НЕЧАЯННАЯ ЛОЖЬ И НЕЧАЯННАЯ ПРАВДА 10 страница



Каждый вечер этот партер был обращен к подмосткам пустынных ночных тротуаров, будто на них непременно должно произойти чудесное явление. В этом было что-то почти сакральное. В мужском клубе, пронизанном табачным дымом, атмосфера набожности и ожидания чудесного казалась намного проще, интимней, чем в какой-нибудь закоснелой церкви сегодняшнего дня. За стеклянными дверями простирался их воображаемый мир — огромный задуманный и основанный по их правилам город. И подобно тем многим дорогам, которые стекались в Рим, бесчисленные невидимые улицы и улочки мегаполиса вели от каждого из красивых юношей, рассеянных, как звезды в ночном небе, в эти клубы типа «Рудон».

Согласно Эллису[15], женщин ослепляет мужская сила, но у них нет четких понятий о мужской красоте. Скорее всего, их глаза не настроены, чтобы увидеть эту красоту, они почти слепы; а то, что они отличают своим женским критическим чутьем, это не сильно разнится с обычной мужественностью. Тонким чувственным восприятием мужской красоты наделены по преимуществу гомосексуалисты. Чтобы утвердился идеал мужской красоты, эстетике нужно было дождаться появления Винкельмана[16], тоже гомосексуалиста, описавшего в своих книгах древнегреческую мужскую красоту, воплощенную в первую очередь в скульптуре. Когда обычный юнец впервые сталкивается с пылким мужелюбным восхвалением (женщина не способна одарить мужчину таким чувственным комплиментом), он преображается в дремлющего Нарцисса. В этих разговорах о его красоте, которая становится объектом похвалы, он воображает свой эстетический идеал, основанный на мужской красоте вообще, и таким образом в нем зарождается гомосексуальная чувственность. Есть и другие мужчины, которые лелеют этот идеал с раннего детства, ибо они таковы по природе. Их идеал — не разделенный телесно и умственно подлинный ангел — сродни религиозной чувственности восточной теологии, прошедшей, если так можно выразиться, через александрийское очищение.

Юити должен был встретиться с Эйтяном в самое оживленное время — девять часов вечера, и когда он вошел в бар в своей темно-синей шинели с поднятым воротником и каштановым галстуком, это выглядело божественным явлением. Он еще не осознавал, что с этого момента установилось его превосходство над другими. Появление Юити на этой сцене надолго стало темой разговоров.

Тем вечером Эйтян пораньше ушел с работы и, как только переступил порог «Рудона», тотчас выпалил своему юному дружку:

— Позапрошлой ночью я встретил в парке что-то необычайное. Вместе мы провели совсем немного времени, такого красавца я еще не видал! Он скоро придет сюда, его зовут Ютян.

— Каков он лицом? — ревниво спросил Кимитян, который считал себя самым красивым юношей среди других. Его знали по кличке Кимитян из Оазиса, потому что он был мальчиком данс-холла «Оазис». Он носил двубортный зеленый костюм, доставшийся ему от иностранца.

— Какое лицо? У него мужественное, скульптурное лицо. Глаза проницательные, зубы белые. Профиль отважный. А какое превосходное телосложение! Прямо атлет, определенно!

— Эйтян, погоди, ты же разоришься на нем, если влюбишься. И сколько раз вы успели за то время?

— Трижды!

— Поразительно! Не слышал, чтобы кто-то трижды кончал за один час! Смотри, не ровен час, угодишь в санаторий!

— Он и вправду силен. Как хорош он был в постели!

Сложив ладони вместе, он кокетливо склонился к ним щекой. Из репродуктора завопила песенка, он вскочил и закружился вульгарно, как волчок.

— Эй, Эйтян, что, подцепил кого-то? — пропел Руди, который подслушивал. — Говоришь, мальчишка придет? Что же это за пташка?

— Фу, похотливый старикашка! И ты туда же!

— Ну, если этот парнишка симпатяга, то я угощу тебя шампанским, — пообещал Руди и беззаботно присвистнул.

— Ты обещал принести ему бокал шампанского за что-то, правда? — вмешался Кимитян. — Как ненавижу я этих процентщиков!

Слово «процентщик» — арго этого общества. Раньше это словечко имело значение «продавать свое тело за деньги», но со временем его значение изменилось и оно стало синонимом любой корысти.

