НЕЧАЯННАЯ ЛОЖЬ И НЕЧАЯННАЯ ПРАВДА 5 страница



Через неделю, как только Сюнсукэ вернулся в Токио, пришла телеграмма от Юити о его согласии.

 

Глава третья

ЖЕНИТЬБА ПОЧТИТЕЛЬНОГО СЫНА

 

Свадьбу назначили на счастливый день третьей декады сентября. За два или три дня до торжества Юити, полагая, что у него больше не будет возможности поесть одному, хотя в одиночку он обычно никогда не садился за стол, вышел в город под этим внезапным предлогом. На втором этаже европейского ресторана, который находился в переулочке, он заказал себе ужин. Конечно, такая роскошь позволительна только богатенькому джентльмену с полумиллионом иен в кармане!

Было пять часов, для ужина еще рановато. В заведении стояло затишье, туда-сюда слонялись полусонные официанты.

Он бросил взгляд на снующих в послеполуденной жаре пешеходов. Солнце наполовину заливало улицу и на противоположной стороне проникало под навесы европейских магазинов вглубь витрин. Словно пальцы воришки, лучи подбирались тихой сапой к нефритовому ожерелью на полочке. Все это время, пока Юити ожидал, когда ему принесут заказ, зеленый камешек на витрине поблескивал в его глазах. Одинокий юноша томился от жажды и непрестанно пил воду. На душе у него было неуютно.

Юити понятия не имел, что многие мужчины, которые любят других мужчин, имели обыкновение жениться и становиться при этом отцами семейств. Он не знал ни одного случая, чтобы кто-либо из них использовал свою природную оригинальность ради супружеского благополучия. Это почти невероятно, чтобы такого рода мужчины, пресыщенные до рвоты женскими щедростями своей жены, были бы еще охочи до прелестей других женщин. Даже среди верных мужей есть немало мужчин этой породы. Если они заводят детей, то становятся для них больше матерями, чем отцами. Женщинам, замученным своими ветреными мужьями, если они собираются выходить замуж вторично, следовало бы искать партнера среди этой когорты мужчин. Их супружеская жизнь, как бы счастливая, спокойная, без потрясений, в основе своей превращается в позорное их осквернение. Самонадеянность, постоянная опора на самих себя — это последнее прибежище такого рода мужей, справляющихся со всеми частностями того, что называется «человеческой жизнью», благодаря сарказму. Жестокие мужчины у их женщин не заводятся — только, вероятно, в их мечтах.

Чтобы разгадать все их секреты, требуются годы жизненного опыта. И потом, чтобы вынести такую жизнь, нужно быть хорошо объезженной лошадкой. Юити было всего двадцать два года. А тут еще его сумасбродный покровитель с недостойными зрелого возраста замыслами! У Юити по меньшей мере уже распылилось трагическое мироощущение, придававшее его лицу отрешенный вид. Будь что будет, смирился юноша.

Кажется, еще не скоро принесут обед, он лениво оглядывал стены. Вдруг почувствовал на своем профиле чей-то пристальный взгляд — будто пришпиленный. Юити обернулся, чтобы перехватить его, но взгляд мигом упорхнул, словно мотылек, прикорнувший на его щеке. В углу стоял стройный гарсон лет девятнадцати-двадцати.

На груди его красовалось два дугообразных ряда позолоченных пуговиц. Он держал руки за спиной, легонько постукивая пальцами по стене. Его прямая неподвижная фигура и блистательная выправка выдавали в нем новоприбывшего стажера. Волосы, черные как смоль, отсвечивали. Изящество расслабленных членов, мелкие черты лица, подростковые губы — все это было воплощением невинности. Линия его бедра подчеркивала мальчишескую чистоту чресл. Совершенно реальное желание пронзило Юити.

Официанта позвали, и тот ушел.

Юити курил сигарету. Словно мужчина, который получил призывное свидетельство и пускается во все тяжкие, чтобы насладиться вольницей в оставшееся до военной службы время, однако напоследок предается безделью, он заскучал в бесконечном предвкушении своих развлечений. Юити уже заранее знал, что желание это минет бесследно, ведь таких случаев было пропущено в его жизни с десяток и более! На отполированный нож рухнул пепел; он подул на него, и пылинки осели на лепестках одинокой розы, стоящей в вазочке на столе.

