СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ: ЧАЙ С РИСОМ 20 страница



— Тебе обязательно нужно выходить здесь?

— Да.

— Ну, тогда я тоже выйду с тобой.

Следом за Юити он вышел в ночную тишину станции.

— Я пойду с тобой, — с упорством сказал юноша, прикидываясь пьяным.

Юити пришел в ярость. Он неожиданно вспомнил, что должен кое-куда сходить.

— Куда ты собираешься пойти после того, как расстанешься со мной?

— Разве ты не знаешь, — сказал Юити, — что у меня есть жена?

Парень побледнел и застыл на месте.

— Значит, ты насмехался надо мной?

У него тут же хлынули слезы. Он пошел к скамье, опустился на нее, прижал портфель к груди, продолжая плакать. Юити засвидетельствовал взглядом этот комический эпилог их встречи и быстренько скрылся с места события, взбежав вверх по лестнице. Никто за ним не погнался — он не слышал за собой топота. Он вышел из метро и почти нырнул под дождь. Перед его глазами выросло спящее здание госпиталя.

«Я хотел прийти сюда, — трезво размышлял он. — Как только я увидел вывалившееся на пол содержимое портфеля этого парня, мне тотчас захотелось прийти сюда».

По правде сказать, ему нужно было возвращаться домой, где его ждала в одиночестве матушка. Он не мог оставаться на ночь в госпитале. Он чувствовал, однако, что если не сходит в госпиталь, то не сможет уснуть.

На входе бодрствовал ночной сторож, игравший в японские шашки. Издалека светилась тусклая желтая лампочка. Из окошка выглянуло темное лицо. На его счастье, сторож признал Юити, который уже приобрел известность мужчины, стоявшего рядом с рожающей женой. Не придумав какой-нибудь вразумительной отговорки, он сказал, что якобы забыл в палате очень важную вещь.

— Она уже, наверное, почивает, — ответил сторож.

Однако выражение влюбленности в свою жену на лице этого молодого мужа было таким обезоруживающим, что сердце охранника дрогнуло. Юити поднялся на третий этаж по тускло освещенной лестнице. В сумраке гулко зазвучали его шаги.

Ясуко не спала. Будто сквозь сон она слышала, как повернулась замотанная марлей круглая ручка дверей. Она испугалась, приподнялась и включила настольную лампу. За чертой освещения вырос человеческий силуэт. Это был ее муж. Прежде чем она смогла вздохнуть с облегчением, сердце ее заклокотало в приступе несказанной радости. Юити шагнул вперед, и прямо перед ней оказалась его широкая грудь, обтянутая рубахой «поло».

Супруги обменялись парой-тройкой заурядных фраз. Будучи от природы проницательной, она не стала спрашивать, почему он пришел повидаться с ней в такой поздний час. Новоиспеченный отец повернул лампу в сторону кроватки с его дочуркой Кэйко. Ее махонькие, чистенькие, полупрозрачные ноздри торжественно втягивали воздух во сне. Юити пребывал в восхищении от своих простосердечных чувств. И вот эти до сих пор дремавшие внутри него чувства, обладавшие достаточным хмелем, чтобы они могли опьянить его, приобрели в нем безопасного и надежного спутника. Юити нежно попрощался со своей женой. Ну вот, теперь у него была причина хорошо выспаться.

 

На следующее утро после возвращения Ясуко из госпиталя домой Юити, едва встав на ноги, услышал из уст Киё извинения. Когда она прибиралась в доме, упало и разбилось настенное зеркало, перед которым он имел обыкновение завязывать галстук. Это маленькое неожиданное происшествие заставило его улыбнуться. Возможно, это был знак — знак того, что он, красивый юноша, освободился от чарующей силы волшебного зеркала. Он вспомнил, как прошлым летом впервые сблизился с таинством зеркала, когда Сюнсукэ заливал его уши хвалебным ядом в гостинице городка К. напротив миниатюрного, покрытого черным лаком трюмо. До этого случая Юити следовал обычным мужским привычкам, воспрещающим любоваться собой. И вот сегодня утром это зеркало разбилось. Возымеет ли силу этот прежний запрет?