В этот час в баре начиналась жизнь, было полно завсегдатаев, которые знали друг друга в лицо. Если бы сюда нагрянул обычный посетитель, он не заметил бы ничего экстравагантного, кроме разве что отсутствия женщин — и то случайно. Был какой-то старичок. Один иранец-коммерсант, двое-трое других иностранных граждан. Были мужчины среднего возраста. Была влюбленная парочка юнцов-сверстников. Они прикурили сигареты, затянулись, а потом обменялись ими.

И все же кое-что можно было приметить из разряда экстраординарного. Говорят, что на лицах гомосексуалистов стоит несмываемая печать одиночества. Кроме этого, в их взглядах кокетливость сочетается с трезвым расчетом. Кстати, взгляд у женщин, направленный на мужчин, заигрывающий, а на свой пол — оценивающий; только гомосексуалисты смотрят на партнера и тем и другим взглядом одновременно.

Кимитян и Эйтян были приглашены за столик иранского коммерсанта, которому Руди что-то нашептал.

— Идите за тот столик, — велел Руди и подтолкнул ребят в спины.

Кимитян забрюзжал:

— Фу, какой противный иностранец! — На подходе к столику уже нормальным голосом Кимитян спросил: — Интересно, этот мужчинка хоть по-японски говорит?

— По виду вроде нет.

— Не удивлюсь, если он может говорить. Теперь многие научились.

Подойдя к столику, они в знак приветствия пропели в один голос на смеси ломаного английского с японским:

— Привет, дорогой придурок! Привет, грязный старикашка!

Иранец засмеялся:

— А, развратные мальчишки пришли со мной, грязным стариком, поболтать!

У Эйтяна нарастало беспокойство. Он то и дело поглядывал на дверь — за ней простиралась ночь, улица… Где же тот отважный и печальный профиль, будто отчеканенный на металле редчайшего сплава? Когда-то в детстве Эйтян коллекционировал иностранные монеты, и ему казалось, что он уже видел этот профиль на одной из них[17]. Или этот мужественный образ навеян старинными сказаниями?

С юношеской силой распахнули дверь. Ворвался свежий ночной воздух. Все посмотрели в сторону входа.

 

Глава восьмая

ДЖУНГЛИ ЧУВСТВЕННОСТИ

 

Универсальная Красота сразила всех наповал с первого натиска.

Юити проплыл сквозь сластолюбивые взгляды. Они были сравнимы с теми, что чувствует на себе женщина, проходящая среди мужчин, чьи глаза раздевают ее до последней ниточки. Глаз этих оценщиков редко ошибается. Широкая и нежная грудь, которую Сюнсукэ видел на побережье в брызгах; сужающийся к бедрам, отточенный торс и длинные, мускулистые ноги. Если на плечи этого блистательного нагого изваяния юноши водрузить голову с тонкими, как лезвия, бровями, меланхоличными глазами, мальчишески припухлыми губами и ровными белыми зубами, то зримые и скрытые части его тела обнаружат гармонию, сравнимую разве что с пропорциями золотого сечения[18]. Великолепный торс венчает великолепная голова, разбросанные фрагменты предвосхищают реконструкцию Красоты…

Самые придирчивые критики бара «Рудон» прикусили языки. Они робели даже слово вымолвить перед компаньонами и персоналом от невыразимого восхищения. В их глазах, однако, плыл сонм красивых юношей, которых они ласкали когда-то и теперь невольно сопоставляли с воображаемой наготой новоприбывшего. Проплывали смутные очертания призрачных юнцов, их плоть излучала тепло, их тела источали запах, их гортани издавали звуки, их губы посылали поцелуи. Стоило этим видениям оказаться рядом с обнаженной фигурой Юити, как они стыдливо ускользали. Их красота была заточена в узилище индивидуальности; красота Юити стала блистательной, ибо попрала его индивидуальность.

Они сидели молча, со скрещенными руками, прислонившись спиной к темной стене в глубине бара. Юити потупился, ощущая на себе тяжесть бесчисленных взглядов. В красоте его виделось некое сходство с невинным знаменосцем, стоящим во главе полка. Эйтян застыдился и покинул столик иранца. Подойдя к Юити, он тронул его за плечо.

