СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ: ЧАЙ С РИСОМ 16 страница



Кёко встала. Легкое покачивание выдавало в ней опьянение. Юити взял ее за руку. Кёко показалось, что ноги ее ступают по зыбучим пескам.

 

В автомобиле Кёко стало распирать от великодушия, и она близко-близко склонила свои губы к губам Юити. Он ответил ей с радостной брутальной страстностью. Разноцветные неоновые огни высокого рекламного щита — красные, зеленые, желтые — проникали через окно, скользили по ее лицу, которое он убаюкивал в своих руках, и стекали по уголкам ее глаз; в этом стремительном течении сохранялась неподвижность; юноша понял, что это были слезы; почти в то же самое время Кёко почувствовала холодок на своих висках, и тогда она тоже поняла, что у нее текут слезы. Юити прикоснулся губами к женским слезам и осушил их.

В неосвещенном салоне автомобиля матовой белизной блеснули зубы Кёко; почти неслышным голоском она несколько раз позвала Юити; при этом глаза ее закрылись. В страстном предвкушении повторного брутального напора ее пылающие губы едва-едва шевельнулись; и предчувствие ее вдруг стало ощутимым — губы ее заполнили его губы. Однако второй поцелуй, как заведомо ожидаемый, оказался уже спокойным. Это было не совсем то, что предчувствовала Кёко. Это позволило ей перевести дух и вернуть себе самообладание. Она села и мягко отстранила от себя руки Юити.

Кёко сползла на краешек сиденья и, откинув голову, посмотрелась в зеркало, подняв его повыше. Глаза ее были красноватыми и влажными; волосы немного спутались.

Приводя себя в порядок, она сказала:

— Не остановись я вовремя, не знаю, как далеко мы бы зашли. Вот на этом и закончим, хорошо?

Кёко украдкой взглянула на тяжелый затылок водителя — ему было далеко за тридцать. Этой женщине с тривиальным добродетельным сердцем представилось, будто все общество повернулось к ней спиной в этом поношенном синем костюме шофера.

В ночном клубе в Цукидзи, владельцем которого был иностранец, она повторила свою привычную фразу:

— Мне нужно скоро возвращаться домой…

Этот клуб, в отличие от предыдущего заведения в китайском стиле, был полностью выстроен по современному американскому образцу. Кёко, не отказываясь от предложения, выпивала много.

Она без конца о чем-то думала, ее мысли перескакивали с одного предмета на другой и терялись. Когда ей становилось весело, она пускалась в пляс. Ей казалось, будто на ее ногах были не туфли, а роликовые коньки. В объятиях Юити она задыхалась. Ее учащенный пульс отзывался в груди Юити.

Она посмотрела на танцующие супружеские пары американцев и солдат. Затем отвела от них взгляд и посмотрела в лицо Юити. Она пыталась понять, не пьяна ли она? Кёко подумала, что если она трезва, то могла бы пойти домой в Акасаку пешком.

Они вернулись на свои места. Ей было очень-очень спокойно. Вдруг ею завладели подозрительные страхи. Она недовольно посмотрела на Юити, когда тот не настолько крепко, как хотелось бы, прижал ее к своей груди. Глядя на него, она почувствовала, как все ее нутро всколыхнула необузданная, темная радость.

Ее сердце знало, что вовсе не любит этого молодого красавца. В то же время Кёко поняла, что никогда прежде не ощущала такой покорности перед мужчиной, такой готовности к капитуляции. Отважная барабанная дробь этой европейской музыки повергала ее в радостное, почти обморочное изнеможение.

Это чувство безропотности — оно было сродни инстинкту — приблизило ее сердце к тому, что можно назвать универсальностью. Это чувство, будто вечернее зарево над вересковой пустошью с ее длинными тенями от густого подлеска, холмов и долин, окунавшихся каждый в свою тень; это чувство, словно окутывающее сумерками и упоением, — это чувство всецело преображало Кёко. Она физически чувствовала, будто ее заливало тенью, как приливом, когда она смотрела, как покачивается в призрачном освещении мужественная юношеская голова. Что-то переполняло ее изнутри и выплескивалось наружу. Кёко дрожала, будучи на пределе опьянения.

Она была уверена, что сегодня ночью будет спать на груди своего мужа.

