Тема в когнитивной психологии 67 страница



Выделение операции, характеризующее эту стадию, дает начало развитию новой формы закрепления опыта животных,— закреплению в форме двигательных навы­ков в собственном, узком значении этого термина.

Нередко навыком называют любую двигательную связь, возникшую в процес­се индивидуального опыта. Однако при таком расширенном понимании навыка это понятие становится крайне расплывча­тым, охватывающим огромный круг совер­шенно различных процессов, начиная от изменения реакций у инфузорий и кончая сложными действиями человека. В проти­воположность такому, ничем научно не оправданному расширению понятия навы­ка, мы называем навыками только закреп­ленные, фиксированные операции.

Это определение навыка совпадает с пониманием навыков, выдвигаемых у нас В. П. Протопоповым, который эксперимен­тально показал, что двигательные навыки у животных формируются из двигатель­ных элементов преодоления воспринимае­мой преграды и что содержание навыков определяется характером самой преграды, стимул же (т. е. основное побуждающее


344


воздействие) влияет на навык только ди­намически (на быстроту и прочность зак­репления навыка), но на его содержании (форме) не отражается1.

Двигательные элементы, входящие в состав навыков животных, могут иметь различный характер: это могут быть как движения прежде приобретенные, так и движения, впервые в данной ситуации фор­мирующиеся; наконец, это могут быть дви­жения нижележащих уровней, которые участвуют в процессе осуществления зак­репляющейся операции в качестве ее ком­понент.

Ясно выраженные навыки в собствен­ном смысле наблюдаются впервые лишь у животных, имеющих кору головного моз­га. Поэтому анатомической основой обра­зования навыков следует, по-видимому, считать механизм образования именно кортикальных нервных связей.

Собственно навыки (skilled movements, Handfertigkeiten) — это не только сло­жившиеся, но и закрепленные операции. В чем же заключается самый процесс их закрепления? Он представляет собой не что иное, как процесс автоматизации, воз­никающий в результате передачи движе­ний, их retombement (Бианки) на ниже­лежащий неврологический уровень и, следовательно, необходимо связан с изме­нением их коррекционных механизмов — ведущей афферентации и эффекторных аппаратов. Этот нижележащий уровень должен обладать следующими чертами: во-первых, иметь хотя и иную, но также обязательно внешне-обращенную, с учас­тием дистантных рецепторов афферента-цию, и, во-вторых, быть непосредственно независимым от общей инстинктивно-биологической направленности деятельно­сти животного, сохраняя иерархическую подчиненность ей лишь через свою связь с высшим ведущим уровнем.

Как указывает в своем специальном исследовании Н.А.Бернштейн, автомати­зация движений “предметного" уровня про­исходит путем их передачи на уровень “пространственного поля”, то есть навык реализуется либо премоторными полями коры, либо на другом подуровне — striatum’oM, т. е. в обоих случаях на осно-


ве афферентации со стороны воздействия внешней ситуации. (Хотя на более низких ступенях эволюции позвоночных анатоми­ческая локализация этих уровней, благо­даря перемещению функций в процессе “прогрессивной церебрации”, неизбежно будет иной, однако общая их характерис­тика, конечно, будет той же.) Это полнос­тью согласуется с нашим положением, что навыки представляют собой одно из ново­образований именно данной стадии разви­тия. Действительно, у беспозвоночных и у низших позвоночных животных тот уро­вень, который Н.А.Бернштейн называет уровнем “пространственного поля”, явля­ется, как мы видели, не только высшим, но и единственным дистантно афферентиро-ванным уровнем построения движений, ибо нижележащий уровень является у них уже уровнем проприомоторики, уровнем синергии (соответствующим уровню пал-лидарных движений у человека); поэтому единственно возможная у них автоматиза­ция движений (образование квази-навы-ка) заключается в передаче их на пропри-оцепцию, что блестяще подтверждается всей совокупностью известных нам экспе­риментальных фактов; достаточно вспом­нить, например, насекомых, для которых научиться возвратному пути и значит на­учиться проделывать его, образно говоря, “вслепую” (опыты Бэте, Вагнера и др.).

Вторая выдвигаемая нами особенность навыков в собственном смысле, отграничи­вающая их от других динамических обра­зований,— приобретаемая независимость от основного направления деятельности в целом — также находит свое подтвержде­ние в неврофизиологических и невропато­логических данных. Так, например, при де-менции, шизофрении, поражении передних лобных долей, при идеаторной апраксии навыки, как известно, сохраняются. Харак­теризуя навыки по неврофизиологичес-ким признакам, Н.А.Бернштейн прямо указывает, что сами они не включают в себя никакую определяющую смысловую ком­поненту, что в содержащихся в них уровнях построения движений и их ведущих аффе-рентациях нет мотивов, т. е. воздействий, побуждающих деятельность. Таким об­разом, данные нашего генетического


 


теристика. Изд. УИЭМ, 1935.