— Присядем! — сказал Юити.

Сидя лицом к лицу, они от смущения не знали, куда девать глаза. Принесли десерт. Юити запросто, без жеманства, запихал в широко раскрытый рот полкуска песочного пирожного. Белые зубы врезались в клубнику с кремом. Эйтян впивался в него взглядом с таким наслаждением, будто скармливал ему собственную плоть.

— Эйтян, познакомь меня с мастером! — пропел Руди.

Мальчик нехотя, поневоле представил их.

— Рад познакомиться с вами. Ну, так заходите теперь к нам почаще! Люди у нас водятся благородные, — промурлыкал хозяин.

Спустя некоторое время Эйтян удалился помыть руки. В этот момент к стойке бара подвалил за расчетом клиент лет за тридцать в модном костюмчике. В лице его барахталось какое-то мальчишество, утаенное младенчество. Припухлые веки, молочные щеки. «Уж не отек ли у него?» — подумал Юити. Похоже, что клиент был пьяненьким. Этот дешевый спектакль вовсе не вязался с инфантильным вожделением в его скользких глазках, которые обхаживали новичка. Рука его, как бы делая попытку опереться на стену, плюхнулась на плечо Юити.

— Ах, простите! — буркнул он и убрал руку.

Пока он извинялся, пальцы его, прежде чем отпрянуть, пробежались по плечу Юити. Легким онемением отпечатался на плече парня этот неприятный зазор между словом и действием. Незнакомец обернулся еще раз, зыркнул на Юити и улизнул — будто напуганный лис.

Когда Эйтян вернулся из туалета и Юити рассказал ему о происшествии, тот изумился:

— Что, уже? Какие прыткие! Вот и очередь к тебе образовалась!

Этот чопорный бар, почти не отличавшийся для Юити от того парка, поразил его тем, что все были здесь на короткой ноге.

В бар вошел невысокий молодой человек, играя темными ямочками на щеках, с элегантным иностранным господином под руку. Юноша был балетным танцором, стал известен публике недавно; иностранец — его преподаватель из Франции. Они познакомились сразу после войны. Славой молодой человек был во многом обязан своему наставнику. Этот рыжеволосый француз слыл весельчаком, уже несколько лет жил вместе с дружком лет на двадцать моложе себя. Слухи о нем бродят всякие, на пьяную голову — это как бы его конек — он может отмочить черт-те что. Вот недавно он вскарабкался на крышу, чтобы показать всем, как снести яйца. Протеже своему велел стать под карнизом с лукошком, а остальным гостям предложил отойти подальше в залитый лунным светом сад. Забрался по лестнице на крышу и присел на манер курочки. Эта рыжеперая несушка засучила гузкой, захлопала крыльями, закудахтала во весь голос. После чего в корзинку скатилось яйцо. Снова захлопала крыльями, закудахтала. На этот раз скатилось четыре яйца. Гости от смеха схватились за животы, захлопали в ладоши. В довершение этого представления, когда хозяин сопровождал гостей до дверей веранды, из его штанины выкатилось и шлепнулось на каменные ступеньки последнее забытое яйцо. После этого как не верить, что курица зараз может упрятать в своей гузке пяток яиц!

Юити зашелся от хохота, когда услышал этот анекдот. Вдосталь насмеявшись, он вдруг замолчал, будто кто-то укорил его за веселье. И спросил:

— И сколько длится у этого балетного танцора с иностранцем?

— Года четыре, говорят.

— Четыре года!

Юити пытался представить этот четырехлетний срок с сидящим за столом напротив мальчиком. Почему у него возникло несомненное предчувствие, что тот восторг, который он познал позапрошлой ночью, никогда не повторится в последующие четыре года?

Тело мужчины сродни волнистой равнине, которую можно обозреть с одной точки до самого предела. Там нет ни прохладных родничков, открываемых в странствии каждый раз заново, как это происходит с телом женщины, ни пещер с их удивительными кристаллами. Эта тривиальная наружность стала воплощением чистой, зримой Красоты. В тот момент, когда мы разгорячены любопытством сексуального познания, страсть и любовь держат между собой пари. Впоследствии же дух, завладевая любовью, предает ее забвению или какое-нибудь другое тело потихоньку притягивает ее к себе.

