Восторжествует дерзкий демагог, льстящий ее настроениям, и будет посрамлен 6 страница



укатанной лесной дороге, над головой плыли низкие грузные тучи, то и дело

сыпавшие колючей снежной крупой, тут же таявшей на земле, - стояли темные,

ненастные октябрьские дни. Махмуд вспоминал теплую карабахскую осень,

просвечивающие на солнце грозди винограда, соседок, собравшихся в его доме

перед праздником, чтобы помочь перебрать рис для плова... Он крепился,

поддакивал высказываемым мною надеждам: "Не может быть, чтобы не

пересмотрели приговор, так долго продолжаться не может!" - и зябко

засовывал руки поглубже в рукава овчинной шубенки. Шел Махмуд медленно,

чтобы не задохнуться. Мы на прощание обнялись, и я ощутил под руками птичью

хрупкость его истощенного тела.

Оглядываюсь на мою длинную жизнь - я это вписываю в 1986 году - и

вспоминаю случаи, когда я чувствовал свою вину русского из-за

принадлежности к могучему народу - покорителю и завоевателю, перед которым

приходилось смиряться и поступаться своим, национальным. Так было в

некоторые минуты общения с паном Феликсом, много спустя - при знакомстве с

венгерским студентом. Но особенно, когда развернулась перед глазами

трагическая эпопея мусаватистов: словно и я был участником насилия над

слабейшим!..

 

x x x

 

 

Подходили к концу темные месяцы моей первой соловецкой зимовки. Солнце

стало дольше задерживаться в небе, подыматься выше, и в наши будни проникли

предчувствия весеннего оживания: словно с открытием навигации и

освобождением острова ото льдов и в судьбах заключенных непременно

произойдут какие-то сдвиги. И уж, разумеется, в добрую сторону. В

пустовавшем зимой сквере между Святительским и Благовещенским корпусами

стали вновь задерживаться, а то и, поманенные обманчивым солнечным

пригревом, посиживать на лавках заключенные, более всего обитатели

сторожевой роты - духовенство, свободное от дежурств. Чернели сутаны

собравшихся тесной кучкой католических священников. Они держались

особняком, редко когда по своей инициативе заводили разговоры с нашими

батюшками. Пан Феликс, завидев меня, тотчас покидал своих и подходил ко

мне.

Мы встретились с ним  на острове как старые друзья. Был он устроен

сносно: через сутки дежурил у какого-то склада, получал от Красного Креста

посылки и деньги. Мы уже не возобновляли наших польских чтений, но

беседовали подолгу. Большей частью у меня в келье, за мирным чаепитием.

Однако чувствовалось, что пана Феликса гложут тревоги, от которых

здесь ему труднее отвлечься, чем в Бутырках. Не сбывались надежды на

заступничество польского правительства или Ватикана, какими поманило

свидание с польским дипломатом накануне отправки из тюрьмы. Католические

священники убеждались, что уповать им не на кого: они целиком в руках

власти, взявшейся искоренить их влияние.

Ксендзы, объявленные эмиссарами вражеского окружения и шпионами,

преследовались особенно настойчиво. Как ни скудно проникали известия на

остров, пан Феликс по редким письмам своих прихожан, писавших

иносказательно и робко, догадывался о ссылках и арестах самых близких ему

людей, обвиненных в связях с ним - агентом Пилсудского!

Тоска... Ни одно из предчувствий пана Феликса не обмануло его.

Как-то под утро в кельи сторожевой роты ворвался отряд вохровцев. Они

перехватили спавших польских ксендзов - около пятнадцати человек. Едва дав

одеться, вывели и, связав им руки, посажали на телеги и под конвоем увезли

в штрафной изолятор на Заяцких островах.

Участь ксендзов разделил тогда и Петр, епископ Воронежский. То была

месть человеку, поднявшемуся над суетой преследований и унижений.

Неуязвимый из-за высоты нравственного своего облика, он с метлой в руках, в

роли дворника или сторожа, внушал благоговейное уважение. Перед ним.

