НЕЧАЯННАЯ ЛОЖЬ И НЕЧАЯННАЯ ПРАВДА 11 страница



Как-то раз Юити встретил в театре одного певца. Известный в маргинальных кругах, он был повязан браком. У него были мужественное лицо и телосложение. Он вел неутомимую сценическую жизнь, а в свободное время любил боксировать на ринге, устроенном у него в доме. Кроме сладкого голоса он обладал всем набором мужских достоинств, столь заманчивых для шумных и экзальтированных девушек. За ним оживленно увивалось около четырех-пяти женственных созданий. Неожиданно со стороны к нему обратился некий джентльмен примерно его возраста. Возможно, это был его школьный приятель. Певец грубо схватил его за руку и принялся ее трясти. (Казалось, сейчас между ними начнется драчка.) Он размашисто пожал правую руку своего знакомого, затем энергично похлопал его по плечу. Тот слегка покачнулся. Вид у его худощавого товарища был потешно-серьезным. Юные особы переглянулись, сдержав смех из приличия.

Эта сценка кольнула Юити в сердце. Она была диаметрально противоположна той, что наблюдал он в прошлый раз в парке: сотоварищи и К. совершали кокетливые телодвижения, покачивали бедрами, обнимались за плечи — вся утаенная телесная физика этих приятелей всплывала в Юити подобно симпатическим чернилам и вызывала у него отвращение. Если бы он был идеалистом, то назвал бы это просто фатумом. Искусственное, бесплодное кокетство этого артиста, обращенное к женщинам, и непрестанная мучительная для его психики игра в этом «мужском театре» в течение всей жизни представляли горестное слезно-трогательное зрелище.

 

Вскоре за Ютяном стали волочиться ухажеры. То есть склонять его к интимным отношениям.

Среди них был даже один среднего возраста романтический коммерсант из далекой провинции Аомори — прослышав о нем и возжелав его, он нагрянул в Токио спустя несколько дней. Один иностранец предлагал через Руди костюм-тройку, пальто, туфли и часы — щедрое вознаграждение за одну ночь наслаждения. Юити отказался от такого подарка. Другой мужчина подсел к нему на освободившийся стул, прикинулся пьяным, натянул на глаза козырек фуражки. Широко расставил локти на подлокотниках, несколько раз многозначительно ткнул локтем Юити под ребра. Юити частенько приходилось возвращаться домой окольными путями, поскольку кое-кто из поклонников выслеживал его тайком.

О нем было известно только то, что он студент. Ни социального положения, ни биографии, ни родословной, ни местожительства, ни номера дома и тем более жены его не знал ни один человек. Бытие этого молодого красавца обволакивала таинственность.

Однажды сюда забрел пожилой человек в заношенном японском пальто поверх кимоно, профессиональный хиромант, имевший дело с завсегдатаями бара «Рудон». Юити подставил ему свою ладонь.

— У тебя два пути! Взгляни, как два меча у Мусаси Миямото! Где-то далеко плачет женщина, брошенная тобой. Ты приходишь сюда и притворяешься, будто не знаешь о ней, верно? — вещал хиромант.

Юити содрогнулся. Какой жалкой дешевкой выглядела его мистичность! В ней недоставало рамок реальности.

И это было полной правдой. Мирок вокруг бара «Рудон» был сходен с жизнью в жарком тропическом поясе, с жизнью сосланных в южные колонии административных работников. В сущности, в этом удушливом мирке повседневной чувственности насаждалась жестокая дисциплина чувства. Однако если бы у этого мужского племени была политическая судьба, то никто не смог бы, пожалуй, вытерпеть ее!

С удивительной настойчивостью тамошнюю территорию захватывали растения, джунгли чувственности.