Однажды вечером в особняке Джеки устраивалась прощальная вечеринка по поводу возвращения на родину некоего иностранца. Юити тоже передали приглашение. Его присутствие на пирушке в этот вечер было для хозяина очень важным. Если Юити появится, то в глазах многочисленных гостей будет спасено честолюбие Джеки. Прознав о подоплеке, Юити заколебался, но в конце концов решил принять приглашение.

Все было то же самое, что и на последней гей-вечеринке на Рождество. Все ангажированные молодые люди ожидали в «Рудоне». Они вырядились в рубахи «алоха», которые и на самом деле были весьма им к лицу. Среди мальчиков, как и год назад, вращался Эйтян — Оазис Кимитян. Что же до иностранцев, то здесь произошла значительная ротация кадров, придавшая собранию свежесть и очарование. Обнаружились новенькие личности. Там был молодой человек по имени Кэнтян; другого звали Каттян. Первый был сыном владельца большого магазина в Асакусе[87] по продаже угрей. Отец второго был управляющим филиала одного известного банка с респектабельной репутацией.

Всем скопом они сетовали то на дождь, то на духоту; прихлебывая прохладительные напитки, болтали всякий вздор в ожидании, когда за ними приедет автомобиль этих иностранцев. Кимитян рассказывал забавную историю. Один бывший владелец крупного фруктового магазина на Синдзюку[88] проживал после войны во временном бараке, и когда он задумал построить вместо него двухэтажный особняк, то принял участие в церемонии закладки нового здания в качестве директора некой фирмы. С важным, самодовольным видом он пожертвовал богам священное дерево[89]; впоследствии этот ритуал стал обязательным для всех молодых красивых мужчин. Присутствующие не знали, что эта прелюбопытная церемония являлась тайным публичным бракосочетанием. Двое мужчин, давние любовники, один из которых был тот самый директор, добившийся развода с женой всего месяц назад, после церемонии закладки нового здания начинали совместную супружескую жизнь.

Молодые люди в разноцветных рубахах «алоха» с оголенными по локоть руками оккупировали свои привычные места, расположившись на стульях вальяжно, всякий на свой лад. Их затылки были чисто выбриты, их волосы источали аромат духов, их ботинки сияли как новенькие. Один из них уложил локоть поперек стойки бара, мурлыкал себе под нос новомодный джазовый мотивчик, бросая игральные кости из обтрепанной по швам кожаной чашечки; с притворной скукой он забавлялся двумя-тремя черными кубиками с высеченными красными и зелеными точечками.

Будущее этих молодых людей заслуживает пристального внимания! Только ограниченная популяция мальчиков, входящих в этот мир, преследуемых одиночными импульсами или захваченных невинными соблазнами, однажды вытянет свой счастливый жребий, который принесет им возможность обучения за рубежом, что было бы недостижимо при нормальном течении жизни; оставшееся большинство мальчиков, вероятно, вынет жребий безобразной скоропостижной старости как возмездие за свои промотанные юношеские годы. Пристрастие к бесконечным кутежам, стремление к непрестанному возбуждению уже оставляет следы невидимого распада на их молоденьких личиках. В семнадцать лет — первый глоток джина, затем сигареты из рук иностранцев, затем не ведающая страха распущенность под маской невинности — эта распущенность никогда не принесет плодов раскаяния, она навязывается взрослыми с их секретными расходами и карманными деньгами, которые потворствуют страсти к потреблению и пробуждению инстинктов как элементов телесного орнамента… Притом что в их выставленной напоказ деградации, в какой бы форме она ни предстала, все происходит без малейшей утайки. Они молоды, они самодовольны, им не выскочить из непорочности своего юношеского тела, поскольку молодости неведомо ощущение полноты бытия и она не может обрести чувство утраты чего бы то ни было, хотя обретение полноты бытия через утраченную невинность это дело обыкновенное.

— Эй, чокнутый Кимитян! — крикнул Каттян.

— Псих Каттян, — фыркнул Кимитян.

— Ростовщик Эйтян, — обратился Кэнтян.

— Болван, — сказал Эйтян.

Это было похоже на примитивную площадную перебранку, как в кукольном балаганчике.