345


зоопсихологического исследования и в этом отношении полностью согласуются с современными научными физиологически­ми представлениями.

Итак, рассматривая навык как специ­фическое новообразование второй выде­ленной нами стадии развития — стадии перцептивной психики, мы как бы возвра­щаемся к отвергнутой нами попытке ви­деть в способности образования навыков, в дрессуре (Бюлер) признак определенного генетического этапа. В действительности мы, конечно, полностью сохраняем свои пер­воначальные позиции: понятие навыка как формы, или механизма, любого изменения поведения под влиянием индивидуально­го опыта не имеет с развиваемым нами положением решительно ничего общего; это — одно из тех понятий, традиционное, чрезмерно широкое значение которых дол­жно быть, с нашей точки зрения, вообще отброшено.

В предшествующем изложении мы имели возможность отграничить истинные процессы образования истинного навыка с двоякой стороны: от процесса образования и изменения связей типа а — а и от обра­зования проприомоторных связей типа “patterns”. Нам остается выделить еще один род связей, которые отличаются от навыков тем, что они фиксируются не в результате автоматизации, то есть перехо­да движения на нижележащий уровень из уровня ведущей афферентации, но с самого начала формируются на этом низшем уровне.

Мы снова воспользуемся для этого дан­ными исследования воспитания двигатель­ных навыков у человека со всеми теми, разумеется, оговорками, которые при этом надлежит сделать.

В опытах В. И. Ленина (1939) испы­туемые ставились перед задачей образовать навык последовательных движений на многоклавишном аппарате, для чего перво­начально испытуемый должен был руко­водствоваться последовательно зажигавши­мися у каждого из клавишей лампочками; эти “обучающие” сигналы подавались ав­томатически и всегда в одном и том же порядке; в контрольных опытах сигнали­зация, конечно, выключалась. Однако с


обычной инструкцией эти опыты проводи­лись только с одной группой испытуемых. Другая же группа испытуемых ставилась перед задачей (в тех же объективных усло­виях) в ответ на вспыхивание лампочки нажимать возможно скорее на соответству­ющий клавиш. Таким образом, в первом случае последовательность движения вхо­дила в стоящую перед испытуемым зада­чу в качестве условия, во втором же случае она лишь фактически наличествовала в движении, но не составляла условия зада­чи. Соответственно в первом случае после­довательность воспринималась испытуе­мым, и лишь затем движение начинало подчиняться ей автоматически, в то время как во втором случае последовательность с самого начала служила лишь “фоновым” компонентом движения и не участвовала в ведущей его афферентации. В результа­те повторения опытов требуемые двигатель­ные связи образовались у обеих групп ис­пытуемых, так что движение в целом могло быть воспроизведено ими и при условии выключения лампочек, то есть “наизусть".

Однако даже самый поверхностный анализ показывает полную несхожесть между собой тех процессов, которые сформировались в условиях эксперимента с первой и со второй группой испытуемых. В первом случае, то есть в случае образова­ния собственно навыка, требовалось всего 10—25 повторений, во втором же случае — иногда до 400 и даже до 500 повторений. В первом случае сформировавшийся навык обнаруживал при переучивании (введение новых элементов, устранение некоторых прежних) обычную лабильность, во втором случае зафиксировавшиеся связи облада­ли крайней инертностью, ригидностью, они почти не поддавались видоизменению; об­ладающие этими свойствами двигательные связи, очевидно, вообще не могут иметь ни­какого значения в осуществлении поведе­ния, протекающего в естественных и, следо­вательно, всегда изменчивых условиях1.

Таким образом, мы можем дать ха­рактеристику навыка, как и самой опе­рации, еще в одной, новой форме, которая была нам подсказана данными только что цитированного исследования: это — про­цессы, всегда отвечающие задаче, то есть


1 См. Астн В. И. Своэрцщнггь руховых навичок залежно в1д умов ix утвореня // Науч. зап. Харьк. пед. ин-та. Кафедра психологии, 1939. С. 37 (Укр.; на русск.: Аснин В. И. Своеобразие двигательных навыков в зависимости от условий их образования).

346


направленные на воспринимаемые условия, в которых дан предмет деятельности и которые определяют ее способ. Наоборот, процессы, не отвечающие никакой задаче, не суть навыки и не могут служить ни их генетическим, ни их функциональным эквивалентом. <...>

Вместе с изменением строения дея­тельности животных и соответствующим изменением формы отражения ими дей­ствительности происходит перестройка также и их мнемической функции. Преж­де, на стадии элементарной сенсорной пси­хики, она выражалась в моторной сфере животных в форме изменения под влия­нием внешних воздействий движений, связанных с побуждающим животное воздействием, а в сенсорной сфере в зак­реплении и связи отдельных ощущений. Теперь на этой более высокой стадии развития мнемическая функция выступа­ет в моторной сфере в форме двигатель­ных навыков, а в сенсорной сфере — в форме примитивной образной памяти.