Сердце ее ликовало: «Вот она жизнь! Настоящая жизнь! Какой восторг! Какое освобождение! Какая опасная мечта о приключении! Вот оно, воплощение мечтаний! Сегодня вечером вкус поцелуя моего мужа напомнит мне о губах этого юноши. Какая безопасная изысканная измена! Вот это наслаждение! И при всем том я могу остановиться вовремя. Это уж точно. Ну а что касается большего, то лучше бы и не…»

Кёко подозвала официанта в красной униформе с золотистыми пуговицами и спросила, когда начинается шоу. Он ответил, что в полночь.

— Думаю, что мы не сможем посмотреть шоу. Мне нужно будет уйти в полдвенадцатого. У нас еще сорок минут в запасе.

По ее просьбе Юити снова станцевал с ней. Музыка прекратилась, и они вернулись за свой столик. Лидер американского джаз-банда схватил микрофон огромными пальцами с золотистыми волосками, на одном из которых поблескивало кольцо с бериллом, и представился по-английски. Иностранцы засмеялись и зааплодировали.

Музыканты взорвались стремительной румбой. Свет погас. Двери гримерной осветились. В полуоткрытые двери по-кошачьи выскользнули танцоры румбы — мужчина и женщина.

Их шелковые костюмы развевались в многочисленных складках. На них блестели тонюсенькие металлические чешуйки — золотым, зеленым, оранжевым. Бедра мужчины и женщины, обтянутые шелком, извивались, как ящерицы в траве. Они прижимались друг к другу, затем размыкались.

Кёко опиралась локтями на столик, придерживая пульсирующие виски пальцами с накрашенными ногтями так, что казалось, будто они проникли вглубь ее головы, и наблюдала за танцорами. Боль, причиняемая ее ногтями, была так же приятна, как листья мяты.

Вдруг она взглянула на часы.

— Нам пора собираться… — Она задумалась и поднесла часы к ушам. — В чем дело? Шоу началось на час раньше или…

Она стала заметно паниковать. Кёко склонилась над запястьем левой руки Юити, покоящейся на столе.

— Как странно! То же самое время…

Кёко снова стала смотреть на танцоров. Она наблюдала за мужчиной — он ухмылялся с приоткрытым ртом — и пыталась на чем-то сосредоточиться. Грохот музыки, топот ног сбивали ее мысли. Кёко поднялась, не зная, зачем это делает. Ее покачивало. Прошла вперед, держась за столики. Юити тоже поднялся и пошел следом. Она спросила у ближайшего официанта:

— Который час?

— Десять минут первого.

Кёко придвинула свое лицо близко к лицу Юити.

— Ты перевел мои часы назад?

Из уголков его губ выскользнула озорная улыбка.

— Угу.

Кёко не рассердилась.

— Ну что ж, еще не поздно. Я должна идти.

Юити стал серьезным.

— Уже уходишь?

— Да, я должна идти.

В гардеробной она сказала:

— На самом деле я так устала за сегодняшний день. Играла в теннис, гуляла, танцевала…

Кёко приподняла свои волосы и с помощью Юити скользнула в пальто. Затем, уже облаченная в пальто, она снова широким и нежным жестом расправила волосы. Резко закачались ее агатовые серьги того же цвета, что и платье.

 

Кёко собралась с духом. Вместе с Юити села в автомобиль и сама распорядилась, куда подъехать в Акасаке. По пути следования машины она вспоминала уличных проституток, расставивших свои сети у входа в ночной клуб для ловли заморских клиентов. В ее голове бултыхался всякий вздор.

«О боже! Какая безвкусица этот зеленый костюм! А этот крашеный брюнет! Его приплюснутый нос! И хуже всего эта вполне приличная женщина, не умеющая затягиваться сигаретой! Можно подумать, что именно так и наслаждаются сигаретой!»

Машина подъезжала к кварталу Акасака.

— Поверните налево, будьте любезны. А теперь прямо, — распоряжалась она.

В этот самый момент Юити, помалкивавший всю дорогу, заломил ей кисти рук, зарылся лицом в ее волосы и поцеловал в затылок. Кёко вдыхала тот же самый аромат помады, который часто заполнял ее мечты.

«Самое время покурить, — подумала Кёко. — Сейчас это было бы очень стильно».