Подали суп. С салфеткой через левую руку его принес в серебряной супнице все тот же гарсон. Когда он снял крышку и наполнил до краев тарелку, Юити отпрянул назад от клубов густого пара. Он поднял глаза и взглянул прямо в лицо официанту. Вопреки ожиданию их лица оказались слишком близко. Юити улыбнулся. Гарсон обнажил белые зубы, отвечая ему улыбкой. Затем он удалился. Юити молча уткнулся в свою тарелку с супом.

Кажется, этот краткий эпизод, имевший смысл или, может быть, вовсе не имевший, ярко запечатлелся в его памяти. Значение его открылось позднее.

 

Свадебные торжества проводились в пристройке Токийского дома собраний. Невеста и жених по традиции сидели вместе напротив позолоченной ширмы.

Сюнсукэ, вдовец, с самого начала взявший на себя обязанности свата, для этой роли вовсе не годился. Он присутствовал как почетный и желанный гость. Старый писатель раскуривал папироску в комнате ожидания, когда туда вошла одна чета, одетая как все — в утреннем костюме и тривиальном кимоно. Женщина, однако, выделялась среди других супружеских пар изысканными манерами и красивым, несколько холодноватым лицом с тонкими чертами. Она оглядывала все происходящее вокруг без улыбки, без волнения, чопорно.

Это была супруга бывшего графа и его сообщница по адюльтерам, которая когда-то шантажом содрала с Сюнсукэ триста тысяч. Ведь и не подумаешь, что этот притворно безразличный взгляд прицеливался к своей очередной жертве. Мужчина крепкого телосложения, стоящий с ней рядом и теребивший пару снятых белых лайковых перчаток, числился ее законным супругом; взгляд этого самоуверенного ловеласа тоже беспокойно рыскал по сторонам. Видом своим эта парочка напоминала спустившихся на дикую землю изыскателей — только парашюта за спиной не хватало. Такой смеси гордости и робости, делавшей их потешными, у довоенной аристократии никогда раньше не наблюдалось.

Экс-граф Кабураги приметил Сюнсукэ и протянул ему руку.

— Ваше здравие! — поприветствовал он с расплывшейся во все лицо улыбочкой, чуть склонив голову, при этом его другая подленькая выхоленная ручка крутила пуговицу на пиджаке.

С тех пор как поместья обложили налогами, этим приветствием завладели всякие снобы; а вот средний класс вообще пренебрегал им в силу своего безмозглого упрямства. Грязные делишки аристократии стали очевидным проявлением ее высокомерия, поэтому его слова — «ваше здравие» — впечатляли всякого, кто мог их слышать, совершенной естественностью. В сущности, в этих высокородных снобах едва виделось что-то человеческое, когда они занимались своей благотворительностью, однако совершенные ими преступления делали их хотя бы немного человечными.

Что-то неуловимо мерзостное чувствовалось во внешности этого господина. Или что-то сравнимое с грязными несмываемыми пятнами на одежде, с клеймом каким-то, со смесью болезненной слабости и дерзости, а добавьте сюда еще его мрачноватый, будто сдавленный голос, — и все это вместе создавало впечатление тщательно продуманной естественности…

Сюнсукэ вспыхнул от гнева. Он припомнил вымогательства семейки Кабураги. И разумеется, его любезное приветствие не было поводом проявлять ответную любезность.

Старый писатель сдержанно поклонился. И тотчас понял, что выдал какое-то ребяческое приветствие, поэтому решил исправиться. Он поднялся с дивана. Кабураги носил короткие гетры и лакированные кожаные туфли. Заметив, что Сюнсукэ встает, он ретировался, сделав на отполированном паркете пару шажков, словно танцевальные па. Он вспомнил, что долго не виделся с одной знакомой дамой, присутствовавшей здесь, и стал раскланиваться с ней. Потеряв свою цель, Сюнсукэ не знал куда податься. В тот же миг к нему подоспела супруга Кабураги и препроводила его в сторону окна. Эта женщина обычно не утруждала себя поклонами. Она шла проворно, подол ее кимоно колыхался равномерно, волнами.

