СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ: ЧАЙ С РИСОМ 23 страница



Нечего и сравнивать Фукудзиро, этого почти сорокалетнего мужчину, с юношей Юити с его прекрасным телом. И не только. Минору почитал Юити как одного из отважных героев из многочисленных кинобоевиков и авантюрных повестей. Все то, что хотел иметь в себе Минору, воплощалось в Юити. Если Сюнсукэ использовал Юити в качестве литературного сырья для романа, о котором мечтал, то Минору творил свои мечты о Юити, черпая образы из бесчисленных старинных сказаний.

Юити — грезилось мальчику — резко оборачивался, принимал оборонительную позу против опасного молодого хулигана, изготовившегося к атаке. Минору воображал себя его товарищем, представлял, что он сопровождает его повсюду подобно многочисленным героям; и всей душой уверовал в мужество своего вожака, стал его преданным слугой, знающим, что если ему случится погибнуть, то он погибнет вместе со своим предводителем. Вот поэтому это была не любовь, которую он часто заявлял как сексуальную верность; это было проявление радости воображаемого отречения и самопожертвования. Однажды во сне он увидел себя и Юити на поле сражения. Юити предстал в образе красивого молодого офицера; Минору был его прекрасным ординарцем. В один и тот же миг их пронзили пули из винтовки, в объятиях друг друга они упали с поцелуем уста в уста. В другую ночь приснилось, будто Юити был моряком, а Минору — юнгой. Где-то в тропиках они вдвоем высадились на остров, и, пока они рыскали там, гнусный капитан отдал приказ поднять паруса. Там, на острове, на них двоих, отверженных, напали дикари. Они защищались от бесчисленных отравленных стрел, выпущенных из кустов, огромными морскими раковинами как щитами.

Вот так одна ночь, которую они провели вдвоем, стала мифической. Вокруг них кружила ночь огромного враждебного города. Подонки, и заклятые враги, и дикие племена, и душегубы желали им несчастной судьбы. В его темные окна таращились враждебные глаза, снаружи слышались возгласы, приветствовавшие их погибель. Минору сокрушался, что приходится засыпать без пистолета под подушкой. Что бы он делал, кабы в гардеробе спрятались мерзавцы, а ночью в щель приоткрытой дверцы они стали бы целиться из револьвера в их объятые сном тела? Юити спал безмятежно, не тревожась его фантазиями. Это внушало мальчику чувство, что мужеством своим Юити превосходит всякого мужчину.

Этот непостижимый страх, от которого Минору стремился избавиться, вдруг преобразовался в сладостный и мифический страх и отныне вызывал в нем только чувство радости и желание жить под его влиянием. Когда он наталкивался в газете на статейку о контрабанде опиума и тайных сообществах, то с жадностью вчитывался в нее и воображал, что сами они вовлечены в эти преступные события.

Юити тоже слегка заразился наклонностями этого мальчика. Стойкие антиобщественные побуждения, которых Юити побаивался и в прежнее время, и поныне, для этого мечтательного мальчика, напротив, поощряли фантазии и возбуждали влечение к героической враждебности, романтическому риску, плебейским нападкам на справедливость и благородство. Это было всего лишь предубеждением черни, неуступчивым и беспричинным, и все же, когда Юити воочию лицезрел эту неприязнь, сердце его утешалось. Однако он догадался, что источником этого воодушевления у мальчика является не кто иной, как он сам, Юити, и тогда поразился силе своего влияния.

Минору частенько говаривал:

— Они, эти типы, — (только этим словом мальчик называл «общество»), — следят за нами, разве не так? Нужно быть настороже! Эти типы хотят, чтобы мы погибли!

— Что ты мелешь? Кому мы нужны? Ну, сунут они разок свой нос в наши дела и пойдут дальше, — разубеждал его реалистично мыслящий покровитель, старше всего лишь на пяток лет.

Его доводы, однако, не казались Минору убедительными.

— Тьфу, женщины! — сплюнул Минору в сторону проходящей мимо них группы студенток. И так, чтобы они слышали его, стал осыпать бранью их сексуальность, о которой знал только понаслышке: — Женщины, да что они такое! Да у них между ляжек грязный карман запихан! Чтобы скапливать в этом кармане всякое барахло!