Тот единичный опыт натолкнул Юити на аналогии: «Если б только моя любовь проявилась во всем совершенстве с первого раза, то обоюдным предательством было бы с нашей стороны — и моей, и партнера — копировать опыт той первой ночи. Преданностью партнера невозможно измерить мою собственную искренность. И наоборот. Вероятно, моя верность обретет какие-нибудь формы, когда я познаю бесконечное число „первых ночей“ с чередой других партнеров. Моя постоянная любовь, если говорить о таковой, это своего рода простенькая ниточка, которая протянется сквозь наслаждения „первых ночей“. В конце концов эта же любовь приведет меня к стойкой пылкой неприязни ко всякому, кого полюблю хотя бы раз».

Эту любовь Юити сопоставил с искусственной любовью к Ясуко. Его терзали обе эти любви. Им завладевало одиночество.

Пока Юити молчал, Эйтян праздно поглядывал на соседний столик, занятый компанией молодых людей. Они сидели, повиснув друг на друге. Теребили плечи, трогали руки — казалось, что они чувствовали непрочность этих уз, но едва ли сопротивлялись своей тревоге. Их отношения можно сравнить с привязанностью товарищей по оружию, понимающих, что завтра их ожидает смерть. Будто не в силах превозмочь себя, один из них поцеловал другого в затылок. Вскоре эти двое поспешно удалились, маяча бритыми затылками.

Эйтян проводил их взглядом, чуть приоткрыв рот. На нем был двубортный костюм в клеточку и галстук цвета лимона. К этим бровям, к этим векам, к этим кукольным мальчишеским губам прикасались губы Юити. Юити рассматривал своего товарища. Взгляд его был строгим. Не было ни одного закоулочка на теле этого мальчишки, ни одной родинки на его спине, которые бы он не исследовал. В той простой комнатенке он побывал однажды, но запомнил ее обстановку навсегда. Там была ваза для цветов, там был стеллаж для книг… Уж точно, в этой комнате ни один предмет не сдвинется с места, пока она сама не придет в упадок.

Мальчишка перехватил его холодный взгляд. Вдруг схватил под столом руку Юити. Тот резко вырвал ее. Отчасти его жестокость была умышленной. Юити тяготился своей постыдной черствостью к жене и, не зная, как справиться с этим, искал оправдание для недвусмысленной жестокости к тому, кого давно любил.

Глаза мальчика наполнились слезами.

— Ютян, я знаю, что ты сейчас чувствуешь, — выдавил он из себя. — Видно, я уже надоел тебе, это правда?

Юити стал истово отрицать, но Эйтян продолжал:

— Да, да! Я понял это сразу, когда ты вошел. Ничего не поделаешь. Мы встали на этот путь, но почему-то не делаем больше одного шага. Когда-нибудь я тоже свыкнусь и смирюсь… Все же хотелось, чтобы ты остался моим братом до конца жизни. Я так горжусь, что ты стал моей первой любовью. Ты меня никогда не забудешь, нет?

Речь его была умудренной и решительной, будто опытностью своей он намного отличался от своего старшего друга. Юити был растроган его ласковыми мольбами. Из глаз его тоже хлынули слезы. Он нащупал под столом руку мальчика и нежно-нежно стиснул ее.

Раскрылась дверь, и вошли трое иностранцев. Юити вспомнил лицо одного из них. Этого стройного мужчину он видел во время свадебной церемонии — тот выходил из здания напротив. На нем был другой костюм, но все тот же галстук-бабочка в горошек. Ястребиным взглядом он обыскал помещение. Кажется, он был под хмельком. Он звонко всплеснул руками и закричал:

— Эйтян! Эйтян!

Его приятный сладенький голос отскочил от стен. Прячась от него, мальчишка склонился. И щелкнул языком — как профессионал.

— Черт! Я сказал, что сегодня вечером меня не будет здесь.

Взмахнув полами своего небесно-синего пиджака, над их столом навис Руди и прошипел тоном, не терпящим возражений:

— Эйтян, пришел твой мужчина! Иди встречай его!

Атмосфера в заведении стала грустной. Требования Руди усугубляли ее еще больше. Юити застыдился своих только что выступивших слез. Зыркнув на распорядителя, мальчик резко вскочил — казалось, что он сейчас чем-то швырнет в него.