Госпожа Кабураги встала напротив окна, в котором на фоне сумерек отчетливо отражались комнатные лампы. Сюнсукэ изумился ее великолепной коже без единой морщинки вокруг глаз. Просто она умела вовремя выбрать правильный поворот головы и правильное освещение, когда на нее обращали внимание.

Она не упомянула о прошлом инциденте. Она и муж ее были хорошими психологами, умели не выказать собеседникам своего смущения.

— Вы хорошо выглядите! По сравнению с вами мой муж выглядит сегодня староватым.

— Уж пора бы и мне состариться, а то в юношеском задоре наделал много оплошностей, — посетовал шестидесятишестилетний писатель.

— Вы старичок шаловливый! Еще горазды на амурные подвиги?

— А вы?

— Какая невежливость! Моя жизнь только начинается, да будет вам известно. А что до виновника сегодняшних торжеств, я бы взяла его с вашего позволения на поруки эдак месяца на три, прежде чем женить на этом сущем ребенке, кое-чему научила бы.

— Вам нравится Минами как жених?

Этот вопрос Сюнсукэ обронил небрежно, но его мутные, с желтоватыми прожилками глаза внимательно наблюдали за лицом своей спутницы. Он был уверен, что если щеки ее хоть чуть-чуть вздрогнут в смятении, если в глазах ее мелькнет слабенький огонек, то он не упустит случая разжечь сердце женщины, распалить его, воспламенить до негасимой страсти. В общем, этот новеллист считал себя парнем, чертовски искушенным в чувствах других людей.

— Я сегодня увидела его впервые. Хотя наслышана о нем. Он оказался симпатичней, чем я предполагала. Если молодой человек двадцати двух лет выбирает в невесты невзрачную девушку, мало смыслящую в жизни, то можно легко предположить, каким пресным и черствым получится между ними роман. И хуже всего, из-за этого я начинаю сердиться.

— Что говорят о нем приглашенные гости?

— Все только и судачат о женихе! Подружки невесты сгорают от зависти, придираются к его недостаткам, кое-кто даже заявляет: «Мне не нравится такой типаж!» Слов не найти, какая красивая у него улыбка! Его улыбка дышит ароматом юности.

— А что если в этом духе произнести застольную речь? Это будет неожиданно для всех, и впечатление произведет наверняка. И вообще, это ведь не из тех новомодных свадеб, когда женятся по любви…

— А разве у них не так?

— Вовсе нет! Это самая что ни на есть благородная свадьба, когда сын женится из почтения к своим родителям!

В углу комнаты Сюнсукэ приметил кресло. На нем сидела мать Юити. Из-за толстого слоя пудры на отечном лице возраст этой пожилой женщины определялся с трудом. Она старалась улыбаться, но ей мешали отеки на лице. Непрестанно на ее щеках дрожала судорожная, тяжелая улыбка. Все-таки в ее жизни это было последнее счастливое мгновение. «Счастье и в самом деле уродливо», — подумал Сюнсукэ. В этот момент мать как будто провела по бедру рукой, на которой было кольцо со старинным камнем. Она что-то сказала — вероятно, ей захотелось удалиться по нужде. Соседка ее, женщина среднего возраста в платье цвета глицинии, наклонила голову и переспросила. Затем она подала руку матери Юити и помогла подняться.

Прорезая группы посетителей и бросая всем подряд приветствия, они направились в коридор, где была туалетная комната. Сюнсукэ вздрогнул, когда увидел вблизи ее отекшее лицо — оно напомнило ему мертвое лицо его третьей жены.

— Для нашего времени это весьма трогательная история, достойная похвалы! — холодно заключила госпожа Кабураги.

— Не устроить ли нам как-нибудь встречу с Минами?

— В ближайшее время, видимо, не получится, свадьба и все такое…

— А что если после свадебного путешествия?

— Вы обещаете? Я бы хотела поговорить однажды с этим женихом спокойно и непринужденно.

— У вас же нет предрассудков насчет брака?

— Только в отношении браков других людей. А что касается меня самой, моего брака, то я ничего такого не хочу знать, — невозмутимо сказала дама.