Юити, скрывавший наличие своей жены, посмеивался над его нападками.

На ночные прогулки, совершаемые раньше в одиночестве, Минору отправлялся теперь вместе с Юити. Всюду, за каждым темным углом, ему мерещились притаившиеся убийцы. Они бесшумно подкрадывались к ним сзади. Минору сбивал со следа, одурачивал, придумывал невинную месть незримым преследователям. Это стало его любимым развлечением.

— Ютян, глянь!

Минору затеял мелкое баловство, чреватое неминуемой погоней за ними. Он вынул изо рта кусочек жевательной резинки, приклеил к дверной ручке шикарного иностранного автомобиля, припаркованного на обочине дороги. И, сделав вид, будто он здесь ни при чем, стал поторапливать Юити.

Однажды вечером Юити и Минору пошли выпить пива на крыше билдинга с горячими купальнями на Гиндзе. Опустошив бокал, мальчик хладнокровно попросил второй. Вечерний бриз на крыше был довольно прохладен; их рубашки, прилипавшие к спине из-за испарины, внезапно раздулись на ветру, словно накидки средневекового воина-всадника. Красные, желтые и цвета морской волны фонарики раскачивались над темной танцплощадкой, где кружились под гитарную музыку попеременно две или три пары мужчин и женщин. Минору и Юити не стали присоединяться к вальсирующим, хотя им очень хотелось потанцевать. Это местечко не располагало к танцам двоих мужчин. Они наблюдали за теми, кто получал от этого наслаждение; затем в порыве чувств поднялись со своих мест и прислонились к перилам в укромном уголке на крыше. Уличные огни летней ночи простирались до окраин. В южной части города, посреди жилых кварталов покоилась глубокая темень. «Что бы это было там?» Они решили, что это должна быть парковая роща в окрестностях дворца Хама. Все время, пока они праздно смотрели в сторону той рощи, рука Юити возлежала на плечах Минору. Посреди рощи взметнулось зарево. Из огромного зеленого шара с грохотом взорвался огненный фонтан фейерверка, затем он стал желтым, потом раскрылся наподобие сиреневого зонтика, а уж после разлетелся врассыпную и погас, и все разом стихло.

— Миленько! Разве нет? Вот такой… — Минору вспомнил пассаж из детективного романа, который читал, и перефразировал: — Вот бы собрать всех людишек и сделать из них фейерверк! Всех этих типов, кто причинял нам вред, отправить бы на фейерверк, чтобы убить их всех до одного! Как хорошо, если бы во всем свете остались только мы двое — Ютян и я!

— Тогда и дети перестали бы рождаться…

— Да кому нужны эти дети?! Вот если взять нас… Если мы женимся, если у нас родятся дети, то когда они станут взрослыми, они же будут насмехаться над нами, а чтобы этого не случилось, они должны быть такими же, как мы, и никак иначе.

Его последние слова заставили Юити содрогнуться. Он почувствовал, что за него заступилось Провидение, когда Ясуко родила ему девочку. Юноша нежно охватил Минору за плечи. Этот мятежный дух, который скрывался у Минору за его пухлыми мальчишескими щеками и целомудренной улыбкой, обычно вселял утешение в беспокойное сердце Юити, поэтому возникшая симпатия только укрепила чувственные привязанности между ними. Воображение этого мальчика, которое все-таки вызывало у юноши недоверчивость, развивалось самотеком. В конце концов даже Юити затянуло в его инфантильные мечтания. Так, однажды ночью он не мог уснуть из-за того, что ему всерьез пригрезилось, будто он отправился в Южную Америку исследовать неизведанные районы верховья Амазонки.

Было уже поздно, и, чтобы прокатиться на лодке, они пошли на лодочную станцию, которая расположена на противоположном берегу от Токийского театра. Лодки были пришвартованы к причалу, фонари на домике лодочной станции погашены. На дверях висел замок «Нанкин». Им ничего не оставалось, как присесть на борт лодки, свесить ноги над водой и закурить. Токийский театр был тоже закрыт. Театр «Симбаси» по другую сторону моста, слева от него, также был заперт. Вода почти не отражала света. Казалось, что от дневной жары на темной водной глади не осталось ни следа.