тушевались сами вохровцы, натасканные на грубую наглость и издевку над

заключенными. При встрече они не только уступали ему дорогу, но и не

удерживались от приветствия. На что он отвечал, как всегда: поднимал руку и

осенял еле очерченным крестным знамением. Если ему случалось проходить мимо

большого начальства, оно,  завидев его издали, отворачивалось, будто не

замечая православного епископа - ничтожного зэка, каких, слава Богу,

предостаточно...

Начальники в зеркально начищенных сапогах и ловко сидящих френчах

принимали независимые позы: они пасовали перед достойным спокойствием

архипастыря. Оно их принижало. И брала досада на собственное малодушие,

заставлявшее отводить глаза...

Преосвященный Петр медленно шествовал мимо, легко опираясь на посох и

не склоняя головы. И на фоне древних монастырских стен это выглядело

пророческим видением: уходящая фигура пастыря, еловно покидающего землю, на

которой утвердилось торжествующее насилие...

Епископа Петра схватили особенно грубо, словно сопротивляющегося

преступника. И отправили на те же Зайчики...

За свою лагерно-тюремную карьеру я не раз бывал запираем в камеры с

уголовниками, оказывался с ними в одном отделении "столыпинского" вагона

или в трюме этапного парохода. Трудно передать, как страшно убеждаться в

полной беспомощности оградить себя от насилия, от унизительных испытаний,

не говоря о выхваченной пайке и раскуроченном "сидоре". Еле теплится

надежда, что надзиратель или конвоир, в какой-то мере отвечающий за жизнь

этапируемых, вовремя вмешается.

Случалось, правда, и не так редко, что таких, как ты, крепких и не

робких, подбиралось несколько человек. И тогда удавалось не только отбиться

от уголовников. До сих пор с мстительным наслаждением вспоминаю эти

очистительные побоища, загнанных под нары избитых, скулящих и всхлипывающих

"блатарей".

Но отчаянна была участь слабых, пожилых, одиноких - даже в тюрьмах и

на этапах, с упомянутой мною тенью заступы охраны. Ее и признака не могло

быть на Заяцких островах, где вохровцы боялись заходить в барак к

заключенным. И там долю вброшенного к штрафникам интеллигентного человека,

тем более немощного, тем более кроткого нравом духовного лица, я опять

сравню с долей христиан, вытолкнутых на арену цирка к хищным зверям. Позади

- палачи с бичами и заостренными палками; впереди - клыкастые пасти со

смрадным дыханием. Вот только тигры и львы были милосерднее: не терзали

подолгу свои жертвы. Штрафникам с Заяцких островов - матерым убийцам и

злодеям, татуированным рецидивистам - была полная воля издеваться, бить,

унижать: они знали, что охрана не заступится. Потому что "фраеров" швыряли

к ним для уничтожения...

...Та моя первая, "благополучная", соловецкая зима оказалась последней

для якутов, перед самым закрытием навигации большой партией привезенных на

остров.

Ходили слухи о подавленном в Якутии восстании, но проверить эти

туманные новости было нельзя: якуты не понимали или не хотели говорить

по-русски и ко всем "не своим" относились настороженно, отказываясь от

всякого общения. От тех, кто мог добыть сведения в управлении, узналось,

что на Соловки привезли состоятельных оленеводов - тойонов, владевших

многотысячными стадами.

По мере проникновения советской власти глубже на Север якуты

откочевывали все дальше, в малодоступные районы тундры, спасаясь от

разорения, ломки и уничтожения своего образа жизни и обычаев. За ними

охотились и ловили тем рьянее, что у них водилось золото и драгоценные

меха. Их расстреливали или угоняли в лагерь.

Якутов скосила влажная беломорская зима и отчасти непривычная еда. Они

все - до одного! - умерли от скоротечной чахотки.