Стояла нестерпимая духота. Вентилятор перегонял воздух, будто тепловатую жижицу. Для всех сегодняшняя загородная поездка на вечеринку была обременительной, однако когда за ними приехали автомобили с иностранцами — два седана с фордеком, у всех поднялось настроение. И тогда только они смогли всласть наговориться под потоком ночного — в предчувствии дождя — ветра на протяжении всей двухчасовой поездки до Ооисо.

 

— Ютян! Как я рад, что ты приехал!

Джеки бросился к Юити с дружескими сердечными объятиями.

Хозяин в гавайской рубахе, разрисованной морем, парусниками, акулами и пальмами, обладал проницательностью более острой, чем у женщины, и когда провел Юити в холл, где гулял бриз с моря, тотчас склонился над ухом юноши:

— Ютян, что-то случилось?

— Моя жена родила.

— Твоя?

— Да, моя.

— Чудесно!

Джеки засмеялся от всей души. Они чокнулись бокалами и выпили за новорожденную дочь Юити. Однако в этом звоне стекла было нечто такое, что заставило их почувствовать дистанцию между двумя мирами, в которых они существовали. Джеки по-прежнему занимал комнату с зеркалами — в этих апартаментах перебывали всякие мужчины. Вероятно, он будет жить там до самой своей смерти. Если, например, у него родится ребенок, то наверняка его поселят отдельно от отца, по другую сторону зеркальной стены. Для него всевозможные случаи из жизни человека были лишены важности…

Оркестр наигрывал популярную песенку. Мужчины танцевали, обливались потом. Юити выглянул в окно и пришел в изумление. Лужайка в саду поросла там и сям кустарниками и сорняками. Под каждым кустарником вырисовывались тени обнимающихся мужчин. Во мраке вспыхивали точечками сигаретные огоньки. Изредка чиркали спичками, и тогда вдалеке виднелись отчетливо длинноносые профили иностранцев.

Юити заметил, как в тени азалии на окраине сада отделилась от другого тела футболка с горизонтальными полосками, похожая на тельняшку моряков. Его спутник был одет в простую желтую рубаху. Двое мужчин с гибкими, как у кошек, телами коснулись друг друга губами и разошлись в разные стороны. Спустя некоторое время Юити заприметил этого молодого человека в полосатой футболке у соседнего окна. Он облокотился на него, будто торчал здесь уже много времени. У него были маленькое бесстрашное личико, опустошенные глаза, надутые как у ребенка губки, жасминовый цвет лица…

Джеки поднялся, подошел к нему и спросил небрежно:

— Куда ты улизнул, Джек?

— У Риджмена разболелась голова, я пошел в аптеку купить ему таблеток.

В этом молодом человеке с его жестокими белыми зубами, с его губами, так подходящими ко лжи, которую он произнес — намеренно, ради того, чтобы помучить партнера, Юити сразу опознал нынешнего любовника Джеки, о котором был наслышан, теперь бы только узнать его кличку как профи. Не удовлетворившись этим объяснением, Джеки подошел к Юити, держа в обеих руках стаканы с виски и льдом. Он произнес на ухо Юити:

— Ты видел, что делал этот лгунишка в моем саду?

Юити ничего не ответил.

— Ты же видел! Он позволяет себе вытворять подобные штучки даже в моем саду!

Юити увидел, как лоб его поморщился от боли.

— Ты ужасно великодушен, — сказал Юити.

— Кто любит, тот великодушен, а кого любят, тот жесток. Ютян, в свое время я тоже был жестоким к тем мужчинам, которые меня любили, — и куда более, чем он.

После этого признания Джеки предался хвастливым воспоминаниям о том, как в юном возрасте за ним ухлестывали иностранцы.

— Мужчину делает жестоким не что иное, как сознание того, что его любят. Жестокость мужчин, которых не любят, не стоит того, чтобы говорить о ней. Вот, например, Ютян, мужчины, прослывшие гуманистами, все они, как правило, уродцы…

Юити хотел было утешить бедного Джеки как подобает, уважительно. Джеки, однако, предвосхитил его попытки и собственноручно присыпал белой пудрой тщеславия свои горести. И закончил он каким-то замысловатым гротеском. Они постояли там еще несколько минут, разговаривая о последних делах графа Кабураги в Киото. Даже теперь казалось, что граф выглядывает время от времени из угла одного гейского кабачка в квартале Ситидзё-Найхама.

