Тема в когнитивной психологии 64 страница



Таким образом, основные эволюцион­ные уровни действия намечают, собствен-но говоря, основную линию развития ма-терии: от ее неорганических форм — к живым существам, организмам, затем — к животным, наделенным психикой, и от них — к человеку с его общественным сознанием. А сознание, по меткому заме-чанию Ленина, “...не только отражает объективный мир, но и творит его”1. Тво-рит по мере того, как становится все бо-лее полным и глубоким отражением ме-ханизмов общественной жизни и веду­щим началом совокупной человеческой деятельности.


 


1 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 29. С. 194.


329


А.Н.Леонтьев

РАЗВИТИЕ

ПСИХИКИ

В ЖИВОТНОМ МИРЕ1

Два главных вопроса, нуждающихся в предварительном решении, неизбежно встают перед исследователем, подходящим к проблеме развития психики животных.

Первый, самый важный из них, это — вопрос о критерии, пригодном для оцен­ки уровня психического развития. С точ­ки зрения, свободной от сложившихся в зоопсихологических исследованиях тради­ций, решение этого вопроса кажется са­моочевидным: если речь идет о развитии психики — свойства, выражающегося в способности отражения, то, следовательно, таким критерием и должно быть не что иное, как развитие самого этого свойства, то есть форм самого психического отра­жения. Кажется очевидным, что суще­ственные изменения и не могут состоять здесь ни в чем другом, кроме как в пере­ходе от более элементарных форм психи­ческого отражения к формам более слож­ным и более совершенным. С этой независимой, пусть наивной, но зато, не­сомненно, верной точки зрения весьма парадоксально должна выглядеть всякая теория, говорящая о развитии психики и вместе с тем выделяющая стадии этого развития по признаку, например, врож­денности или индивидуальной изменяемо­сти поведения, не связывая с данными признаками никакой конкретной харак­теристики тех внутренних состояний


субъекта, которые представляют собой со­стояния, отражающие внешний мир.

В современной научной зоопсихологии вопрос о том, какова же собственно пси­хика, какова высшая форма психическо­го отражения, свойственная данной сту­пени развития, звучит как вопрос почти неуместный. Разве недостаточно для на­учной характеристики психики различ­ных животных огромного количества точ­но установленных фактов, указывающих на некоторые закономерности поведения той или иной группы исследуемых жи­вотных? Мы думаем, что недостаточно, что вопрос о психическом отражении все же остается для зоопсихологии основным вопросом, а то, что делает его неуместным, заключается вовсе не в том, что он явля­ется излишним, а в том, что с теоретичес­ких позиций современной зоопсихологии на него нельзя ответить. С этих пози­ций нельзя перейти от характеристики поведения к характеристике собственно психики животного, нельзя вскрыть не­обходимую связь между тем и другим. Ведь метод (а это именно вопрос метода) лишь отражает движение, найденное в самом содержании; поэтому если с само­го начала мыслить мир поведения замк­нутым в самом себе (а значит, с другой стороны, мыслить замкнутым в самом себе и субъективно психический мир), то в дальнейшем анализе невозможно най­ти никакого перехода между ними.

Таким образом, в проблеме развития психики полностью воспроизводит себя то положение вещей, с которым мы уже встре­тились в проблеме ее возникновения. Оче­видно, и принципиальный путь преодоле­ния этого положения остается одинаковым здесь и там. Мы не будем поэтому снова повторять нашего анализа. Достаточно указать на конечный вывод, к которому мы пришли: состояния субъекта, представ­ляющие собой определенную форму пси­хического отражения внешней объек­тивной действительности, связаны внут­ренне-закономерно и, следовательно, необходимо — с определенным же строе­нием деятельности. И наоборот, определен­ное строение деятельности необходимо свя­зано, необходимо порождает определенную


330


форму психического отражения. Поэтому исследование развития строения деятель­ности может служить прямым и адек­ватным методом исследования развития форм психического отражения действи­тельности.

Итак, мы можем не обходить пробле­мы и поставить вопрос о развитии пси­хики животных прямо, то есть именно как вопрос о процессе развития психического отражения мира, выражающегося в пере­ходе ко все более сложным и совершен­ным его формам. Соответственно основа­нием для различения отдельных стадий развития психики будет служить для нас то, какова форма психического отраже­ния, которая на данной стадии является высшей.

Второй большой вопрос, который нуж­дается в предварительном решении, это — вопрос о связи развития психики с общим ходом биологического развития животных.