...Иногда волна расправ лизала самый мой порог. Так, неожиданно был

схвачен и увезен на Секирную гору [Нет, вероятно, надобности здесь

описывать этот ставший известным на весь мир застенок на Соловках. Его

хорошо знают по другим публикациям. Для тех же, кто сидел на острове, не

было страшнее слова. Именно там, в церкви на Секирной горе, достойные

выученики Дзержинского изобретательно применяли целую гамму пыток и

изощренных мучительств, начиная от "жердочки" - тоненькой перекладины, на

которой надо было сидеть сутками, удерживая равновесие, без сна и без пищи,

под страхом зверского избиения, до спуска связанного истязуемого по

обледенелым каменным ступеням стометровой лестницы: внизу подбирали

искалеченные тела, с перебитыми костями и проломленной головой. Массовые

расстрелы также устраивались на Секирной] близкий мой знакомый и сосед по

келье Эдуард

Эдуардович Кухаренок - средних лет инженер-путеец. Считался он

незаменимым: высококвалифицированный спец, руководивший прокладкой

островной узкоколейки.

В этом человеке были сильны предубеждения подлинного специалиста,

отлично знающего свое дело, к невежественным руководителям, некая кастовая

исключительность, не допускавшая малограмотного вмешательства в его дело.

При смелом характере и остром языке, он умел посадить в лужу, ядовито

оспорить и доказать как дважды два несостоятельность распоряжений

"гражданина начальника". Но более всего самонадеянный инженер досаждал тем,

что  не давал лютовать, энергично осаживал расходившихся охранников. Если к

этому прибавить богатырскую стать Кухаренка, независимость, манеру свысока

разговаривать с презираемыми им "начальничками", то станет очевидным,

насколько он намозолил им глаза.

До поры до времени Эдуарда Эдуардовича спасала незаменимость - другого

знающего железнодорожника на острове не было. С нами Кухаренок был

обходителен и приятен, весел, даже немного шумен; в нем чувствовался bon

vivant старого пошиба. В своей келье он ухитрялся устраивать нечто вроде

вечеринок, на которых строил куры смазливенькой охраннице из женба-рака. Ее

присутствие обезопасивало незаконное сборище. В роли хлебосольного хозяина

Эдуард был просто великолепен: широкий жест, легкая шутка, исполненный с

неподражаемым прищуром и легким притоптыванием под воображаемую гитару

куплет...

Два месяца мы о нем ничего не слышали. А потом, когда увидели, не

узнали... И не то было страшно, что сделался он худ, припадал на ногу и

подергивалась его лихая голова. Непереносимо было убедиться в полной

апатии, в потускневшем сознании Эдуарда. То был не воображаемый,

литературный, а подлинный Живой Труп. Его бы добили и замучили насмерть на

Секирной. Но железной его силы и стойкости хватило до дня, когда та

пухленькая девчонка из охраны нашла-таки ход к коменданту Секирной, и тот

велел своим катам отступиться от Кухаренка.

С месяц после того провалялся Эдуард Эдуардович, на каменных плитах

Спасо-ВознесенскОй церкви на Секирной, пока не пришло распоряжение -

говорили, из Москвы - со штрафного изолятора его вернуть и восстановить на

прежней должности. Начальство учуяло, что переборщило: Кухаренка велено

было лечить и дать полный отдых. Навещая его в больнице, я видел, что любой

разговор ему в тягость.

Вскоре его вывезли с Соловков на спецкомандировку. Прошел слух, это

Эдуарда Эдуардовича освободили по личному распоряжению наркома путей

сообщения... Тогда именно и узналось, что был Кухаренок крупнейшим спецом в

своей области.

В обязанность статистика санчасти входило посещение 13-й пересыльной

роты, где принимались и откуда отправлялись этапы. Помимо сбора данных для

отчетности о поступивших, я мог попутно справиться о "своих", предпринять

попытку помочь кому возможно. Через медперсонал почти всегда удавалось

устроить перевод в больницу и избавить от общих работ.

Чаще всего на осмотр этапа мы отправлялись вдвоем с фельдшером

Фельдманом, петербургским немцем, умевшим веско и безапелляционно объявить

больным и вызволить из тяжкого трехъярусного ада пересылки собрата "по

статье".