Минору выставил вперед лоб.

— Глянь, потница выступила.

Он показал Юити крохотные красненькие прыщики. Этот мальчик показывал своему любовнику все, что появлялось у него новенького: тетради, рубашки, книжки, носки.

Вдруг Минору разразился смехом. Чтобы понять, что его рассмешило, Юити взглянул на темную дорожку вдоль реки возле Токийского театра. Старик в легком летнем кимоно, выпустив руль из рук, упал с велосипеда на тротуар, ушиб колени и, вероятно, не мог подняться.

— Хорошенькое дельце — садиться на велосипед в его годы! Ну и придурок! Было бы еще лучше, если бы он бухнулся в реку!

Его радостный смех и жестокий оскал зубов, сверкнувших в темноте своей белизной, были обворожительны. Юити преследовало чувство, что Минору был похож на него, и это чувство завладевало его воображением.

— Ты, должно быть, живешь с постоянным другом. Как же ты ухитряешься допоздна не бывать дома и при этом ничего не объяснять ему?

— Он любит меня, и это его слабое место. Я так думаю. А в придачу ко всему он стал моим приемным отцом. Все по закону.

Из уст этого мальчишки выражение «по закону» звучало несколько потешно.

Минору продолжал:

— Ютян, а у тебя есть постоянный дружок наверняка?

— Да, есть. Правда, очень старый.

— Я убью этого старикашку!

— Это бесполезно. Убить-то его ты сможешь, да он все равно не умрет.

— Отчего же все молодые и красивые мальчики-геи непременно должны иметь своего тюремщика?

— Ну, так это же весьма удобно!

— Они покупают нам одежду, снабжают нас деньгами. И мы повязаны с ними, хотя ненавидим. — В довесок своей тираде Минору сплюнул таким большим смачным плевком, что было видно, как он белеет в реке.

Юити обхватил Минору за талию, а затем приблизил свои губы к его щеке и поцеловал.

— Это ужасно, — произнес Минору, нисколько не уклоняясь от его поцелуя. — Ютян, когда я с тобой целуюсь, у меня тотчас торчком встает! Вот почему мне сейчас не хочется возвращаться домой.

Минуту спустя Минору выпалил:

— A-а! Цикада!

По мосту прогрохотал городской трамвай, и это затишье проштопал мелкими стежками спутанный голосок ночной цикады. Густых зарослей поблизости не наблюдалось. Видимо, цикада была из какого-то парка и заплутала в своем странствии. Цикада полетела над рекой, низко-низко, нацеливаясь в сторону фонаря на мосту, где кишели бабочки-медведицы.

Вот так ночное небо невольно вошло в их глаза — восхитительное звездное небо, неотвратимо возвращающее свое сияние уличным фонарям. В ноздри Юити проникло зловоние реки, над которой повисли их ноги в ботинках. Он по-настоящему любил этого мальчика, однако где-то в глубине его терзала мысль, что люди злословят об этой любви, словно они были какие-то пасюки.

 

Фукудзиро Хонда стал питать подозрения насчет Минору. Стояла ужасная духота. Вот однажды ночью, когда ему не спалось, он лежал под москитным пологом, почитывал журнал с рассказами о приключениях самураев и с беспокойством ожидал возвращения своего припозднившегося сынка. В голове приемного отца кружилась тьма сумасшедших догадок. В час ночи послышался звук открывающейся задней двери, потом — снимаемых башмаков. Фукудзиро выключил лампу у изголовья.

В примыкающей комнате зажегся свет. Минору, кажется, раздевался. Затем, вероятно, некоторое продолжительное время он сидел нагишом у окна и курил. Было видно, как тоненький дымок, белея в электрическом освещении, струился над комнатной перегородкой.

Минору голышом забрался под москитную сетку в своей спальне и собирался было уже укладываться в постель. Внезапно Фукудзиро вскочил и навалился на мальчика. В руках у него был моток веревки. Он связал руки Минору. Затем оставшимся концом веревки стал обматывать его вокруг груди, виток за витком. Все это время Минору боролся с ним молча, поскольку крик его заглушала прижатая ко рту подушка. Связывая мальчика, Фукудзиро придерживал подушку своей головой.

