы изображение диких гор и глубоких ущелий на задворках павильона Сёкатэй — в этих чересчур искусных копиях пейзажей, высокохудожественных артефактах, в этом стремлении перещеголять саму природу наличествует факт ее предательства. Между природой и произведениями искусства затаился родственный людям мятежный дух противоречия. Этот мятеж вещей рукотворного происхождения против природы равносилен супружеской неверности женщины. Эти произведения искусства глубоко лживы, многие из них рядятся в жеманные формы и проституируют на том, что они якобы отражают природу как она есть. Однако нет такого духа в искусстве, который посмел бы требовать оценки, равнозначной оценке природы. Дух скрывается в природной материи, и в садах камней, и в ландшафтных садах. В то же время материя, какой бы твердой она ни была, разъедается изнутри самим духом. Таким образом, насилие над материей, сексуальное надругательство над ней совершается духом повсеместно; и сады с искусственными пейзажами тоже становятся вечными невольниками духа, который покушается на исконные функции материи, не стремящейся к созданию садов. Все эти прославленные старинные сады накрепко стянуты веригами вожделения к невидимой и вероломной женской плоти так называемого искусства; есть мужчины, которые забыли свою воинственную миссию; мы наблюдаем за их союзом с нескончаемым отчаянием, на наших глазах протекает их апатичное супружеское существование…

Пришел настоятель монастыря. Он выразил сожаление, что их переписка с Сюнсукэ прервалась. Затем провел обоих в другое помещение и по настойчивой просьбе Сюнсукэ достал записки — в этом эзотерическом храме они хранились в глубокой тайне. Старый писатель хотел показать их Юити.

На колофоне свиток датировался первым годом Гэнко[44]. Это были потаенные записки под названием «Тигоно соси»[45] эпохи императора Годайго[46]. На татами, залитых зимним солнцем, они развернули свиток с картинками. Юити не осилил предисловия, тогда Сюнсукэ надел очки и стал без затруднений читать:

 

Сказывают, будто в давние времена, когда еще только воздвигался храм Ниннадзи, изволил проживать там один прославленный среди прихожан священник. С возрастом он преуспел в знаниях трех тайных законов, закалил себя в добродетели и претерпел немало испытаний, однако не мог совладать с искушением. В храме среди многих прислуживавших отроков обретался один юноша, и возлюбил его священник с превеликой нежностью, и возлег с ним на ложе. И благородный, и простолюдин не избежит старения, и тело его не изволит исполнять все, что возжаждет сердце. И хотя желания священника возрастали, стал он подобен луне, которая опускается под землю, или угасающим стрелам лучей за горами. Ночь за ночью опечаленный юноша в посланиях призывал отрока по имени Тюта, сына своего господина, и с ним случилось вот что…

 

Это незамысловатое и откровенное предисловие сопровождалось гомоэротическими картинками, исполненными забавного и безыскусного сладострастия. Юити с любопытством разглядывал сцену за сценой. Сюнсукэ вспомнил мальчика с таким же именем Тюта из повести «Разбитая тушечница», в которой рассказывалось, как один милосердный принц взял на себя вину семьи своего вассала. У него была такая сила характера, что до конца дней своих он не проронил ни слова, но по этому краткому повествованию можно понять, что его связывала какая-то клятва. Вероятно, это имя — Тюта — стало нарицательным в Средние века и вызывало у людей той эпохи двусмысленную улыбку…

Эти академические ребусы не выходили из ума Сюнсукэ, когда они возвращались на таксомоторе. Когда они неожиданно столкнулись с четой Кабураги в фойе гостиницы, все праздные мысли тотчас вылетели из его головы.

— Вы удивлены? — вопрошала госпожа Кабураги, вынимая руку из норкового манто.

Из-за ее спины с натужным спокойствием поднялся Нобутака. Эти пожилые люди неуклюже замялись. Один только Юити чувствовал себя раскованно. Он вновь с легкостью уверился в своей экстраординарной силе.

Поначалу Сюнсукэ не мог сообразить, что на уме у этих голубков. Раздумывая над первым впечатлением от этой встречи, он напустил на себя величаво-натужный вид — что случалось с ним всегда, когда он витал в облаках. Раскусить эту парочку ему помогла профессиональная проницательность новеллиста: «Сколько знаком с ними, а такими дружными вижу их впервые. Похоже, что сообщники плетут козни».