Упрощенное, школьное и по существу своему неверное представление об эволю­ции рисует этот процесс как процесс ли­нейный, в котором отдельные зоологичес­кие виды надстраиваются один над другим, как последовательные геологические пла­сты. Это неверное и никем не защищае­мое представление, однако, необъяснимым образом проникло в большинство зоопси-хологических теорий. Именно этому пред­ставлению мы во многом обязаны и выде­лению в качестве особой генетической стадии, пресловутой стадии инстинкта, су­ществование которой доказывается фак­тами, привлекаемыми почти исключитель­но из наблюдений над насекомыми, пауками и, реже, — птицами. При этом игнориру­ется самое важное, а именно, что ни одно из этих животных не представляет основ­ной линии эволюции, ведущей к высшим ступеням зоологического развития — к приматам и человеку; что, наоборот, эти животные не только представляют собой особые зоологические типы в обычном смысле этого слова, но что им свойствен­ны и особые типы приспособления к среде, глубоко своеобразные и заметным обра­зом не прогрессирующие; что никакой реальной генетической связи, например,


между насекомыми и млекопитающими вообще не существует, а вопрос о том, стоят ли они “ниже" или “выше", например, пер­вичных хордовых, биологически неправо­мерен, ибо любой ответ будет здесь иметь совершенно условный смысл. Что представ­ляет собой более высокий уровень биоло­гического развития — покрытосеменные растения или инфузория? Достаточно по­ставить этот вопрос, чтобы его нелепость сразу же бросилась бы в глаза: прежде всего это представители качественно раз­личных типов приспособления, различных типов жизни — жизни растительной и жизни животной; можно вести сравнение внутри этих типов, можно сравнивать сами эти типы жизни, но невозможно сравни­вать между собой отдельных конкретных представителей этих различных типов. То, что выступает здесь в своем грубом и об­наженном виде, принципиально сохраня­ется при любом “прямолинейном” со­поставлении, игнорирующем реальные генетические связи, реальную генетичес­кую преемственность видов.

Именно в зоопсихологии это особенно важно подчеркнуть, потому что, если срав­нительно-анатомическая или сравнитель­но-физиологическая точка зрения вносит с собой достаточную определенность и этим исключает ложные сближения, то, наобо­рот, традиционный для зоопсихологии спо­соб рассмотрения фактов неизбежно про­воцирует ошибки. Слепого следования за генетико-морфологической или генетико-физиологической классификацией, выте­кающего из идеи “структурных” или “функциональных” (то есть физиологичес­ких) критериев психики, здесь еще недо­статочно, ибо, как мы уже много раз под­черкивали, прямого совпадения типа строения деятельности и морфологическо­го или физиологического типа не суще­ствует.

Именно отсюда рождается так называ­емый психологический “парадокс” про­стейших1. В чем собственно состоит этот мнимый парадокс? Его основу составляет следующее противоречие: морфологичес­кий признак, признак одноклеточности, объединяет соответствующие виды в еди­ный зоологический тип, который действи-


331


тельно является именно как морфологичес­кий тип более простым, чем тип многокле­точных; с другой стороны, деятельность, возникающая в развитии этого простейше­го типа, является относительно сложной. Конечно, в действительности никакого раз­рыва между деятельностью и ее анатоми­ческой основой и здесь нет, потому что внутри данного простейшего общего морфо­логического типа мы наблюдаем огромное, хотя и весьма своеобразное, усложнение анатомического строения. С каждым но­вым шагом в развитии исследований мор­фологии одноклеточных принцип "малое — простое” все более и более обнаруживает свою несостоятельность, как и лежащие в его научной основе теоретические попытки обосновать физическую невозможность сложного строения микроскопических животных (А. Томпсон), попытки, пороч­ность которых состоит уже в том, что все рассуждение ведется с точки зрения интер­молекулярных процессов и отношений, в то время как в действительности мы имеем в этом случае дело с процессами и отноше­ниями также и интрамолекулярными. На­сколько можно об этом судить по первона­чально полученным данным, развитие новой техники электронной микроскопии еще более усложнит наши представления о строении одноклеточных. "В термине "про­стейшие", — писал лет двадцать тому назад В. Вагнер, — заключено больше иронии, чем правды”. В наше время еще легче по­нять всю справедливость этого вывода.

Путь развития, отделяющий гипотети­ческих первобытных монер или даже пер­вичных броненосцев от ресничных инфу­зорий, конечно, огромен и нет ничего парадоксального в том, что у этих выс­ших представителей своего типа мы уже наблюдаем весьма сложную деятельность, осуществляющую по-видимому опосред­ствованные отношения к витально значи­мым свойствам среды, деятельность, не­обходимо предполагающую, следовательно, наличие внутренних состояний, отража­ющих воздействующие свойства в их свя­зях, то есть согласно нашей гипотезе, на­личие состояний чувствительности. Нет ничего, конечно, парадоксального и в том, что, переходя к многоклеточным живот-


ным, более высоким по общему типу сво­ей организации, мы наблюдаем на низ­ших ступенях развития этого типа, наобо­рот, более простую “до-психическую” жизнь, более простую по своему строению деятельность. Чтобы сделать это очевид­ным, достаточно указать, например, на тип губок, у которых, кстати говоря, ясно вы­ражена и главная особенность примитив­ного типа деятельности низших много­клеточных, а именно — подчеркнутая “автономика" отдельных реакций1.