Портрет Джеки, обрамленный парой канделябров со свечами, по-прежнему являл взору посетителя свою размытую наготу над каминной полкой. В уголках рта этого юного Бахуса с зеленым ослабленным галстуком на голой шее пульсировала улыбочка, как будто говорящая об извечных наслаждениях или о неувядаемых радостях. Бокал с шампанским в его правой руке никогда не иссякнет…

 

На этой вечеринке Юити позабыл о разочарованиях Джеки и, пренебрегая приставаниями многих иноземных вояжеров, удалился в постель с полюбившимся ему мальчиком. Глаза у него были кругленькие, а налитые щечки с еще не подросшим пушком белели как очищенный от кожуры фрукт. После соития Юити захотелось вернуться домой. Был час после полуночи. Один из иностранцев, который тоже возвращался в Токио этой ночью, предложил Юити подбросить его в своем автомобиле. Юити весьма обрадовался этой оказии.

Из своей природной вежливости он сел на переднее сиденье рядом с любезным иностранцем, который сам вел автомобиль. Среднего возраста, румянолицый иностранец был американцем с немецкими корнями. Он галантно развлекал Юити, рассказывая ему о Филадельфии, его родном городе. Объяснил, что название города происходит от города в Малой Азии времен Древней Греции. Корень «фил», по-гречески «phileo», означает «любовь»; корень «адельфия» — это «adelphos», что значит «брат».

— Одним словом, мой родной город — это страна братской любви, — заключил он.

Затем, мчась по пустынной трассе, он опустил одну руку с руля и сжал руку Юити. И, снова положив руку на руль, неожиданно повернул налево. Машина съехала на узкую заброшенную дорогу, повернула направо и остановилась в роще под деревьями, шелестящими листвой в ночном ветре. Иностранец схватил Юити за локти. Они смотрели друг на друга секунду-другую, затем стали бороться. Тяжелые, покрытые золотистыми волосами руки иностранца против узких и гладких рук юноши. Сила этого великана была изумительна. Юити не мог сравниться с ним.

В салоне без света двое свалились. Первым поднялся Юити. Чтобы заслониться от соперника, он вытянул вперед руки — в них он держал гавайскую рубаху бледно-голубого цвета и белую майку, содранные с его тела. Губы соперника завладели обнаженным плечом юноши с новым приступом страсти. Алчные, по-собачьи огромные зубы, привычные к поеданию мяса, прожорливо впивались в глянцевую плоть плеча. Юити вскрикнул. По груди молодого мужчины потекла струйка крови.

Он закопошился и встал на ноги. Крыша автомобиля была низкой. Кроме того, спина его вписалась в лобовое стекло, поэтому он не смог встать полностью. Побледневший от унижения и собственного бессилия, зажимая одной рукой царапины, он выпучился на соперника.

Из глаз иностранца ушло ослепление. Он вдруг стал раболепным. Страшно испугался, когда увидел следы своих действий. Сотрясаясь всем телом, разрыдался. Вдобавок ко всему совершил еще одну глупость: поцеловал маленький серебряный крестик на цепочке, висевший у него на груди. Затем, все еще полуголый, склонился над рулем и помолился. После чего стал упрашивать Юити о прощении, слезливо оправдываясь, что его обычное здравомыслие и воспитание оказались бессильными перед таким наваждением. В его объяснении было больше комического эгоизма. Короче говоря, когда он набросился всеми своими силами на Юити, то временная физическая слабость юноши якобы потворствовала духовной слабости его противника — что-то в этом духе говорил этот незадачливый соблазнитель.

Юити поскорее стал приводить свою рубаху в порядок. Начал одеваться и заморский вояжер, сообразив, что он полуголый. Чтобы понять, что он раздет, ему потребовалось какое-то время, — точно так же, как и на то, чтобы осознать свою слабость.

