НЕЧАЯННАЯ ЛОЖЬ И НЕЧАЯННАЯ ПРАВДА 3 страница



Кажется, сейчас это широкое море, которое холмилось в двух шагах, умиротворяло Сюнсукэ. Вот море изловчилось и пронырнуло между скал. Еще один прыжок, другой! Его поглотили волны; все его существование захлестнуло море, махом окрасило синевой его нутро. И тотчас отхлынуло из него, выпотрошило.

И снова вспучилась вода в середине бухты, и поднялся белый в мелких брызгах гребень волны. Стремглав воды ринулись к берегу. Когда воды достигли отмели, вдруг из волны, которая напряглась, чтобы обрушиться всей своей мощью, поднялся во весь рост купальщик. Тело его вмиг смыло брызгами, и вновь оно выросло как ни в чем не бывало. Он шел, пиная крепкими ногами воды океана.

Это был удивительно красивый юноша. Тело его превосходило скульптуры античной Греции. Он был как Аполлон, вылитый в бронзе мастером пелопоннесской школы. Все члены его тела были наделены какой-то мягкой, трепетной, несдержанной красотой: и благородная длинная шея, и покатые развернутые плечи, и широкая нежная грудь, и элегантные руки от плеча до кисти, и заостренное поджарое совершенное туловище, и мужественные, отточенные, как два меча, резвые ноги, которые он выбрасывал вперед. Этот юноша, остановившийся на линии прибоя, чтобы проверить, не поцарапался ли он на рифах, склонился над левым локтем, тело его при этом немного изогнулось. Он будто озарился нечаянной радостью, когда солнечные блики на волнах, отступивших из-под ног, высветили его склоненный профиль. Тонкие, подвижные брови; глубокие, печальные глаза; полноватые, невинные губы — из всего этого создавался редкостный рисунок его лица. Красивый изгиб носа, втянутые щеки, строгие юношеские черты давали впечатление целомудренного дикаря, не знающего ничего, кроме благородства и голода. И еще: невозмутимый взгляд темных глаз, крепкие белоснежные зубы, меланхоличные движения рук в сочетании с экспрессией всего тела обнаруживали в нем повадки молодого красивого волка. Да, именно! Это была красота волка!

В то же время в этой мягкой округлости плеч, невинной наготе груди, обворожительности губ — во всех частях юношеского тела проступала таинственная неопределимая свежесть. Уолтер Патер[5] отмечал «свежесть раннего Ренессанса», говоря о прекрасной повести тринадцатого века «Амис и Амели», что уже в ней появились ростки мистицизма, получившие широкое и мощное развитие в более позднее время, и Сюнсукэ тоже увидел нечто подобное в тонких, как будто источавших аромат, телесных линиях этого паренька.

Хиноки Сюнсукэ питал ненависть ко всем красивым юношам мира. Однако красота всегда поражала его — безмолвно и сильно. Именно потому, что он имел дурное обыкновение связывать красоту со счастьем; его скрытое отвращение вызывала не совершенная красота юноши, а его безоглядное счастье — как он завистливо предполагал.

Мельком взглянув на Сюнсукэ, паренек скрылся за скалой с равнодушным видом. Вскоре он появился в белой рубашке и синих саржевых брюках классического покроя. Насвистывая, паренек стал подниматься по лестнице, по которой только что спускался писатель. Тот немедля пошел следом. Молодой человек оглянулся, бросив быстрый взгляд на старика. Из-за того, что лучи летнего солнца упали на лицо парня, отбросив тень ресниц, зрачки его показались намного темней. Сюнсукэ недоумевал: куда подевался тот флер счастья, которым сияла нагота юноши, или это наваждение?

Незнакомец свернул в сторону. Вскоре тропинка стала исчезать из виду. Старый, уставший писатель двинулся по этой тропинке, хотя и не был уверен, что ему хватит сил проследить за молодым человеком до конца пути. Вдруг в глубине тропинки показалась проплешина поляны, откуда раздался зычный ясный возглас парня:

— A-а, все спишь! Ну ты даешь! Пока ты тут отлеживалась, я искупался в океане. Эй, поднимайся, пора возвращаться.