Еще большие изменения претерпева­ют при переходе к перцептивной психи­ке процессы дифференциации и обобще­ния впечатлений воздействующей на животных внешней среды.

Уже на первых ступенях развития психики можно наблюдать процессы диф­ференциации и объединения животными отдельных воздействий. Если, например, животное, прежде одинаково реагировав­шее на различные звуки, поставить в та­кие условия, что только один из них бу­дет связан с тем или иным биологичес­ки важным воздействием, то другой постепенно перестанет вызывать у него какую бы то ни было реакцию. Проис­ходит дифференциация этих звуков между собой; животное реагирует теперь изби­рательно. Наоборот, если с одним и тем же биологически важным воздействием связать целый ряд разных звуков, то жи­вотное будет одинаково отзываться на любой из них; они приобретут для него одинаковый биологический, инстинктив­ный смысл. Происходит их генерализа­ция, примитивное их обобщение. Таким образом, в пределах стадии элементарной, сенсорной психики наблюдаются процес­сы как дифференциации, так и обобще-


ния животными отдельных воздействий, отдельных воздействующих свойств. При этом можно заметить, что эти процессы определяются не абстрактно взятым со­отношением воздействий, но зависят и от самой деятельности животного. Поэтому то, будут ли животные легко дифферен­цировать между собой данные, объектив­но различные воздействия или нет, про­изойдет и как скоро произойдет их гене­рализация, зависит не только от степени и характера их абстрактно взятого объек­тивного сходства, но прежде всего от их конкретной биологической роли. Так, например, как известно, пчелы достаточ­но легко дифференцируют сложные фор­мы, близкие к формам цветка, но гораздо хуже выделяют даже ясно различающие­ся отвлеченные формы. Поэтому абстракт­ное изучение так называемой “эквивален­тности” стимулов, предложенное Клюве-ром (1933), не представляет, с нашей точки зрения, сколько-нибудь серьезного психологического интереса; в его теоре­тической основе лежит ложное представ­ление о том, что процессы генерализации или дифференциации впечатлений преж­де всего зависят от неких имманентных самому восприятию животного особен­ностей1.

Главное изменение в процессе диффе­ренциации и обобщения при переходе к перцептивной психике выражается в том, что у животных возникает дифференциа­ция и обобщение образов вещей.

Проблема возникновения и развития обобщенного отражения вещей представ­ляет собой уже гораздо более сложный вопрос, на котором необходимо остано­виться специально.

Рис. 4


Образ вещи отнюдь не является простой суммой отдельных ощущений, механичес­ким продуктом многих одновременно воз­действующих свойств, принадлежащих объективно разным вещам А и В:


ЪА1


Для возникновения образа необходимо, чтобы воздействующие свойства а, б, в, г... а, в, с, d... выступили именно как образующие два различных единства (А и В), т.е. необ­ходимо, чтобы произошла дифференциация между ними именно в этом отношении. Это значит также, что при повторении дан­ных воздействий в ряду других прежде выделенное единство их должно быть вос­принято как та же самая вещь. Однако при неизбежной изменчивости среды и условий самого восприятия это возможно лишь в том случае, если возникающий образ вещи является обобщенным.

Как мы уже видели, собака, действую­щая по отношению к рычагу, запирающе­му выход из клетки, при известных усло­виях выделяет его. Если перенести теперь рычаг в другую обстановку (ситуацию), тоже требующую преодоления преграды, то животное находит рычаг и осуществля­ет соответствующую операцию, то есть ударяет по нему лапой (Протопопов, опы­ты Хильченко, Харьков, 1931).

В опытах А. В. Запорожца (1939) с молодым котом на высокой, стоящей по­середине комнаты, деревянной подставке помещалась приманка; к одной из ее сто­рон пододвигался стул. Животное безус­пешно пробовало влезть на подставку пря­мо по ее вертикальной стенке, как бы не замечая стоящего вблизи стула. Этот пред­мет не выделен для него. После этого стул пододвигался вплотную к окну и живот­ное приучалось влезать по нему на подо­конник. Спустя некоторое время, первый опыт снова повторяется; теперь животное для того, чтобы достать с подставки при­манку, безошибочно пользуется стоящим рядом с ним стулом1.