Из-за этого нелепого инцидента Юити добрался домой уже на рассвете. Ранка от укуса на его плече вскорости зарубцевалась. Завидев эти шрамы, Кавада воспылал ревностью и стал измышлять способы, как бы нанести подобные же ранения наперекор гневу Юити.

 

Юити остерегался завязывать отношения с Кавадой. Юношу, еще не искушенного в реалиях общества, сбивали с толку и его манеры, и образ мыслей — тот делал строгое разграничение между своим социальным положением и удовольствием, испытываемым в любовных унижениях. Кавада не позволял и пальцем поколебать свой социальный статус, притом что не побрезговал бы даже поцеловать подошвы ног возлюбленного юноши. В этом смысле он был диаметральной противоположностью Сюнсукэ.

Для юноши Сюнсукэ не стал полезным наставником. Он проповедовал свои доктрины о том, что необходимо размышлять о наивысшем мгновении бытия — в котором чем дальше, тем больше разочаровывался; о презрении к приобретениям; об отвращении к своей личности как проявлению скверного заболевания. Он понуждал Юити на то, чтобы тот предавался удовольствиям, дарованным юностью, и метаморфозы, происходившие в юноше, стали отнимать у него силы. От всего этого создавалось впечатление, будто человеческая жизнь, которая катилась пред ним бурными потоками, превращается в смертный застой, в неподвижное глиняное изваяние.

Негативизм в крови юношества. Однако это вовсе не означает, что он будет одобрен. Почему тогда именно Сюнсукэ вынужден был отвергать, а Юити подтверждать то, какими они являются по сути своей? И правда ли, что юношество наделено этой искусственной и весьма раздутой привилегией, которую Сюнсукэ поименовал словом «красота»?

Сюнсукэ отобрал юношеский идеализм у Юити, и взамен тот остался с тяжким бременем юношеской сексуальности. Что касается рядовой молодежи, то она редко дает себе труд задуматься об идеальном, и если какой-либо юный красавец прибегает к помощи зеркала, то он поневоле становится его пленником. Вот и складывается такое положение вещей, когда реальность, схваченная только чувственностью, кажется недостаточно достоверной без жертвоприношения. Как говорил Сюнсукэ, различные формы гротесковой и эксцентричной реальности, дрейфующей по законам относительности, или чувственная распущенность, или сила влечения, которая разбрасывает нас повсюду, будто листья в листопад, могут быть откорректированы и спасены от распада не моральными теориями, а совершенными человеческими формами и стилистически прекрасными произведениями. Что касается Юити, обладавшего физическим совершенством, из чувства юношеского негативизма он пытался отвязаться от влечения к смерти.

Под влиянием Сюнсукэ он пришел к осознанию тщеты богатства, репутации, положения в обществе; беспомощности невежества и глупости человечества; никчемности существования женщины; скуки жизни, заложенной в основе всякой страсти. Чувственные желания, которые уже в его отрочестве открыли для него человеческую жизнь со всей ее грязью, приучили терпеть всякое уродство или тщетность, какими бы самоочевидными они ни были. Его спокойная невинность уберегла разум от горечи. Кошмары жизни, которые он видел, и оторопь оттого, что черная, глубокая бездна разверзается у него под ногами, были всего лишь одной из многих оздоровительных тренировок для того, чтобы подготовиться на роль зрителя при родах Ясуко, — не более чем тренировкой легкоатлета, бегущего под чистым голубым небом.

Социальные амбиции Юити стали сдержанными, но несколько по-детски завышенными, чего и следовало ожидать от юности. Его финансовые способности были оценены. По настоянию Кавады он подумывал о том, чтобы занять себя в каком-нибудь производстве. Юити считал, что экономика — это человечная сфера жизни. И до некоторой степени она имела непосредственное и глубинное отношение к человеческим желаниям. Поэтому он начал развивать свою активность в этом направлении. В период развития свободного предпринимательства экономика породила автономные отрасли благодаря тесным отношениям с эгоистическими желаниями быстро нарождающейся буржуазии. Сегодня, однако, настал период застоя, обязанный тому, что экономические структуры были отъединены от желаний и стали механистичными. Это свидетельствовало об истощении желаний у буржуазии. Новая экономическая система вынуждена будет искать новые потребности и желания.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 149;