Под деревьями встала девушка. Сюнсукэ опешил оттого, насколько близко от него взметнулись вверх ее тонкие грациозные руки. Две-три пуговицы на спине голубенького европейского платьица были расстегнуты. И только сейчас показался юноша, который стал застегивать пуговицы на ее платье. Девушка завела назад руку, чтобы отряхнуть подол. Цветочная пыльца и песчинки пристали к ней, когда она неприлично разоспалась на траве. Сюнсукэ обомлел, увидев профиль Ясуко.

Обессиленный, он присел на каменные ступени. Вынул сигарету и закурил. Для такого эксперта в области ревности, как Сюнсукэ, не было ничего странного, чтобы переживать смешанные чувства восхищения, поражения и ревности; однако на этот раз сердце его привязалось не столько к Ясуко, сколько к редкостной красоте этого юноши.

Все мечты молодости обделенного красотой писателя — мечты, которые он скрывал от посторонних глаз и за которые изводил самого себя, воплотились в этом совершенном юношеском теле.

В раннюю пору цветения, духовного возмужания, самоедство отравляло юность Сюнсукэ, чувствовавшего, как она умирала прямо у него на глазах. Весна его жизни пронеслась в яростной погоне за юностью. Вот это уж бред!

Надеждами и отчаянием испытывает нас юность, но нам все равно не понять, что наши страдания — это всего лишь ее естественная агония. Сюнсукэ, правда, сумел это осознать. Ни в мыслях, ни в чувствах, ни в рассуждениях о «Литературе и юности» он не позволял себе ничего такого, что имело бы отношение к постоянности, универсальности, обыденности или болезненной утонченности, — одним словом, никакого романтического бессмертия. С другой стороны, его легкомысленность порождалась одними дурашливыми импульсивными соблазнами. В те годы желанием его сердца было только одно: как бы так повезло, чтобы он смог увидеть в своем собственном страдании совершенное, законченное страдание юности. Он и в радости своей желал бы увидеть совершенство. В общем, это стремление присуще всякому.

«С какой легкостью ты сейчас принимаешь поражение! — размышлял про себя Сюнсукэ. — Этот парень обладает красотой юности. Его существование освещено солнечным светом. Он никогда не отравится ядом искусства или чем-то подобным. Он рожден мужчиной, чтобы быть любимым женщиной. Я охотно уступаю ему это место. И более того — приглашаю его сюда. Всю жизнь я боролся против красоты, но сейчас я должен протянуть ей руку примирения. И для этого, видимо, небеса ниспослали мне этих двоих».

Влюбленная пара шла по узенькой тропинке друг за дружкой. Ясуко первая заметила Сюнсукэ. Они смотрели друг другу в лицо. Взгляд его был страдальческим, а на губах мерцала улыбка. Ясуко побледнела и опустила взор. Не поднимая глаз, она спросила:

— Вы приехали? По делам?

— Да, сегодня приехал.

Молодой человек подозрительно посмотрел на Сюнсукэ.

— Это мой друг Ютян, — представила Ясуко.

— Минами Юити, — поправил юноша.

Паренек ничуть не удивился, когда услышал имя писателя. «Он, вероятно, кое-что слышал обо мне от Ясуко, — подумал Сюнсукэ, — поэтому не был удивлен. Если бы он вообще ничего не знал обо мне, а также о моих сочинениях в трех полных собраниях, мне было бы приятней…»

Все трое поднимались по каменной лестнице безмолвного парка, лениво перебрасываясь словами о том, каким заброшенным кажется курорт в это время года. Сюнсукэ переполняло чувство великодушия, и, хотя он не числился в весельчаках, настроение его было прекрасным. Они сели в арендованный автомобиль и вернулись в гостиницу.

Ужинали они тоже втроем. Это была идея Юити. После ужина все разошлись по комнатам. Немного погодя в комнату Сюнсукэ заявился Юити, высокий, в гостиничном кимоно.

— Можно войти? Вы заняты? — раздался из-за перегородки голос.

— Входите!

— Ясуко задержалась в душе, и я заскучал, — объяснил он свой приход.

Его темные глаза помрачнели еще больше, чем днем. Инстинкт художника подсказал Сюнсукэ, что Ютян явился для какого-то признания.

Вначале разговор не вязался. Постепенно они разговорились, и нетерпение юноши поделиться откровением стало все более заметным. Наконец он спросил:

— Вы собираетесь задержаться здесь?