Глаза ее были открыты. Она смотрела на огни снаружи; смотрела на облачное ночное небо. Вдруг она ощутила в себе эту странную силу прозрения: все для нее стало ничтожным и пустым. Еще один день закончился ничем. Только капризные, унылые воспоминания — томные, рваные и, возможно, основанные именно на ее слабом воображении — остались позади. Только повседневная рутина жизни, от которой волосы стоят дыбом и кровь сворачивается, — вот что осталось… Она провела пальчиками по бритому затылку юноши. Было что-то трепетно-пугающее в его шероховатой и теплой на ощупь коже.

Кёко закрыла глаза. Автомобиль подбрасывало на колдобинах. И грезилось, что у этой ухабистой дороги не будет конца.

Она открыла глаза и прошептала на ухо Юити с невероятной нежностью:

— Ну ладно, ты выиграл. Мы проедем мимо моего дома.

Глаза Юити радостно засияли.

— В Янагибаси, — мигом велел он водителю.

Визг колес разворачивающейся машины пронзил слух Кёко. Можно сказать, что это был радостный скрежет раскаяния.

 

Это опрометчивое решение сильно истощило Кёко. Утомление и опьянение так опутали ее по рукам и ногам, что ей пришлось немало побороться за то, чтобы не провалиться в сон. Она положила голову на плечо юноши и с умилением воображала себя коноплянкой или еще какой-нибудь птичкой, прикорнувшей на веточке. На входе в гостиницу с претенциозным названием «Счастливое предзнаменование» она сказала:

— Откуда тебе известно это место, милый?

Произнеся это, она почувствовала, что ноги ее онемели. Их повела по коридору горничная, пряча свое лицо за спиной Юити. Они шли по бесконечному зигзагообразному коридору, пока вдруг за углом не выросла лестница. Холод ночного коридора проникал сквозь носки и отрезвлял голову. Она едва ли могла стоять на ногах. Ей хотелось поскорее развалиться на постели.

Когда они вошли в комнату, Юити сказал:

— Отсюда видна река Сумидагава. Вон то здание — склад пивной компании.

Кёко не стала смотреть на речной пейзаж. Она хотела, чтобы все закончилось как можно скорее.

 

…Кёко Ходака проснулась в кромешной тьме.

Ничего не было видно. Дождевые ставни на окнах были закрыты, внутрь не проникал ни один лучик. Ее обнаженная грудь замерзла, поэтому она решила, что холод усилился. На ощупь поправила крепко накрахмаленный воротничок гостиничной пижамы — юката. Она просунула руку под нее. Под пижамой ничего не было. Она не помнила, когда разделась до последней нитки. Не помнила, когда облачилась в такую жесткую пижаму. Вот дела! Это была комната с видом на реку. Несомненно, она вошла сюда первой, сняла платье. Юити находился в это время за перегородкой. Вскоре все огни в соседней комнате были погашены. Юити вышел из темной комнаты и вошел в еще более темную. Кёко крепко зажмурила глаза. Все началось сказочно, и все закончилось забвением. Все закончилось неоспоримым совершенством.

И все то, что произошло после того, как в комнате погасили свет, вошло вместе с образом Юити в мысли Кёко, лежащей с закрытыми глазами; однако сейчас она не находила в себе отваги даже притронуться к настоящему Юити. Его образ стал воплощением радости. В нем сплавились незрелость и ум, молодость и мастерство, любовь и презрение, благочестие и святотатство. Сейчас ничто не могло приглушить чистейшей радости Кёко — ни малейшее раскаяние, ни чувство стыда, ни даже легкое похмелье… Потом она поискала руку Юити.

Ее рука притронулась к этой руке. Она была холодна. Выпирали кости. Рука была сухой, как древесная кора. Вены были выпуклыми и слегка пульсировали. Кёко вздрогнула и в страхе отдернула руку.

Он вдруг закашлялся в темноте. Это был затяжной, мрачный кашель. Болезненный кашель, волочившийся, как грязный спутанный хвост. Кашель как смерть. Кёко почувствовала прикосновение к себе холодной костлявой руки и едва не вскрикнула. У нее было такое чувство, будто она спала в одной постели со скелетом.

Она поднялась, чтобы включить свет — ведь где-то у изголовья должен был находиться светильник. Это оказался бумажный фонарик. Он стоял поодаль от постели, в углу комнаты. Она зажгла фонарик и обнаружила на подушке рядом со своим опустевшим местом лицо старого мужчины.