Когда он закончил связывать его, Минору взмолился едва слышным голоском из-под подушки:

— Задыхаюсь! Умираю! Убери хотя бы подушку, не могу говорить.

Поскольку мальчик уже не мог убежать, Фукудзиро взгромоздился на него верхом и убрал подушку. И на тот случай, если мальчик вдруг закричит, положил свою правую руку у его головы. Левой же схватил его за волосы и несильно рванул.

— А ну-ка признавайся! Какой лошадке ты крутишь удило? Ну же, немедля признавайся!

Минору мучился от болей. Его оттаскали за волосы, руки и голую грудь натерло веревками. Однако, выслушивая в свой адрес патриархальные попреки от Фукудзиро, этот мечтательный мальчик и не посмел даже вообразить, что вот сейчас сюда явится надежный Юити, чтобы спасти его. Житейский опыт научил его практическим хитростям, и он раздумывал, которой из них воспользоваться.

— Прекрати тянуть меня за волосы, и я признаюсь во всем, — простонал Минору.

Когда Фукудзиро убрал руку, мальчик обмяк и притворился мертвым. Фукудзиро запаниковал, стал трясти его голову.

— Эта веревка душит меня. Развяжи, и я все расскажу, — пробормотал Минору.

Фукудзиро включил лампу у изголовья постели. Развязал веревку. Минору прикоснулся губами к занемевшим местам на запястьях. Он опустил голову и молчал. Вспышка малодушия у Фукудзиро уже наполовину угасла. Он смотрел на неразговорчивого мальчишку и раздумывал, как разжалобить его своими слезами; он склонил голову перед голым, сидящим на полу со скрещенными ногами мальчиком и слезливо просил прощения за свою грубость. На белой груди Минору остались красные следы от веревки. Само собой разумеется, что эта театральная пытка также не кончилась ничем определенным.

Фукудзиро боялся, что его поступок раскроется, поэтому решил не обращаться в частное детективное агентство. На следующий вечер, забросив все свои дела в кофейне, он возобновил слежку за своим возлюбленным. Он не выследил, куда повадился ходить Минору. Он дал денег одному преданному официанту и попросил заняться слежкой. Этот смекалистый и верный человек отрапортовал с победоносным видом о расследовании — как выглядит этот дружок Минору, сколько ему лет, как одевается, и даже сказал: «Его зовут Юити!»

Фукудзиро облазил немало злачных мест, куда уже давненько не захаживал. Один его старинный знакомый, который еще не освободился от своих дурных привычек, подвернулся ему под руку, и они вместе ходили и расспрашивали о личности некоего Ютяна по другим тихоньким барам и заведениям.

Юити пребывал в уверенности, что о нем — о его личности и его прошлом — знают только в очень узком кругу людей, однако в этом маленьком сообществе, где других сюжетов для разговоров, кроме как о самих себе, не находят, информация касательно Юити распространялась повсеместно.

Среднего возраста мужчины из этой когорты завидовали красоте Юити. Они не были скупыми на любовь к нему, но его холодность вкупе с непреклонностью делала их всех одержимыми ревнивцами. Говорили, что нет красивей юноши, чем Юити. Фукудзиро легко собрал богатый урожай подробных сведений о Юити.

В россказнях этих людей буйствовала женская злоба. Что касается недоступных им сведений, они демонстрировали настырную старательность в том, чтобы познакомить Фукудзиро с теми, кто владел этой информацией о нем. А те в свою очередь знакомили с другими мужчинами. И так далее. Так за короткое время Фукудзиро повстречался с десятью людьми, о которых знать ничего не знал прежде.

Как удивился бы Юити, узнай он обо всем этом! Поговаривали не только о его отношениях с графом Кабураги, но и дела с Кавадой, который так заботился о своей репутации, стали предметом этих слухов. Разнюхав подробности о родственниках со стороны жены Юити — их адреса и телефоны, Фукудзиро вернулся в свою кофейню и стал прокручивать в голове всяческие подлости, замешенные на его малодушии.