Мы подробно остановились на этом сложном соотношении, так как мы встре­чаемся с ним на всем протяжении разви­тия, причем его игнорирование неизбеж­но ведет к ошибочным умозаключениям. Конечно, мы не сможем вовсе отказаться от сближений, выходящих за пределы ре­альной генетической преемственности ви­дов, хотя бы уже потому, что в изучении деятельности палеонтологический метод вовсе не применим и мы должны будем иметь дело только с современными видами животных; но в этом и нет никакой необ­ходимости — достаточно избежать прямых генетических сближений данных, относя­щихся к представителям таких зоологи­ческих типов, которые представляют раз­личные, далеко расходящиеся между собой линии эволюции.

Мы должны, наконец, сделать и еще одно, последнее предварительное замечание.

Подходя к изучению процесса развития психики животных с точки зрения задачи наметить главнейшие этапы предыстории психики человека, мы естественно ограни­чиваем себя рассмотрением лишь основ­ных генетических стадий, или формаций, характеризующихся различием общей формы психического отражения; поэтому наш очерк развития далеко не охватывает ни всех типов, ни всех ступеней внутри каждой данной его стадии. <...>

Мы видели, что возникновение чув­ствительности живых организмов связа­но с усложнением их жизнедеятельнос­ти. Это усложнение заключается в том, что выделяются процессы внешней дея­тельности, опосредствующие отношения организма к свойствам среды, от которых непосредственно зависит сохранение и раз-


1923. 44. Р. 153.

332


витие его жизни. Именно с появлением раздражимости к этим, опосредствующим основные витальные свойства организма, воздействиям связано появление и тех специфических внутренних состояний организма — состояний чувствительнос­ти, ощущений, функция которых заклю­чается в том, что они с большей или мень­шей точностью отражают объективные свойства среды в их связях.

Итак, главная особенность деятельнос­ти, связанной с чувствительностью организ­ма, заключается, как мы уже знаем, в том, что она направлена на то или иное воздей­ствующее на животное свойство, которое, однако, не совпадает с теми свойствами, от которых непосредственно зависит жизнь данного животного. Она определяется, сле­довательно, не отдельно взятыми или совме­стно воздействующими свойствами среды, но их отношением.

Мы называли такое отражаемое живот­ным отношение воздействующего свойства к свойству, удовлетворяющему одну из его биологических потребностей, инстинк­тивным смыслом того воздействия, на ко­торое направлена деятельность, то есть ин­стинктивным смыслом предмета.

Что же представляет собой такая дея­тельность в своей простейшей форме, и на каком конкретном этапе развития жиз­ни она возникает?

Исследуя условия перехода от явлений простой раздражимости к явлениям чув­ствительности, то есть к способности ощу­щения, мы вынуждены были рассматривать простейшую жизнь в ее весьма абстракт­ной форме. Попытаемся теперь несколько конкретизировать наши представления.

Обычное наиболее часто приводимое гипотетическое изображение первоначаль­ного развития жизни дается примерно в такой схеме (по М. Ферворну, упрощено; см. рис.1).

Таким образом, уже на низших сту­пенях развития жизни мы встречаемся с ее разделением на два главнейших общих ее типа: на жизнь растительную и жизнь животную. Это и рождает первую специ­альную проблему, с которой мы сталки­ваемся: проблему чувствительности рас­тений.

Существуют ли ощущения у растений? Этот вопрос, часто отвергаемый, и отверга­емый без всяких в сущности оснований


 

Метафиты f   Мета зо а t
1 Протофиты Протисты 1 Гипотетические манеры 1 Протозоа

Рис. 1.

является с нашей точки зрения совершен­но правомерным. Современное состояние фактических знаний о жизни раститель­ных организмов позволяет полностью пе­ренести этот вопрос из области фехнеров-ских фантазий о “роскошно развитой психической жизни растений” на почву точного конкретно-научного исследования.

Мы, однако, не имеем в виду специаль­но заниматься здесь этой проблемой; ее постановка имеет для нас прежде всего лишь то значение, что, рассматривая ее с точки зрения нашей основной гипотезы о генезисе чувствительности, мы получаем возможность несколько уточнить и раз­вить эту гипотезу. При этом мы должны раньше всего поставить вопрос о раздра­жимости растений, так как только на высших ступенях развития раздражимос­ти возможен переход к той ее форме, кото­рую мы называем чувствительностью.