Грязный кашель прекратился. Сюнсукэ открыл глаза, будто ослепленный.

— Выключи! Очень ярко, — сказал он.

После чего закрыл глаза и отвернулся от света.

Кёко ничего не соображала. Постояла. Она прошла за изголовье Сюнсукэ, чтобы поискать в корзине свою одежду. Пока она одевалась, старик хитро молчал, притворяясь спящим. И когда понял, что она собралась уходить, спросил:

— Ты уже все, уходишь?

Женщина промолчала.

— Ну подожди же!

Накидывая на себя ватное кимоно, он пытался удержать женщину. Все же Кёко не послушала его и пошла к выходу.

— Постой, пожалуйста! Сейчас уходить нет никакой надобности!

— Я ухожу! Я закричу, если будешь меня удерживать.

— Ну, давай! У тебя не хватит мужества закричать.

Дрожащим голосом Кёко спросила:

— Где Ютян?

— Он ушел домой уже давно. Сейчас он спит сладким сном подле своей жены, как жучок.

— Зачем вы всё это сделали? Что я натворила здесь? Чем я обидела вас? Чего вы добиваетесь? Что я сделала вам, что вы ненавидите меня?

Сюнсукэ отмалчивался. Включил лампу в комнате с видом на реку. Кёко присела, будто ее подкосили лучи света.

— Ты нисколько не винишь Юити, не так ли?

— Я же не понимаю, что происходит!

Кёко упала ничком и расплакалась. Сюнсукэ не стал утешать ее, позволяя ей выплакаться. Если бы даже Сюнсукэ был сам в курсе всего происходящего, и то невозможно было бы все объяснить. Кёко не заслуживала такого унижения.

Он подождал, пока женщина сама успокоится. Затем сказал:

— На протяжении многих лет я был влюблен в тебя, но ты отвергла меня и насмеялась надо мной. Даже ты должна признать, что я не смог бы дойти до такого по тривиальным соображениям.

— Это сделал Ютян? Зачем?

— Он любит тебя, но на свой манер.

— Так вы оба сообщники, не так ли?

— Ну нет же! Я написал скетч. Юити протянул мне руку.

— О как это скверно!

— Что тут скверного? Ты хотела чего-то красивого, ну вот и получила. Я тоже хотел чего-то красивого, и я получил. Это все! Разве не так? Ну а теперь мы квиты. Когда ты говоришь, что это скверно и всякое такое, то впадаешь в противоречие сама с собой.

— Я не знаю, что мне делать теперь — умереть или заявить на вас в полицию?

— Превосходно! Да, величайшего прогресса мы с тобой достигли за одну ночь, коль ты швыряешься такими словами! Но прошу тебя, попытайся быть более откровенной. Ты думаешь, что это унизительно и скверно, а на самом деле ничего такого нет и в помине, ведь это все твоя мнительность. Будь уверена, мы были свидетелями чего-то очень красивого. То, что мы видели все вместе, было сродни радуге.

— Почему здесь нет Ютяна?

— Юити здесь нет. Он был здесь до недавнего времени, а теперь его нет. Ничего странного. Мы были здесь вдвоем, больше никого.

Кёко вздрогнула. Подобный подход к жизни был выше ее понимания. Сюнсукэ продолжал хладнокровно:

— Все закончилось, и забудем. Ну допустим, что Юити переспал с тобой, — и что с того? Результат, вероятно, был бы один и тот же.

— Таких подлых людей, как вы оба, я вижу впервые в жизни.

— Ну что ты такое говоришь?! Юити ни в чем не виноват. Однажды, сегодня, трое совершили то, что они хотели. И всего лишь! Юити любит тебя по-своему. Ты любишь его на свой манер. Я на свой лад. Всякий любит на свой лад. И ничего тут не поделать.

— Я представить себе не могла, что творится на уме у Ютяна. Это не парень, а прямо-таки сфинкс.

— Ну так и ты тоже сфинкс. В конце концов, ты ведь любишь всякие загадочные натуры. Однако Юити нисколько нельзя заподозрить в злом умысле по отношению к тебе.

— Как же так получилось, что человек без злого умысла совершил ужасный поступок в отношении меня?