— Да, полагаю.

— Я, если получится, сегодня в десять вечера уеду катером или завтра утром автобусом. Уже сегодня вечером хотел бы выехать, по правде сказать…

Сюнсукэ очень удивился:

— А как же Ясуко?

— Для этого я зашел к вам поговорить. Могу ли я оставить ее с вами? Я подумал, что вы хотели бы жениться на ней…

— Ваше решение продиктовано неправильным представлением…

— Ни в коем случае! Я не могу остаться здесь еще на одну ночь.

— Почему же?

Юноша ответил искренно и холодно:

— Знаете ли, я не умею любить женщин. Сэнсэй, вы понимаете, о чем я говорю? Меня не влечет к женщинам, а мой интерес к ним не более чем интеллектуальный. У меня сроду не возникало желания обладать женщиной. К ним я не чувствую влечения. Я обманывался на их счет, а теперь еще и девушку одурачил, которая ничего не знает…

Странным светом заблестели глаза Сюнсукэ. Он не был чувствительным к подобным проблемам. И был в основном нормальных склонностей. Он спросил:

— А кого ты можешь любить?

— Я? — Юноша залился краской стыда. — Я люблю только парней.

— Ты разговаривал об этом с Ясуко? — спросил Сюнсукэ.

— Нет.

— И не говори. Не следует во всем признаваться. Мне мало что известно о твоих проблемах, но женщины, думаю, не поймут тебя. Если в твоей жизни появится девушка, которая полюбит тебя так же, как Ясуко, то женись на ней, поскольку тебе когда-нибудь все равно придется жениться. О браке нужно думать спокойно, как о тривиальном деле. Тривиальность — вот что делает его священным.

Сюнсукэ вдруг поддался дьявольскому восторгу. Глядя прямо в глаза юноши, он неприлично тихо прошептал:

— Что тебе эти три ночи?..

— Ничего.

— Прекрасно! Вот и преподашь урок женщинам!

Сюнсукэ рассмеялся громко и звонко. Никто из его друзей никогда не слышал, чтобы он заливался таким смехом.

— Мой богатый жизненный опыт позволяет сказать тебе, — продолжил Сюнсукэ, — что не стоит приучать женщину к наслаждению. Наслаждение — это трагическое изобретение мужчин. И ничего более в нем нет.

Нежным, восторженным светом засияли его глаза.

— Я полагаю, что ты размышляешь об идеальной супружеской жизни, наверняка ведь.

Сюнсукэ, однако, не назвал эту жизнь «счастливой». Весьма примечательно, что он понимал, сколько несчастья заключено в браке и для женщины. Его осенило, что с помощью Юити ему по силам будет отправить в женский монастырь сто девственниц. Впервые за всю свою долгую жизнь Сюнсукэ распознал в себе подлинную страстность.

 

Глава вторая

ЗЕРКАЛЬНЫЙ КОНТРАКТ

 

— У меня не получится, — обреченно произнес Юити.

В глазах его блеснули слезы отчаяния. Кто же примирится с подобным наставлением после постыдно-отважного признания постороннему человеку? Этот совет для молодого мужчины оказался жестоким.

Он уже раскаивался в том, что открылся Сюнсукэ; а импульсивное желание выдать сокровенное теперь казалось ему минутным помешательством. Мучения последних трех ночей разрывали Юити на кусочки. Ясуко вовсе не приставала к нему. Если бы она стала домогаться его, то ему пришлось бы все рассказать. Он лежал на своей половине кровати, как девица, затаив дыхание, уставившись в потолок; прибой наполнял темноту, время от времени ветер колыхал светло-зеленый москитный полог; сердце его рвалось на части как никогда в жизни. Наконец юноша и девушка от изнеможения провалились в сон. Вновь очнулись, мучаясь бессонницей.

Настежь открытое окно, звездное небо, тонкий свист парохода… Ясуко и Юити еще долго лежали без сна, боясь пошевелиться. Не перешептывались. Ни одного словечка. Ни одного движения. Им казалось, что сдвинься кто-нибудь из них хотя бы на дюйм, то это непредсказуемо изменило бы всю ситуацию. По правде сказать, они оба были истощены ожиданием друг от друга одних реакций, одних движений; Ясуко дрожала от робости, но смущение Юити было, вероятно, во сто крат сильней: он желал только одного — умереть!