В описанных случаях мы наблюдаем двоякие взаимосвязанные процессы: про­цесс переноса операции из одной конк­ретной ситуации в другую, объективно сходную с ней, и процесс выделения, фор­мирования обобщенного образа вещи. Воз­никая вместе с формированием операции по отношению к данной вещи и на ее ос­нове (ср. эксперимент с собакой, выделя­ющей рычаг), обобщенный образ этой вещи позволяет в дальнейшем осуще­ствиться переносу операции в новую си­туацию; в этом процессе, благодаря из-


менению объективно-предметных условий деятельности, прежняя операция вступает в некоторое несоответствие, противоречие с ними и поэтому необходимо видоизме­няется, перестраивается. Соответственно перестраивается, уточняется и вбирает в себя новое содержание также и обоб­щенный образ данной вещи, что в свою очередь приводит в дальнейшем к воз­можности переноса операции в новые предметные условия, требующие еще бо­лее точного и правильного их отражения в психике животного, и т. д.

Таким образом, восприятие здесь еще полностью включено во внешние двига­тельные операции животного, в которых оно вступает в непосредственный контакт с вещами. Обобщение и дифференциация, синтез и анализ происходят при этом в одном и том же едином процессе, осуще­ствляющем приспособление животного к сложной и изменчивой вещевой среде.

Развитие двигательных операций и восприятия вещной среды, окружающей животное, характеризующее стадию пер­цептивной психики, внутренне связано с возникновением на этой стадии развития одного весьма своеобразного вида деятель­ности, а именно — игры.

В чем же заключается значение игры, впервые появляющейся на этой стадии развития психики? При каких условиях она возникает, чем она отличается от не­игровой деятельности и почему ее появ­ление связано именно с данной стадией развития? Если не ограничиваться рас­смотрением домашних животных, но при­смотреться к животным, живущим в ес­тественных природных условиях, то нужно отметить прежде всего, что игра имеет место только у молодых животных. Что же представляет собой эта форма деятель­ности? Эта форма деятельности замеча­тельна тем, что она не приводит к удов­летворению той или другой конкретной биологической потребности. Предмет, на который направлена игра, не является тем, что удовлетворяет потребности животного, например, его потребности в пище. В то же время по своему содержанию эта дея­тельность включает в себя такие черты, которые типичны для деятельности взрос­лых животных, направленной именно на


348


удовлетворение той или иной потреб­ности. Молодое животное осуществляет движения преследования, но при этом не преследует никакой реальной добычи, осу­ществляет движения нападения и борь­бы, но при этом никакого реального напа­дения не происходит. Мы в таких случаях говорим: животное не вступает в борьбу, но играет. Не ловит другое животное, но играет с этим животным, и т. д. Значит, в игре происходит своеобразное отделение процесса от обычных его результатов. Что же составляет содержание игровой дея­тельности животных, что побуждает и на­правляет ее? Оказывается, что игровая де­ятельность отвечает совершенно реальным условиям, воздействующим на животное, и имеет в себе нечто, совпадающее с тем, что мы наблюдаем в неигровой деятель­ности того же самого рода. Это та систе­ма операций, навыков, которые очень близ­ки друг к другу и в игровой, и в неигровой деятельности животного. Значит, в игре операция отделяется от деятельности и приобретает самостоятельный характер. Вот почему игра может впервые возник­нуть только у тех животных, деятельность которых включает в себя операции, то есть только у животных, стоящих на ста­дии перцептивной психики; у нижестоя­щих животных никакой игры не суще­ствует.

В силу чего может возникнуть игровая деятельность? Она возникает в силу того, что молодые млекопитающие животные


развиваются в условиях, при которых их естественные потребности удовлетворяют­ся безотносительно к успешности действия самого животного. Молодое животное на­кормлено животным-матерью и не нуж­дается в том, чтобы с первых дней своей жизни самостоятельно разыскивать, пре­следовать, схватывать и убивать добычу. Молодое животное защищено сильным ста­рым животным и не испытывает необхо­димости в том, чтобы вступать в реальную борьбу с противником. Вмешательство в приспособительную деятельность молодых животных взрослого животного приводит к тому, что она развивается вне связи с ее непосредственными результатами, то есть именно со стороны формирования тех опе­раций и навыков, которые лишь затем выступят как способы биологически необ­ходимой, определяемой ее реальным пред­метом, деятельности. В естественных усло­виях, вырастая, животное перестает играть. “Взрослые животные, — замечает Бойтен-дейк (1933), — воспринимают и делают только то, что необходимо, что определено жизненной необходимостью"1.

Мы специально отмечаем момент воз­никновения игры у животных, стоящих на стадии перцептивной психики, так как про­исходящее в игре отделение операции от деятельности, направленной на предмет, отвечающей определенной конкретной биологической потребности, является од­ной из важнейших предпосылок для пере­хода к новой, высшей стадии.


Дата добавления: 2018-04-04; просмотров: 78;