— Короче, он вполне понимал, что ты не заслуживаешь ничего плохого. Между мужчиной, у которого нет злого умысла, и невиновной женщиной если и есть какая-то связь — пусть им нечего разделить друг с другом, — так это злой умысел посторонней силы и навязанная извне виновность. Это все! В старинных сказаниях подобное часто происходит. Ты ведь знаешь, что я сочинитель.

Поняв вздорность всего сказанного, Сюнсукэ взорвался от смеха, затем оборвал его и продолжил:

— Я и Юити — не сообщники. Это все плод твоего воображения. Мы просто-напросто не вступали в сговор. Юити и я… ну, в общем-то… — Он растянул свой рот в улыбке. — Мы просто друзья. Если тебе нужно кого-то ненавидеть, то ненавидь меня, сколько тебе хочется.

— Однако же… — Кёко склонилась и заплакала. — Сейчас для ненависти в моем сердце не осталось свободного места — все заполнено страхом.

 

…Свист товарного поезда, проезжавшего через ближайший железнодорожный мост, разнесся в ночи. Это был монотонный, спотыкающийся, нескончаемый повтор. Вскоре по другую сторону моста раздался отдаленный свисток, и все смолкло.

По правде, если кто во всей этой истории усматривал «скверноту», так это не Кёко, а сам Сюнсукэ. Даже в тот момент, когда эта женщина исторгла стон наслаждения, он не забывал о своей уродливости.

Сюнсукэ Хиноки знавал множество страшных мгновений, когда в его бытие, которое он не жаловал, вторгалось бытие, исполненное любовью. Покоренная женщина — это выдуманные литературой предрассудки. Женщина никогда не покоряется. Никогда в жизни! Подобно тем случаям, когда мужчины из преклонения к женщинам покушаются на их честь, также имеются случаи, когда женщины отдаются этим мужчинам из полного презрения. Госпожа Кабураги, а также каждая из трех его жен никогда не были покорены. Не составляет исключения и Кёко, которая отдавалась телом, загипнотизированная видением Юити. Если говорить о причинах, то вот хотя бы одна. Сюнсукэ был убежден, что ни одна душа не любит его.

Это была странная интимность. Сюнсукэ измучил Кёко. Им распоряжалась ужасная сила. В действительности же это были всего лишь козни человека, которого не любят. Поступок Сюнсукэ, не имевшего никаких надежд с самого начала, разочарованного, не был отмечен ни единым знаком милосердия — того, что в обществе называется «гуманностью».

Кёко молчала. Она сидела прямо, не произнося ни звука. Для этой непоседливой женщины такое продолжительное молчание было чем-то несвойственным, никогда ранее не имевшим места фактом. Единственное, чему она научилась за время своего молчания, это, возможно, естественности своего поведения. Сюнсукэ тоже сидел с закрытым ртом. Кажется, они уже верили в то, что могли просидеть, не проронив ни слова, до самого рассвета. Если бы ночь была на исходе, она вынула бы свои маленькие инструменты из сумочки, навела бы макияж и отправилась к мужу… Пройдет еще немало времени, прежде чем река начнет белеть. Эти двое пребывали в сомнениях: сколько будет длиться эта ночь?

 

Глава двадцать третья

ДНИ СОЗРЕВАНИЯ

 

Суетная жизнь молодого супруга продолжалась, но Ясуко не была осведомлена о ее тайных пружинах. Когда она думала, что муж на занятиях, он возвращался домой среди ночи; когда она полагала, что муж остается дома, он неожиданно куда-то уходил. Если даже он проводил будничные дни как «прощелыга», по выражению его матери, то жизнь Ясуко была отныне безмятежной и почти, можно сказать, счастливой. Для спокойствия были причины. Она ни к чему не проявляла интереса, за исключением того, что происходило у нее внутри.

Приход и расцвет весны не вызывал в ней ни малейшего любопытства. Все, что происходило снаружи, не имело влияния на нее. Ощущение, испытываемое, когда маленькие ножки пихали ее в живот; ощущение, которое питалось этим нежным насилием, — это ощущение постоянного опьянения начиналось в ней и закончится ею. Ее внутренний мир овладевал так называемым внешним миром; она обнимала целый мир внутри себя. Этот внешний мир был просто излишним!


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 142;