А фактически чета Кабураги сблизилась совсем недавно. Возможно, из чувства неловкости, что каждый из супругов использовал другого ради того, чтобы поживиться Юити; или, возможно, из взаимной услужливости и благодарности эти сообщники стали более обходительными друг с другом, чем когда бы то ни было. Муж с женой, невозмутимые, владеющие собой, засиделись по разные стороны котацу[47] до глубокой ночи — матримониальный дуэт, будто воссоединившийся на почве обоюдного размягчения мозга; они обменивались скучающими взглядами, почитывали то газеты, то журнальчики; зазвучи под потолком какая мошка, они одновременно смотрели туда, встречались глазами и щерились в улыбке.

— В последнее время ты стала нервной.

— И ты тоже.

После этого обмена репликами они впадали без внятной причины в смятение, не в силах совладать с собой некоторое время.

И еще одна невероятная метаморфоза случилась с госпожой Кабураги: она сделалась прилежной хозяюшкой, и в те дни, когда Юити наведывался к ним по делам фирмы, ей обязательно нужно было хлопотать по дому, чтобы угостить его сладостями собственноручного приготовления или всучить ему вязаные носки.

Смешнее некуда было для Нобутаки застать свою жену за вязанием, и, воодушевленный ее трудами, он нарочно прикупил для нее ворох шерстяных импортных ниток, зная наверняка, что она рано или поздно свяжет для Юити жакет, и тоже заделался добрым муженьком, держал мотки обеими руками, пока жена сматывала пряжу в клубки. Холодная сладость этих занятий была ни с чем не сравнимой.

Хотя чувства госпожи Кабураги стали уж больно очевидными, она до сих пор не получила ни малейшего дивиденда от своей любви, однако душа ее оставалась при этом безмятежной и просветленной. Во взаимоотношениях между супругами возникло нечто противоестественное: она запаздывала в любви, а он даже не старался уязвить свою супружницу этим неуспехом.

Ее непоколебимое спокойствие поначалу страшно нервировало Нобутаки. Он подумал, что жена и Юити, вероятно, уже успели схлестнуться на любовном поприще. Правда, спустя некоторое время он понял, что опасения его были мнимыми. Ее непривычная манера скрывать от благоверного свои сердечные переживания — жена поступала так инстинктивно только в том случае, если и впрямь по-настоящему влюблялась, — была родной сестрой эмоций Нобутаки, вынужденного тщательно хоронить в своем сердце любовь по причине ее постыдности, ее горестности, ее безжалостности, ее запретности. Из-за этого в итоге Нобутака иногда оказывался во власти рискованного искушения: его так и подмывало посплетничать с женой о Юити; и если жена перехваливала красоту Юити, он впадал в беспокойство по поводу того, чем это занимается Юити по будням; и как заурядный муж, ревнующий к любовнику свою жену, он скверно отзывался о нем. Когда они прослышали о внезапном путешествии Юити, муж и жена сплотились еще крепче.

— Давай поедем за ними в Киото, — предложил Нобутака.

Как ни странно, жена сразу сообразила, в чем тут дело. С утра пораньше на следующий день они ринулись вслед за беглецами.

Вот при таких обстоятельствах супруги Кабураги столкнулись с Сюнсукэ и Юити в фойе гостиницы «Ракуё».

Юити заметил, как в глазах Нобутаки мелькнула тень раболепия. Его нотации утратили вес благодаря этому первому впечатлению.

— Ты, собственно, что думаешь по поводу своей секретарской должности? Где это видано, чтобы президент фирмы вместе с женой кидался на поиски сбежавшего от них секретаря? Ты уж поберегись! — Нобутака внезапно повернул голову к Сюнсукэ и продолжил с нейтральной учтивой улыбочкой: — Господин Хиноки, а вы еще тот искуситель, преуспели в своем искусстве!

Госпожа Кабураги и Сюнсукэ попеременно заступались за Юити, однако тот даже извинения не попросил, только бросил в сторону Нобутаки ледяной взгляд. Из-за гнева и волнения Нобутака не выдавил из себя больше ни слова.