Распорядитель возвестил всем присутствующим о начале торжества. Толпа из сотни гостей забурлила и потекла в сторону банкетного зала. Сюнсукэ занял место за главным столом рядом с почетными гостями. Старый писатель весьма сожалел, что из своего угла не сможет видеть смущение в глазах Юити в начале церемонии. Те, кто мог видеть, говорили, что темные глаза жениха были необычайно красивы в этот вечер.

Банкет продолжался без перерыва. Согласно традиции в середине торжества жених и невеста поднялись со своих мест и покинули зал под аплодисменты. У сватов, супружеской пары, все спорилось в руках, когда они помогали молодоженам, этим взрослым детям. Юити долго мучился с галстуком, перевязывая несколько раз узел.

У подъезда стояла машина, а рядом с ней Юити и сват в ожидании, когда выйдет затянувшая свои сборы Ясуко. Сват, бывший правительственный министр, вынул сигары и предложил Юити. Молодой жених неуклюже прикурил сигару и посмотрел на дорогу.

Была не самая подходящая погода, чтобы ждать Ясуко в машине, к тому же хмель еще действовал на него. Двое мужчин прислонились к блестящему новому автомобилю, их лица то и дело освещали фары проезжающих машин. Они скупо перебрасывались словами. Сват говорил, чтобы Юити не беспокоился о матери, что он позаботится о ней на время свадебного путешествия.

Юити с радостью принимал трогательные слова старого друга своего отца. Хотя он думал, что стал совершенно бессердечным, однако в отношении матери оставался сентиментальным сыном.

В это время стройный мужчина, иностранец, пересек тротуар у здания напротив. На нем были костюм цвета яичной скорлупы и щегольской галстук-бабочка. Он подошел к припаркованному у тротуара автомобилю «форд» последней модели, по всей видимости его собственному, и вставил ключ. Вскоре следом за ним выбежал молодой японец, остановился посреди каменной лестницы, огляделся по сторонам. Он был одет в тонкий двубортный клетчатый костюм, сшитый на заказ. Его яркий лимонно-желтый галстук выделялся даже в темноте. В вечернем освещении его черные напомаженные волосы блестели, будто намокшие. Юити вздрогнул, когда увидел этого юношу. Это был тот самый гарсон из ресторана, куда он ходил на днях.

Иностранец поторопил юношу, и тот проворно и с непринужденностью вскочил на переднее место. Потом слева за руль уселся этот иностранец, громко захлопнув дверь. Машина мигом набрала скорость и умчалась.

— В чем дело? Ты в лице переменился! — сказал сват.

— Да, не привык к сигарам, видимо. Редко приходилось курить, вот и стало дурно.

— Нет, так не пойдет! Ну-ка верни мне ее! Я конфискую.

Сват вложил зажженную сигару в посеребренный портсигар и звонко захлопнул крышку. От хлопка Юити снова вздрогнул. В этот момент на выходе появилась Ясуко, переодетая в костюм для путешествия, в перчатках с белой каймой, окруженная провожатыми.

Вдвоем они поехали в автомобиле до токийского вокзала, сели в поезд, который отправлялся в 7.30 на Нумадзу, и без остановок следовали до Атами, их конечного пункта.

От счастья Ясуко чуть ли не витала в облаках; Юити было тревожно рядом с ней. Сердце его, доброе, всегда открытое для любви, вдруг превратилось в узкий сосуд, который не вмещал ее счастья. В его сердце скреблись невнятные чувства, в нем было темно, как в погребе. Ясуко сунула ему в руки свой любимый журнальчик. В глаза ему бросилось слово «ревность», набранное в содержании жирным шрифтом. Впервые он почувствовал, что мотив этот может быть связан с его темными импульсами. Кажется, из ревности проистекало его смятение.

К кому?

На ум ему сразу пришел тот юноша из ресторана. Отправляться в свадебное путешествие с невестой, быть равнодушным к ней и питать чувство ревности к юноше, которого едва видел, — от всего этого у Юити портилось настроение. Самому себе он казался чем-то бесформенным, каким-то существом, не имеющим сходства с человеком.