В конце концов заблудившимся в этих лесах, изнуренным вредными испарениями мужчинам грозит превращение в безобразного оборотня. Никому не дано насмехаться. Различие есть вопрос степени. В гомосексуальном мире нет мужчины, который успешно сопротивлялся бы этой странной силе, волей-неволей затягивающей в трясину чувственности. Вот, например, мужчина может гнушаться своего хлопотного бизнеса, интеллектуальных занятий, искусства или цепляться за всякие духовно-философские системы, но ни одному не дано противостоять наводнению чувств, затапливающему его жизненное пространство; никто не сможет забыть однажды возникшей связи его тела с топью чувственности. Никто не остановит махом свою руку, ощутившую сырость близких и родственных отношений с себе подобными. Сколько попыток было предпринято! В конечном счете все возвращалось на круги своя: те же самые влажные рукопожатия, прилипчивые подмигивания. В сущности, эти неспособные заводить семью мужчины робко-робко выискивали что-то вроде огня домашнего очага в сумрачных глазах с немым вопросом: «Ты такой же?»

В один из дней, когда утренние лекции закончились, а послеполуденные лекции еще не начались, Юити бродил в университетском саду около фонтана. Вдоль и поперек лужайки пролегали симметричные дорожки. Фонтан располагался перед рощей с намеками на тоскливую осень, и, когда ветер менял направление, брызги его осыпались на траву с подветренной стороны. Веер этот, колыхавшийся на небосклоне, казалось, иногда срывал закрепки и распахивался во всю ширь. За воротами парка бренчали старенькие городские трамваи, их шум отражался от мозаичных стен стоящих под облачным небом лекционных корпусов.

Он не делал строгого различия между одними друзьями и другими по принципу их родства или верности и не особенно нуждался в них, несмотря на свое постоянное одиночество; сошелся только с парой-тройкой равнодушных к женщинам «истуканов», с которыми обменивался лекционными тетрадями. Эти самые стойкие приятели ревновали Юити к его миловидной жене и всерьез поговаривали, что женитьба навряд ли остепенила их ветреного дружка. Видимо, он давал повод думать о себе как о ловеласе, и в этом была доля правды.

Его будто застигли врасплох, когда позвали: «Ютян», пульс его забился как у преступника, чье настоящее имя опознали.

Это был студент, который сидел на обвитой плющом каменной скамье на обочине одной из дорожек, освещенной тусклым солнцем.

Склоненный над раскрытым на коленях объемистым томом по электромеханике, этот студент не попадал в поле зрения Юити, пока не окликнул его.

Юити остановился и тотчас пожалел об этом. Лучше было бы прикинуться, будто это не его имя.

— Ютян! — снова позвал этот студент и поднялся со скамьи.

Он тщательно, обеими руками стряхнул пыль со штанин. У него было радостное, очень живое округлое лицо. Стрелки на его брюках выглядели так, будто каждую ночь он аккуратно клал их под матрац. Они были прямыми и натянутыми как струнки. Он подтянул брюки и поправил ремень. Из-под куртки сверкнули крупные складки белой-белой рубахи.

— Это ты меня? — нехотя спросил Юити.

— Да. Я видел тебя у Руди. Меня зовут Судзуки.

Юити снова посмотрел ему в лицо. Он не вспомнил его.

— Видимо, ты забыл. Там было слишком много мальчиков, которые строили глазки Ютяну. Это делали украдкой даже те, кто приходил со своим джентльменом. Я, впрочем, не подмигивал.

— Что ты хотел?

— Что я хотел? Я хочу тебе понравиться, Ютян! Не глупи! Ну что, прогуляемся немного?

— Прогуляемся?

— Ну да! Что, не понимаешь разве?

Двое юношей стали медленно сближаться.

— Да, но ведь сейчас середина дня?

— Днем тоже можно сходить куда угодно.

— Мужчине и женщине…

— Ну, не только! Я покажу тебе.

— У меня нет с собой сколько-нибудь наличности…

— Зато у меня есть. Для меня счастье, если Ютян пойдет со мной.

В тот день Юити пропустил послеобеденные лекции. Где-то подзаработал деньжат этот студент, который был на год младше Юити, раз позволил себе раскошелиться на такси. Машина приближалась к запущенному кварталу сгоревших особняков района Такагитё, в Аояме. Судзуки велел притормозить у каких-то ворот с закопченными остатками каменной ограды, перед домом с вывеской «Кусака» и едва видимой новенькой деревянной крышей-времянкой. Там имелся боковой вход, старинная дверца была плотно запертой. Судзуки позвонил в колокольчик и зачем-то расстегнул крючок на воротнике студенческой униформы. Оглянувшись на Юити, он улыбнулся.