Время близилось к ужину. Нобутака предложил поесть в городе, но все остальные сказались утомленными и не захотели тащиться по промозглым улицам. Тогда они поднялись в ресторан на шестом этаже и уселись вокруг стола. Госпоже Кабураги очень подходил шикарный клетчатый костюм в мужском стиле, а легкая усталость придавала ее лицу несказанный шарм. Цвет ее лица был чуточку подпорчен. Кожа ее была задрапирована белилами «гардения жасминовая». Счастье — это чувство легкого опьянения, легкого недомогания. Знал, знал Нобутака, благодаря чему лицо его жены приобрело такой лирический флер. Юити не мог не почувствовать, что все эти трое взрослых людей так беспечно могли свернуть с накатанной дорожки здравого смысла по его же милости, а теперь еще и пренебречь его персоной. И Сюнсукэ, который, например, без спросу умыкнул юношу невесть в какое странствие из конторы, где тот уже работал, хоть и временно. И супруги Кабураги, которые помчались вслед за ними в Киото, как будто они делали это каждый божий день. Каждый из них принуждал другого оправдать свой поступок. Нобутака, например, отговаривался тем, что приехал сюда, потому что об этом просила его жена. Если взглянуть разок холодными глазами на предлоги, которые собравшиеся выкладывали друг перед другом, то было видно, что звучали они уж больно неестественно. Нетрудно было заметить, что все четверо за этим столом, каждый в своем уголку, держались за одну тоненькую ниточку паучьего кружева.

От выпитого «Куантро» они захмелели. Юити воротило от позы Нобутаки — позы человека великодушного и с широкими взглядами; его воротило от мальчишеского тщеславия Кабураги, с которым тот похвалялся перед Сюнсукэ, прославляя свою супружескую почтительность, — именно по воле жены он нанял Юити личным секретарем и по ее настоянию якобы предпринял это путешествие.

В глазах Сюнсукэ, однако, эти диковатые признания казались правдоподобными. Он находил правдоподобным и то, что эти фригидные супруги, должно быть, пользовались хитростями ветреной жены для омоложения их брака.

Госпожа Кабураги была весьма обрадована вчерашним звонком Юити. Она верила, что причина его импульсивного отъезда в Киото, вероятно, была не в том, чтобы убежать от нее, а в том, чтобы убежать от Нобутаки. «Не могу понять, что на уме у этого мальчика. Вот почему он всегда кажется таким свежим. Когда бы ни взглянула, у него всегда красивые глаза! Какая юная улыбка!»

На другой земле Юити предстал пред ее очами в новом очаровании, и поэтическую женскую душу пронзило легчайшее вдохновение. Как ни странно, присутствие мужа придавало ей больше сил, чтобы смотреть на Юити. Сейчас она не испытала бы радости, болтая с Юити с глазу на глаз. В такие минуты она становилась беспокойной и раздражительной.

Эта гостиница, предназначенная исключительно для иностранных клиентов, была оборудована комфортабельным центральным отоплением. Они сидели подле окна, разговаривали, разглядывая толчею на станции «Киото», что была через дорогу. Сюнсукэ старательно делал вид, будто не видит манипуляций госпожи Кабураги — она заметила, что портсигар у Юити пуст, вынула из своей сумочки пачку сигарет и молчком впихнула ее в карман юноши. Ни одно ее движение не ускользнуло от Нобутаки. Он предал огласке действия своей жены:

— Моя дорогая, не следует одаривать из своего рукава божественной милостью моего личного секретаря.

Сюнсукэ было смешно смотреть на этого выспреннего щеголя.

— Я думаю, как хорошо путешествовать безо всякой цели, — сказала она. — А куда мы пойдем завтра все вместе?

Сюнсукэ пристально смотрел на нее. «Да, она красива, но без очарования».

А ведь когда-то эта женщина любила его, и любила с позволения ее благоверного супруга. Он любил ее именно за то, что у нее был недостаток духовности. Сейчас, однако, в отличие от прежнего времени, госпожа Кабураги совершенно позабыла о своей красоте. Сюнсукэ наблюдал, как она курит. Она прикуривала сигарету, делала две-три затяжки и откладывала ее в пепельницу. Забывала о ней. Прикуривала новую сигарету. И каждый раз Юити вынимал зажигалку и подносил огонь.

«Эта женщина как старая неуклюжая служанка», — подумал Сюнсукэ. Он уже отомстил ей вполне.

К вечеру все порядком устали от поездки и должны были бы отправиться на ночлег пораньше, но из-за маленького происшествия у них пропал весь сон. Причиной инцидента стал Нобутака, которому отношения между Юити и Сюнсукэ показались сомнительными, поэтому он предложил, чтобы этой ночью Юити и его жена спали в одной комнате, а он и Сюнсукэ — в другой.

Эта наглость Нобутаки с его циничными происками напомнила Сюнсукэ его же давние трюкачества. Это были худшие придворные манеры, которые он позаимствовал. Им водила наивность, свойственная его беспринципной аристократической персоне, и его умение проявлять жестокость по отношению к чувствам других. Госпожа Кабураги принадлежала к этому высшему обществу.