Черно-угольные глаза широко открыты, руки сложены на груди, вытянутое одеревеневшее тело увлажнилось — для Юити девушка была мертва. Если бы она шевельнулась в его сторону на дюйм, то смерть, кажется, сама бы пришла за ним. Он ненавидел себя за то, что поддался на этот позорный для него соблазн Ясуко.

«Я сейчас умру, — твердил он себе раз за разом. — Вот выскочу из постели, сбегу вниз по лестнице и брошусь со скалы в море». В этот момент, когда он ублажал себя мечтами о смерти, все казалось ему возможным. Его опьяняла эта возможность. Она вызывала в нем ликование. Притворно зевнув, он пробасил: «Спать хочется!» Повернулся спиной к девушке, поджал колени, прикинулся спящим. Немного погодя Юити услышал нежное покашливание. Ему стало понятно, что Ясуко еще не уснула. Он набрался мужества и спросил:

— Не спится?

— Нет, засыпаю, — тихо, ручейком прожурчал ее голос.

Они притворялись спящими, пока сон не завладел ими. Юити приснилось, будто Бог дал позволение ангелам убить его. Это был счастливый сон, и он разрыдался. Слезы и плач не были всамделишными. И успокоился он, когда почувствовал, что в нем еще вдоволь сохранилось тщеславия.

Вот уже лет семь или около того, как Юити стало воротить от похоти, — со времени его полового созревания. Он соблюдал свое тело в нравственной чистоте. Он увлекся математикой и спортом — геометрией и алгеброй, прыжками в высоту и плаванием. Это был неосознанный выбор согласно древнегреческим представлениям: математика проясняла его ум, а спортивные состязания направляли его энергию в русло абстрактного мышления. Тем не менее, когда однажды в раздевалку вошел один студент младшего курса и стянул с себя пропотевшую рубаху, терпкий запах юношеского тела одурманил его голову. Юити стремглав выскочил из помещения и повалился на вечернее поле, прижавшись лицом к жесткой летней траве. Он лежал на земле, пока желание его не стало угасать. Шла тренировка бейсболистов; биты подсекали мячи, эхо сухих ударов отлетало в линялое вечернее небо и ощущалось на грунте. Юити очнулся от шлепка на своем голом плече. Это был удар полотенцем. Белые грубоватые, колючие нити стеганули по его коже.

— Эй, в чем дело? Простудишься!

Юити поднял голову. Все тот же паренек с младшего курса, уже переодетый в студенческую форму, таинственно улыбающийся из-под козырька фуражки, наклонился над ним. Юити встал, сердито буркнул: «Спасибо!» С полотенцем через плечо он двинулся в сторону раздевалки, чувствуя на своей спине взгляд этого паренька. Юити не стал оборачиваться. Он догадывался, что этот юноша влюблен в него; согласно какой-то своей замысловатой логике решил для себя, что не сможет его полюбить.

«А вдруг я, обделенный способностью любить женщин, но страстно желающий этого, полюблю парня, а он возьми да и превратись из мужчины в одно из омерзительных женоподобных созданий? Ведь любовь привносит в любящего человека разного рода сомнительные изменения…»

Юношеские томления, еще безвинные, не реализованные и потому изнутри его самого разъедающие реальность, как бы намекнули о себе случайной оговоркой во время этого откровения Юити. Встретится ли он когда-нибудь с реальностью? На том месте, где они сойдутся однажды, не только эти намеки его желаний будут разъедать реальность, но и самой реальности так или иначе придется постоянно приноравливаться под его желания. Если б он знал, чего ему хочется! Куда бы он ни пошел, всюду будет натыкаться только на свои желания. Будь он чутким, Сюнсукэ расслышал бы скрежет шестеренок юношеского томления даже в таком беспомощном признании о своих мучениях в течение трех последних ночей.

Уж не служат ли какие-нибудь образчики искусства моделями для реальности? Чтобы желания Юити воплотились, что-то из двух должно погибнуть: либо его желание, либо его понимание того, что есть на самом деле реальность. Считается, что искусство и реальность существуют друг подле друга с беспечным равнодушием; но искусство еще та штучка: оно способно на отвагу — взломать законы самого бытия. А для чего? Ибо стремится стать единственной в своем роде реальностью!