Два основных факта, важных в этом
отношении, можно считать установленны­
ми. Первый из них _____  это факт раздражи­
мости, по крайней мере высших, растений
по отношению к достаточно многочислен­
ным воздействиям, общим с теми воздей­
ствиями, которые способны вызвать реак­
цию также и у большинства животных:
это температурные изменения изменения
влажности, воздействие света, гравитация,
раздражимость по отношению к газам к
некоторым питательным веществам нар­
котикам и наконец к механическим раз­
дражениям. Как и у животных, реакции
растений на эти воздействия могут быть
положительными или негативными. В не­
которых случаях пороги раздражимости
растений значительно ниже порогов, уста­
новленных у животных; например, X. Фу-
лер (1934) приводит величину давления


333


достаточную для того, чтобы вызвать ре­акцию растения, равную 0,0025 мг.

Другой основной факт заключается в том, что, хотя чаще всего раздражимость растений является диффузной, в некото­рых случаях мы все же можем уверенно выделить специализированные зоны и даже органы раздражимости, а также зоны специальной реакции. Значит существу­ют и процессы передачи возбуждения от одних зон к другим. <...>

Уже в прошлом столетии был постав­лен вопрос о приложимости к растениям закона Вебера (М. Массар, 1888). Дальней­шее развитие исследования подкрепило возможность выразить отношение между силой раздражения (степень концентрации вещества в растворе, сила света) и реакци­ей растения (П. Парр, 1913; П. Старк, 1920)1.

Если к этим данным присоединить тот, уже указанный нами выше факт, что жизнедеятельность высших растений осу­ществляется в условиях одновременного действия многих внешних факторов, вы­зывающих соответствующую сложную реакцию, то принципиально можно допу­стить также и наличие у них раздражи­мости по отношению к воздействиям, вы­полняющим функцию соотнесения организма с другими воздействующими свойствами, то есть наличие опосредство­ванной деятельности, а следовательно, и чувствительности. <...>

Итак, с точки зрения развиваемой нами гипотезы о генезисе чувствительно­сти наличие чувствительности, в смысле способности собственно ощущения, у рас­тений допущено быть не может. Вместе с тем, некоторые растения, по-видимому, все же обладают некой особой формой раз­дражимости, отличной от ее простейших форм. Это — раздражимость по отноше­нию к таким воздействиям, реакция на которые посредствует основные витальные процессы растительного организма. Свое­образие этих отношений у растений, по сравнению с подобными же отношениями у животных, состоит, однако, в том, что в


то время как у последних эти отношения и связанные с ними состояния способны к изменению и развитию, в результате чего они выделяются и начинают подчи­няться новым специфическим закономер­ностям,— у растений эти отношения хотя и возникают, но не способны к развитию и дифференциации; разделение воздей­ствующих свойств, обозначенных нами символами а и а, возможно и у растения, но их несовпадение, несоответствие не разрешается в его деятельности, и эти отношения не могут стать отношениями, порождающими развитие соответствую­щих им внутренних состояний.

Из этого вытекают два вывода. Во-пер­вых, тот вывод, который мы можем сделать в связи с самой проблемой чувствитель­ности у растений. Очевидно, мы можем говорить о чувствительности растений, но лишь как о чувствительности совершенно особого типа, столь же отличающегося от собственно чувствительности, то есть от чувствительности животных, сколь и сама их жизнедеятельность отличается по свое­му типу от жизнедеятельности животных. Это, конечно, не исключает необходимости все же различать у растений явления чув­ствительности и явления раздражимости; наоборот, нам кажется, что применительно к высшим растениям это различие сохра­няет некоторое значение и может быть еще сыграет в дальнейшем свою роль в пробле­ме воспитания их функциональных способ­ностей.

Второй вывод, который может быть сделан из рассмотрения проблемы чув­ствительности растений, относится к чув­ствительности животных и той дея­тельности, в которой она формируется. Своеобразие фиточувствительности объяс­няется, как мы это пытались показать, особым характером жизнедеятельности растений. Чем же отличается от нее с точки зрения рассматриваемой проблемы деятельность животного? Мы видим ее специфическое отличие в том, что живот­ное способно к активным, отвечающим его потребностям движениям — движениям,


1 Литература вопроса по фитопсихологии весьма велика, даже если отбросить собственно фито-физиологические исследования реакций, как, например, цитированные выше исследования Г. Молиша и др. Франсэ указывает на Марциуса и на первых авторов, поставивших проблему фитопсихологии. Последующие исследования принадлежат М.Массару (1888), Т.Ноллю (1896), Г. Гоберландту (1901). Более новую литературу см.: Fuller H. J. Plant Behavior // The Journal of general Psychology. 1934. V.XI. № 2. P. 379.


Дата добавления: 2018-04-04; просмотров: 71;