Вскоре раздался приближающийся к дверям семенящий топот садовых гэта. Когда спросили: «Кто там?» — невозможно было понять, женский это голос или мужской.

— Это Судзуки, откройте, пожалуйста!

Дверь открылась, и навстречу юношам вышел мужчина средних лет в ярко-красном джемпере.

Внутренний дворик выглядел причудливо. От главного строения до уединенного флигеля можно было пройти через крытую галерею, а также по каменным плитам, выстланным с промежутками; с деревьями в саду было плоховато; пруд высох, и на дне его кустилась там и сям осенняя трава, напоминая пустыню в миниатюре. Между зарослями травы белели камни — остатки от фундамента после пожара. Оба студента зашли в новый, еще пахнущий свежим деревом домик размером в четыре с половиной татами[19].

— Вам нагреть офуро?

— Нет, спасибо! — сказал Судзуки.

— Не желаете ли выпить саке?

— Нет, спасибо!

— Что ж! — сказал мужчина и ощерился в лукавой улыбке: — Тогда я расстелю вам, а то молодым всегда не терпится в постель.

В соседней комнате размером в два татами двое ожидали, когда для них будут постелены футоны. Они не разговаривали. Судзуки предложил Юити закурить. Тот ответил согласием. Судзуки сунул в рот две сигареты, прикурил их, затем одну протянул Юити и улыбнулся. Каким-то чутьем Юити угадывал в деланом спокойствии своего товарища мальчишескую невинность.

Раздались дальние раскаты грома. В течение дня дождевые ставни оставались закрытыми.

Их позвали в спальню. У изголовья постели горела лампа. «Гоюккури», — пожелал мужчина приятного времяпрепровождения из-за фусума[20], и его шаги зацокали в глубине крытой галереи. Солнце светило слабо, и поскрипывания половиц как бы олицетворяли этот день.

Судзуки расстегнул на груди пуговицу, прилег на покрывало; оперся на локоть, затянулся сигаретой. Когда звуки шагов удалились, он подскочил, как игривый щенок. Он был чуточку ниже Юити, который стоял с рассеянным видом. Он вскочил, обхватил Юити за шею и прильнул к его губам. Около четырех или пяти минут двое студентов целовались стоя. Юити проник своей рукой под китель студента. Сердце его ухало как сумасшедшее. Они отстранились, стали друг к другу спиной и в одном порыве скинули с себя все одежды.

Когда двое нагих парней обнялись, до них докатился грохот трамваев, долетели неурочные крики петухов, словно на дворе была полночь. Однако сквозь щели на окнах между наружными створками амадо[21] проникали лучи западного солнца, заставляя кружиться в танце пылинки. Капельки загустевшей древесной смолы на досках просвечивали насквозь рубиновым оттенком крови. Тоненький лучик поблескивал в замутненной воде цветочной вазы в токонома. Юити зарылся лицом в волосы юноши. Ему был приятен аромат его волос, спрыснутых лосьоном, а не напомаженных маслом. Судзуки уткнулся в грудную клетку Юити. Тускло заблестели слезные дорожки у наружных уголков его сомкнутых глаз.

В полузабытьи Юити услышал звуки пожарной сирены. Удаляясь, прозвучала сирена еще одной машины. И напоследок подала тревожный сигнал третья машина, промчавшаяся в неизвестном направлении.

«Опять где-то пожар… — форсировал Юити неясный поток своих мыслей. — Как в тот день, когда первый раз пошел в парк. В больших городах всегда случается где-нибудь пожар. И всегда где-то совершается преступление. Господь, махнув рукой на зло и смрад, возможно, нарочно в равной мере распределяет по земле и пожары, и преступления. Огонь никогда не пожрет преступления, пока не сгорит невинность. Вот почему страховые компании преуспевают! Чтобы искупить свою вину, чтобы очиститься, не должен ли я предать огню свою невинность? Ясуко, моя совершенная невинность… Разве раньше я не просил о своем перерождении ради самой Ясуко? Вот сейчас?»