Уже с первых строк полного собрания сочинений Хиноки Сюнсукэ отказался, к своему стыду, от мстительного похода против реальности. И что же? Книги его безжизненны! Едва соприкоснувшись с жизнью, страсть его натолкнулась на грубость и навсегда заперлась в его романах. И по своей непреодолимой глупости он впрягся в роль плутоватого нарочного, совершающего челночные наезды между страстью и реальностью. В сущности, его несравненный и замысловатый стиль — не более чем декорация этой реальности, его можно сравнить с рисунком древесных жучков; это всего лишь орнаментальный стиль, под покровом которого реальность разъедала его страсти. Откровенно говоря, его растиражированного искусства не существует! И все потому, что ни в одном его произведении не попирались законы бытия.

Этот стареющий писатель, бессильный к творчеству, просто пресытился своим кропотливым ремесленничеством. И сейчас, когда ему осталось заниматься только эстетским комментированием своих прошлых произведений, — ах, какая ирония, что перед ним нарисовался этот красавчик!

Юность наделила Юити всеми достоинствами, которых недоставало стареющему писателю, однако главное его преимущество — это одаренность наивысшим счастьем. Каких только гипотез не возводил вокруг счастья этот старый художник! Юити никогда не любил женщин. Сюнсукэ взрастил противоречивый идеал. Возможно, в его жизни не произошло бы череды трагедий с женщинами, если бы в молодые годы он обладал задатками этого юноши. Он считал себя обреченным на несчастья, и эта мысль каким-то образом срослась с его жизнью; кровь юношеских мечтаний смешалась с кровью стариковского раскаяния. И тут подоспел Юити! Если бы в юности Сюнсукэ походил на него, то насколько счастлив был бы он с женщинами! Как счастливо сложилась бы его жизнь, если бы он, под стать Юити, не любил женщин! В одночасье Юити стал идеей Сюнсукэ, его художественной идеей.

Все стили дряхлеют, прилагательные в первую очередь. Значит, прилагательные — это плоть. Они — сама юность. Юити был прилагательным — вот до чего дошел Сюнсукэ своим умом.

На его губах играла улыбочка, как у осененного дедукцией сыщика. Он опирался локтями на столешницу, приподняв под халатом одно колено, и слушал признание Юити. Когда тот закончил, холодно повторил:

— Все хорошо! Иди женись!

— Как можно жениться, если нет к тому желания?

— Я вовсе не шучу! Люди что бревна. Будь они хоть ящиками для льда, и то бы женились. Ведь супружество — человеческое изобретение. Это сфера деятельности человека, а желания вовсе ни к чему здесь! Еще лет сто назад человечество растеряло навык обращения со страстями. Считай, что супружница — это вязанка хвороста на плечах, подушка для сидения, подвешенная на балке вырезка в лавке мясника. У тебя непременно все получится — и прикинуться страстным, и настроение поднять подружке, и осчастливить ее. И все же, я уже говорил тебе, никакого проку нет в том, что мы учим женщину наслаждению, — несем сплошные убытки. В этом деле важно только одно: не признать наличия в ней души. Не стоит зариться на этот отстой души. Верно? О женщине нужно думать как о материи, в философском аспекте. Это личный опыт долгих страданий во мне говорит. Когда мы принимаем офуро[6], снимаем наручные часы. Так же следует оставлять душу, когда приходим к женщине. Иначе подпортится и станет непригодной. Я не делал этого, вот и пришлось за всю жизнь выкинуть на свалку немало часов. Теперь сам их делаю, подгоняю, собираю — уже двадцать позеленевших штуковин в моей коллекции! Это мое собрание сочинений. Читал что-нибудь?

— Нет еще! — Юноша покраснел. — Кажется, понимаю, о чем вы говорите, сэнсэй. В этом есть резон. Я не перестаю думать, однако, почему мне ни разу не захотелось женщины. Я все чаще склоняюсь к мысли, что всякий раз, когда я симулирую духовную любовь к женщине, душа моя превращается в фикцию. Я и сейчас так думаю. Почему я не такой, как все? Почему мои сверстники не знают отчуждения между душой и вожделением?


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 191; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!