— Давно же не доводилось общаться с вами. На самом деле я несказанно рад такому случаю, — распинался Нобутака. — Жаль просто так отправляться в постель в этот вечер. Сэнсэй, вы же привычны к полуночным разговорам, не правда ли? Бар скоро закроют, не взять ли нам саке и пойти в номер? — Затем он повернулся к жене и намекнул: — Дорогая, ты и Минами-кун, кажется, уже засыпаете. Вы не смущайтесь, идите спать пораньше. Минами-кун, не беспокойтесь обо мне, ложитесь в моей комнате. Я еще посижу у сэнсэя, мы поговорим. У него же, вероятно, останусь ночевать, если позволят, конечно. Не волнуйтесь и отсыпайтесь!

Юити, разумеется, отказался — к большому удивлению Сюнсукэ. Взгляд юноши с мольбой о помощи устремился на Сюнсукэ. Зоркого Нобутаку охватила ревность.

Ну а что же госпожа Кабураги? Она уже привыкла к просьбам подобного толка своего супруга. Однако в данном случае возникла другая проблема. Ее партнером был горячо любимый Юити. Она от негодования едва не отругала мужа за такую бестактность, но не в силах была преодолеть искушения воплотить свое чаяние, которое преследовало ее изо дня в день.

Она мучилась надеждой, что Юити перестанет пренебрегать ею. До сих пор она была ведома выспренним чувством, но только сейчас встретила возможность избавиться от него; ей казалось, что если не отбросить это высокое чувство, то второго такого случая она не сможет сотворить своими силами. Внутреннее сражение бушевало в ней всего-то несколько секунд, но казалось, будто прошли годы, прежде чем она поборола свое нежелание и обрела радость от принятого решения. Она повернулась к объекту своего обожания и ласково улыбнулась. Что-то от манер уличной девки было в ее улыбке.

Юити никогда не приходилось видеть такой дружественной, такой материнской улыбки. Он внимал тому, что она говорила:

— Ладно, ладно! Вы, старички, забавляйтесь между собой. Если я не посплю еще одни сутки, то у меня под глазами появятся мешки. Ну а те, кому не грозят морщины, могут позволить себе бессонную ночь.

Она взглянула на Юити и сказала:

— Ютян, не пора ли баиньки?

— Угу!

Юити тотчас сделался ужасно сонливым. Зардевшись, госпожа Кабураги пришла в восторг от такой неотесанной театральной игры. Обмен репликами произошел так естественно, так лихо, что Сюнсукэ не успел среагировать и, лишенный возможности что-либо исправить, жутко расстроился. И все-таки он не мог сообразить, что задумал Нобутака. Ведь интонация госпожи Кабураги вроде бы подсказывала, что между ней и Юити все заранее оговорено, но в этом случае и невозмутимость Нобутаки, и его умысел оставались непостижимыми.

Сюнсукэ также не понимал, что при этом чувствует Юити; его смекалистый ум отказывался соображать. Комфортно устроившись на стуле возле бара, он подыскивал нейтральную тему для разговора. Наконец он придумал, что сказать.

— Кабураги-сан, вы случайно не знаете, что означает имя «Тюта»?

С этими словами он вспомнил содержание мистической книги и тотчас умолк. Это могло больно задеть Юити.

— Тюта? — сонно переспросил Нобутака. — Это имя мужчины? — Он выпил больше, чем следует, и был пьян. — Тюта? Тюта? А, да ведь это мой псевдоним!

Сюнсукэ выпучил глаза от его околесицы.

Через некоторое время все четверо поднялись. Лифт плавно спустился сквозь ночной отель на третий этаж.

Их номера располагались друг от друга на расстоянии трех комнат. Юити и госпожа Кабураги вместе вошли в дальнюю комнату, в триста пятнадцатый номер. Они молчали. Женщина закрыла дверь на ключ.

Юити снял куртку, но смущение его стало еще сильней. Он расхаживал по комнате, как зверушка в клетке. Он открывал пустые ящики один за другим. Госпожа Кабураги спросила его, не желает ли он искупаться. Он сказал ей, чтобы она шла первой.

Пока она принимала ванну, кто-то постучал. Юити открыл дверь, вошел Сюнсукэ.

— Можно я воспользуюсь вашей ванной? Наша не в порядке.

— Конечно!

Сюнсукэ взял Юити под руку и тихо спросил:

— Тебе вообще все это нужно?

— Мне все это противно!

Из ванной комнаты раздался, звеня под потолком, чарующий голосок:

— Ютян, иди же, вместе будем купаться.

— Что?

— Дверь открыта.

Сюнсукэ оттолкнул Юити и повернул круглую дверную ручку. Он прошел через раздевалку, открыл дверцу. Лицо госпожи Кабураги побледнело.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 187; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!