 

Глава двадцать восьмая

ГРОМ СРЕДИ ЯСНОГО НЕБА

 

Когда отец Юити еще был жив, семья Минами не владела загородным домом. Его отец не любил привязываться к одному месту — зимой бежал от холода, летом бежал от жары; и пока он, вечно занятый, оставался в Токио, его жена и ребенок проводили лето за летом в гостиницах то в Каруидзаве, то в Хаконэ, то еще где-нибудь; по обыкновению, он наведывался к ним на уикенды. У них было полно знакомых в Каруидзаве, и лето проходило там весьма оживленно. С той самой поры мать стала замечать за Юити его любовь к одиночеству. Ее красивый сын, несмотря на свой возраст, крепкое здоровье и телосложение, с большей охотой коротал лето в Камикоти и прочих районах, где встречался по возможности с немногими знакомыми, нежели в Каруидзаве, где общения всегда было в избытке.

Даже когда война стала ожесточенней, Минами не спешили эвакуироваться. Глава семьи ни о чем таком не заботился. За несколько месяцев до того, как начались воздушные налеты, летом 1944 года, отец Юити скоропостижно умер у себя дома в Токио от кровоизлияния в мозг. Волевая вдова, не слушая советов окружающих, никуда не уехала из токийского дома, осталась охранять имя и прах мужа. Возможно, что именно своей духовной силой она застращала зажигательные бомбы, и дом их остался среди пожарищ целым и невредимым до конца войны.

Если бы у них был загородный дом, то они могли бы продать его по хорошей цене, чтобы пережить послевоенную инфляцию. Состояние отца Юити в 1944 году — движимое имущество, ценные бумаги и денежный вклад, не включая стоимость их нынешнего дома, — достигало около двух миллионов иен. Матушка огорчилась, что пришлось продать брокеру свои дорогие украшения за бесценок, чтобы выкарабкаться из критического положения. Однако бывший подчиненный ее мужа, грамотный в делах человек, помог ей расквитаться с налогами на имущество, оборотливо управиться с денежными вкладами и ценными бумагами на бирже и без сучка и задоринки проскочить через все риски чрезвычайного валютного регулирования. После того как экономика почти стабилизировалась, они имели депозит в банке на 700 000 иен и, наряду с ним, взращенный суматошными временами экономический талант Юити. Затем этот добрый советчик покинул бренный мир из-за той же болезни, что и их отец. Со спокойным сердцем мать доверила домашний бюджет своей старой кухарке. Ну о том, как эта добродушная отсталая женщина, чье неумение (или привычка по старинке распоряжаться счетами и финансами) крайне ошеломило Юити, едва не довела их до критического состояния, прежде уже говорилось.

Вот почему после войны у семьи Минами не было возможности отправиться куда-либо на летний отдых. Приглашение от семьи Ясуко, владевшей дачей в Каруидзаве, провести лето у них, обрадовало мать Юити, но боязнь уехать из Токио, оставшись без своего лечащего врача хотя бы на один день, погасила ее вспышку радости. Она сказала молодым супругам:

— Возьмите ребенка и езжайте-ка втроем!

Это похвальное жертвенное предложение было произнесено с такой печальной гримасой, что Ясуко из деликатности заявила, что она ни в коем случае не оставит свою больную свекровь одну, и это был тот самый ответ, который желала услышать от нее свекровь; старая женщина была счастлива.

Когда пришли гости, Ясуко встретила их веерами, влажными полотенцами и холодными напитками. Свекровь расхваливала невестку за ее дочернюю преданность, чем заставила Ясуко зардеться. Этого было достаточно, чтобы вселить в Ясуко опасение, что гости расценят этот поступок как проявление эгоистичности свекрови. И она тотчас сочинила нелепый предлог, будто новорожденную нужно акклиматизировать к жаркому токийскому лету. Из-за того, что Кэйко потела и покрывалась потницей, ее непрестанно посыпали тальком, отчего она стала похожа на конфетку в сахарной пудре.

Юити, свободный и независимый, не любил покровительства со стороны родителей жены и был настроен против того, чтобы принять предложение поехать летом к ним на дачу. Ясуко, вышколенная изощренным искусством политеса, спрятала свое единодушие с мужем за фасадом дочерней почтительности к свекрови.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 149;