В четыре часа дня двое студентов пожали друг другу руки напротив станции «Сибуя» и расстались. Ни у кого из них не возникло ни малейшей уверенности в том, что он покорил другого.

Когда Юити пришел домой, Ясуко удивилась:

— Сегодня ты раньше, чем обычно. Весь вечер дома проведешь?

Юити ответил, что будет дома. Однако вечером они вдвоем пошли в кинематограф. Стулья стояли близко. Ясуко, прильнув к его плечу, вдруг отпрянула. Глаза ее сузились, как у собаки, что-то почуявшей.

— У тебя хороший аромат. Ты побрызгался лосьоном, да?

Юити хотел было отрицать, но спохватился и подтвердил ее слова. Ясуко, кажется, поняла, что это аромат не ее мужа. И что если это так? Ведь это был не женский одеколон.

 

Глава девятая

РЕВНОСТЬ

 

«Я откопал замечательный клад! — записывал Сюнсукэ в дневнике. — Надо ж было найти такую живую бесподобную куколку! Юити — все-таки прелестная штучка. Исключительная! Кроме того, он оказался морально фригидным. Он никогда не взваливал на себя ответственность за свои поступки, как некоторые молодые люди, пропахшие монашеским духом самобичевания. Мораль этого юноши излагается краткой формулой: „Ни во что не встревать!“ Если он что-то предпринимал, то никогда не руководствовался моралью. Этот парень распадается, словно радиоактивное вещество. Это как раз тот типаж, который я давно разыскивал. Юити не верит ни в какие бедствия современности».

По прошествии нескольких дней после благотворительного бала Сюнсукэ разработал план нечаянной встречи Кёко и Юити. Он был наслышан о злачном заведении от Юити. Сюнсукэ предложил встретиться в баре «Рудон» вечером.

В тот день после полудня господин Хиноки Сюнсукэ читал лекцию, чего всегда не любил делать. Его понуждало к этому выступлению издание полного собрания сочинений. Во второй половине дня ощущалась прохлада ранней осени; ассистенты по лекции раболепствовали перед этой стариковской мрачноватой фигурой, облаченной в европейский костюм. Сюнсукэ стоял на кафедре в кашемировых перчатках. Надевать их не было никакого резону. Просто один из молодых ассистентов имел наглость указать Сюнсукэ, что тот забыл снять перчатки, поэтому он нарочно вышел в них, чтобы позлить этого невежу.

Конференц-зал, вмещавший около двух тысяч слушателей, был заполнен. Сюнсукэ с презрением оглядывал аудиторию. Среди присутствующих в зале мельтешили все те же чудаковатые неофиты современного искусства фотографии. Это были охотники за оплошностями и спонтанными мгновениями, любители естественности, поклонники превозносимой ими повседневности и радетели неприкрашенной правды, имеющие пристрастие к анекдотам, — одним словом, невежды, уверовавшие в то, что человек состоит только из всего этого хлама. Фоторепортеры требовали: «Расслабьтесь, пожалуйста!»; «Продолжайте говорить, пожалуйста!»; «Улыбайтесь, пожалуйста!» Того же они требовали от аудитории и тем самым разоблачали себя вместе со своим искусством. Сюнсукэ презирал современную психологию за ее шпиономанию в отношении оговорок и промахов, которые человек совершает в повседневной спешке и тем самым якобы раскрывает свою подлинную натуру в большей мере, нежели его литературно отшлифованные высказывания.

Бесчисленным любопытствующим глазам предстало привычное лицо Сюнсукэ. Перед этой интеллектуальной чернью, не сомневающейся в том, что индивидуальность стоит превыше красоты, он нисколько не чувствовал себя уязвимым. Сюнсукэ расправил свои мятые заметки и придавил их стеклянным граненым графином с водой. Капельки конденсата скатились на рукопись, иероглифы расплылись красивыми голубыми разводами. Это напомнило ему о море. Вдруг ему померещилось, будто в черной двухтысячной толпе притаились Юити, Ясуко, Кёко, Кабураги… Он любил их всех вместе, поскольку они были из той породы людей, которые не ходили на публичные лекции такого толка.