Ясуко склонила голову; Юити откинулся на спинку сиденья и стал наблюдать за ней издали. Ее нельзя было представить мальчиком. Эти брови? Эти глаза? Этот нос? Эти губы? Он досадливо щелкнул языком, словно художник, у которого не получался эскиз за эскизом. В конце концов он закрыл глаза и стал представлять Ясуко в качестве мужчины. В его мыслях красивая девушка напротив становилась все менее очаровательной, менее любимой, и хуже того — образ ее стал отвратительным, его невозможно было полюбить.

 

Глава четвертая

ВЕЧЕРНЕЕ ЗАРЕВО НА ГОРИЗОНТЕ

 

В начале октября в один из вечеров Юити уединился после ужина в своем кабинете. Он огляделся. Неприхотливая студенческая комнатенка. Незримой целомудренной скульптурой оцепенели думы ее одинокого обитателя. Во всем доме только этот кабинет оставался не обвенчанным с женщиной. Только здесь горестная юность находила отдохновение.

Чернильница, ножницы, вазочка для ручек, нож, словари — он всегда с любовью смотрел, как ослепительно сияют эти вещицы под настольной лампой. Одиночество предметов. Когда он оказывался в их приветливом окружении, у него возникало смутное представление о том, что все люди обычно называют «семейным очагом». Чернильница перемигивалась с ножницами — они замалчивали причины их взаимного одиночества и не затевали встречных шагов. Ясный и неслышный смех в дружеском кругу. Этот круг обеспечивал только взаимные ограничения…

Когда в его сознании всплыло слово «ограничения», у него сразу заныло сердце. Это внешнее спокойствие комнаты Минами было похоже на молчаливое порицание своего хозяина. И радостное лицо его матери, которую все-таки не отправили в госпиталь, потому что болезнь, к счастью, отпустила; и загадочная улыбка, блуждавшая на лице Ясуко днем и ночью, — все были расслаблены, пребывали в полусне, и только он один бодрствовал. Его нервировало это дремотное семейство. Его все время подмывало встряхнуть их за плечи, чтобы они очнулись. Однако если бы он поступил таким образом, то… Мать его, Ясуко и даже служанка Киё и в самом деле проснулись бы… А спустя некоторое время возненавидели бы Юити. Еще бы! Ведь это было бы изменой спящим! Ночной сторож, однако, охранял их от предательства. Изменяя сну, он стоял на страже их сна. Вот-вот, этот типчик караулил правду возле спящих! Юити закипал от ярости к этому вахтеру. В нем его выводила из себя эта сугубо человеческая роль.

До экзаменационной сессии еще оставалось время. Хорошо было бы полистать конспекты. Лекции по истории экономики, финансам, статистике и другим дисциплинам были записаны в его тетрадях аккуратными красивыми иероглифами. Друзья поражались педантичности его записей; это была какая-то механическая каллиграфия. В залитой осенним солнцем аудитории, среди поскрипывающих по утрам нескольких сотен перьев особенно выделялось своим усердием механическое перо Юити. Его бесстрастное письмо, больше походившее на стенографирование, было не чем иным, как механической привычкой к самодисциплине ума.

Сегодня впервые после свадьбы он пошел на занятия. Университет стал для него настоящим убежищем. Когда он вернулся домой, позвонил Сюнсукэ. Из телефонной трубки звучал высокий, суховатый, ясный голос писателя.

— А, давненько, давненько! У тебя все хорошо? Не хотелось раньше беспокоить тебя… Не придешь ли завтра ко мне в гости, поужинаем вдвоем? Сначала думал пригласить вас обоих, но хотелось бы послушать, как у тебя ладятся дела, поэтому приходи-ка один в этот раз. Жене лучше не говори, что собираешься наведаться ко мне. Это она взяла трубку, поведала о ваших планах прийти ко мне в следующее воскресенье. Если что, прикинься, будто ты впервые после свадьбы видишь меня. Приходи завтра, ну, часов в пять. Кое с кем познакомлю.

Когда он вспоминал этот телефонный разговор, ему все время мерещилось назойливое мелькание большого мотылька над страницами тетради. Он закрыл конспекты. Проворчал: «Ну вот, еще одна женщина». Ему хватало одной, чтобы чувствовать себя измотанным.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 201; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!