Бывает, что миг, когда принимается решение, действует на уязвленное сердце как бальзам. Юити почувствовал гордость за Эйтяна и посмотрел на него безо всякого огорчения. Взгляд его неуклюже столкнулся со взглядом мальчика. Будто стараясь исправить эту неловкость, их взгляды вновь встретились, но попытка эта оказалась тщетной. Мальчик ушел, а Юити отвернулся в другую сторону. Какой-то юнец подмигнул ему игривыми глазками. С легкостью мотылька, без внутреннего препятствия Юити принял посыл этого незнакомца. Тот прислонился к стене — рабочие брюки и вельветовый пиджак цвета морской волны. На шее расхлябанный карминный галстук. На вид он был года на два младше Юити. Плавные линии бровей, волнистые роскошные волосы придавали его облику флер легендарного героя средневековых повестей. Словно карточный валет, он печально подмигивал Юити.

— Кто это?

— Это Сигетян, сын торговца из Накано. Экий симпатяга! Что, пригласить его за ваш столик?

Руди подал знак, и этот принц из простолюдинов шустренько вскочил со стула. Он заметил, что Юити вынимает сигарету, и, отточенным грациозным жестом чиркнув спичкой, поднес ее в ладони. Его рука, просвечивающая огнем, пылала агатом. Честная, большая рука, унаследовавшая отцовское трудолюбие.

 

Поистине, люди, посещавшие это заведение, были тонкого склада ума. Уже со второго дня Юити стали величать Ютяном. Руди обращался с ним не как с гостем, а как с близким другом. На следующий день после появления Юити посетителей в баре у Руди прибавилось — будто слухи о новичке нарочно распространялись. На третий день произошел инцидент, который раздул славу Юити еще больше. В ресторанчике появился выбритый наголо, как монах, Сигетян. После того как Юити переспал с ним прошлой ночью, он состриг безо всякого сожаления свои густые красивые волосы в знак любви к нему. Множество историй такого толка разлетались в кругу этих людей моментально. Все эти рассказы не выходили за пределы тайного сообщества по его негласным правилам, однако стоило появиться одной громкой небылице, как она замещала все предыдущие будуарные россказни. Это потому, что девять из десяти ежедневных разговоров касались откровенной информации о своем и чужом опыте в постели. По мере того как знания Юити накапливались, он все больше удивлялся обширности круга этих людей.

Днем они коротают время в плащах-невидимках. Это называется по-разному: дружбой, филантропией, товариществом, сотворчеством, любовью мастера и подмастерья. Среди них бывают помощники, менеджеры, ученики, опекуны с их подопечными, братья, кузены, дядюшки и племянники, личные секретари, мальчики-прислуги, шоферы, всевозможные директора фирм, белые воротнички, артисты, певцы, писатели, художники, музыканты, напыщенные профессора университетов, ассистенты, служащие и студенты — все мужчины этого мира околачиваются в плащах-невидимках всякого покроя.

Они сами молили о снисхождении на этот мир наивысшей благодати; связанные одним горем-счастьем, предавались мечтам о времени простых, очевидных истин, когда любовь между мужчинами опровергнет аксиому любви между мужчиной и женщиной. Силой духа с этим родом человеческим могут сравниться разве что иудеи. И по силе сплоченности, и по степени унижения. В годы войны чувственность этого племени порождала пылкий героизм на поле брани, а после войны потаенная гордость выталкивала их в первые ряды декадентов. И полем для их процветания стало смятение. Вот так на расколах тверди прорастали темненькие крохотные фиалки.

Однако над миром этих мужчин нависла огромная тень женщины. Все содрогались от ночного кошмара этой невидимой женской тени. Кто-то боролся с ней; кто-то примирялся; кто-то сопротивлялся и терпел поражение; кто-то с самого начала заискивал перед ней. Юити верил, что он исключительный. Он боролся за то, чтобы быть исключением. Или старался, чтобы влияние этой чудовищной тени ограничилось хотя бы мелкими привычками-слабостями — как, например, непрестанно поглядывать в зеркало, или задерживать взгляд на своем отражении в уличных витринах, или слоняться бесцельно взад-вперед в антракте в фойе театра, когда он его посещал. Разумеется, это были безобидные привычки, присущие всяким нормальным молодым людям.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 185;