— Подлинная красота повергает людей в немоту, — безо всякого воодушевления начал свое выступление стареющий писатель. — В наши дни, когда вера еще не до конца разложилась, критика, естественно, приобрела статус профессии. Критика исчерпала себя в своих потугах подражать красоте. — Сюнсукэ махнул рукой в кашемировой перчатке. — Короче, критика, так же как и красота, ставит своей конечной целью поразить людей настолько, чтоб они онемели. Это как объективная, так и необъективная задача. И без опоры на красоту критический метод может повергнуть в молчание. Это зависит от силы логоса. Вместе с подавляющей силой красоты логика критического метода заставляет замолчать оппонента. Эффект молчания, как и результат критики, зависит от того, насколько они способны вызвать иллюзию существования красоты именно здесь и сейчас. Иначе говоря, пустоте посильно владение формой красоты. И только в этом случае критика становится творчески пригодным методом…

Стареющий писатель пробороздил взором аудиторию, заметил тройку беспардонно зевающих студентов. «Вот эти-то юнцы, видать, и проглотили аппетитными зевками мои слова», — усмехнулся он.

— …Тогда как вера в то, что красота отнимает дар речи, занимала умы и в прошлые времена. Красота опускается не только до молчаливых людей, она приходит туда, где разгар пиршества и веселья. Среди тех, кто бывал в Киото, наверняка найдутся люди, посетившие Сад камней в храме Рёандзи[22]. В связи с этим садом не возникает сложных вопросов — здесь простая чистая красота. Есть сады, заставляющие людей смыкать уста. Однако по иронии в наше время появились люди, которым вовсе не нравится хранить молчание во время посещения этих величественных садов. Они говорят, что у них нет слов, и все же морщат свои лица, чтобы выжать из себя хоть какое-нибудь захудалое хайку. Красота заставляет людей быть болтливыми. В присутствии красоты кто-то принуждает людей выражать свое впечатление второпях, у них появляется чувство долга скоренько конвертировать красоту в слова. И не сделать этого нельзя — чревато опасностью! Ибо красотой, подобно взрывом, трудно овладеть. Дар молчаливого обладания красотой, эта величественная сила самоотречения, кажется, уже растрачен людьми навсегда. Вот когда начинается эпоха критицизма. Критика не занимается имитацией красоты, ее назначение в том, чтобы заниматься конверсией красоты. Критика направляет свои усилия в противоположную от творчества сторону. Раньше критика была сподвижницей красоты, а теперь стала ее биржевым маклером, судебным исполнителем. То есть с упадком веры в способность красоты отнимать у людей дар речи критика должна была подменить собой эту печальную власть. Красота сама по себе не может сделать человека немым; но еще меньше это по силам критике. Итак, мы вступили в грязную эпоху всеобщего говорения и всеобщей глухоты. Красота делает людей болтливыми. В довершение всего, благодаря этой болтливости, красота становится в один прирастающий ряд многочисленных артефактов — искусственных предметов. (Это странно слышать.) Началось массовое производство штамповок. И вот критика, обратившись к этим подделкам красоты, обрушивается на нее потоками проклятий — хотя сама сошла с того же конвейера…

 

Но когда вечером после своего выступления Сюнсукэ появился на пороге бара «Рудон», чтобы встретиться с Юити, посетители только мельком взглянули на этого суетливого одинокого старика и тут же отвернулись от него. Появление Юити они тоже встретили молчанием, но не оттого, что были поражены его красотой, а просто из равнодушия. В этой тишине не было ничего гнетущего.

Старик поклонился Юити, который разговаривал с парнем в углу, затем присел к Сюнсукэ. Только тогда в глазах посетителей взыграло любопытство.

Юити перекинулся с ним парой слов, извинился и снова отошел. Когда вернулся, он сказал:

— Кажется, все думают, что я ваш мальчик, сэнсэй. Они спрашивают меня, так ли это на самом деле; я ответил, что это так. Отныне вы без труда можете захаживать в этот ресторанчик. Как писатель, думаю, вы найдете здесь много интересного.

Сюнсукэ был поражен, но не стал упрекать Юити за его поспешность. Он предпочитал, чтобы события шли своим чередом.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 202; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!