Были мы с Фельдманом ровесниками и земляками. У обоих жизнь после

революции не сложилась - его вытурили из университета, и он прозябал на

каких-то медицинских курсах. Понимая друг друга, мы действовали всегда

согласно.

Нередко уходили вдвоем на прогулки или сами себя направляли на

статистически-санитарные обследования по командировкам. А когда стала зима,

Фельдман раздобыл в охране лыжи, и по воскресеньям мы целыми днями бродили

по острову. Был Фельдман несколько чопорен, по-немецки аккуратен и

методичен. И если и не располагал к нашим  "расейским" отношениям

нараспашку, то для дружбы на западный, сдержанный манер подходил как никто.

Слыл он знающим медикусом. К нему повадились обращаться охранники и

вольнонаемные - за советом, порошками, освобождением. Тут мой приятель

бывал мудр и находчив: и откажет, бывало, но так ловко, что тупой вохровец

даже расчувствуется. И во всех случаях - приобретал пособников для

облегчений и поблажек нуждающимся. Их у Фельдмана всегда был полный реестр:

этого перевести с кирпичного завода в сапожную мастерскую, того зачислить в

"труппу" (ведь были же театр, эстрада, хор, оркестр, декораторы,

режиссер... даже примадонны!), тому дать на две недели отдых...

При внешней холодности был Фельдман отзывчив и обязателен: и

перечислить невозможно, скольким со-ловчанам он помог. А кого и спас.

Однажды, просмотрев списки нового пополнения, я ринулся разыскивать

своего кузена. По пути на пересылку гадал - узнаю ли того Игоря Аничкова,

которого не видел уже более десятка лет. Знал я его петербургским хлыщом,

кичившимся, впрочем, не только светскими манерами и родовитостью, но и

исключительной образованностью, блистательным знанием языков.

Родители его жили на широкую ногу, по-барски. И, как было принято в

известном кругу, не по средствам. У Аничковых все было не совсем, как у

подлинно богатых людей: если и была дача на Каменном острове - то наемная;

для журфиксов приглашались лакеи из ресторана, не было и своего городского

выезда. Но на мою мерку подростка, приученного к скромному обиходу,

Аничковы жили вельможно. И Игорь запомнился мне на крыльце дома с

колоннами, одетым для верховой езды, с ожидавшим его конюхом в куртке с

блестящими пуговицами и подседланной кровной лошадью. Подавляли крюшоны и

лимонады, налитые в сверкающие глыбы льда, подносы с мороженым, разносимым

лакеями в белых перчатках на детских праздниках, устраиваемых Аничковыми в

их квартире на Английской набережной.

Игорь всегда  смотрел как бы сквозь меня: он был старше лет на шесть и

не замечал кузена, едва вышедшего из-под опеки гувернантки. Дружил же я с

его сестрой Таней, моей ровесницей. Смелая и даже отчаянная юница

признавала лишь буйные мальчишеские игры. Зато старшая, Вета, была

воплощением лучшего тона: всегда подтянутая, ходила с опущенными глазами,

как учили в Смольном. Мать их, тетя Аня, дама чрезвычайно образованная,

жившая годами во Франции и дружившая с какими-то оксфордскими светилами,

была довольно близка с моей матерью, отчасти на почве увлечения теософией.

Об отце их я лишь знал, что он был профессором университета, состоял в

видных кадетах. Видеть его дома никогда не приходилось. У нас он появлялся

с трехминутым визитом на Пасху и на Новый год, в числе торопливых

поздравителей, разъезжавших в положенные дни табунами по столице.

Игорю было откуда-то известно, что я на Соловках, и потому он не

выразил особого удивления при встрече. Мы  несколько неуверенно

расцеловались, а разговор пошел у нас и того более спотыкливый. Вместо

подтянутого стройного студентика с усиками, в безукоризненно сидящем

мундире я разглядывал тучноватого мужчину с одутловатым лицом, обрамленным

бородкой монастырского служки. И только неистребимое грассирование и

типично петербургские интонации напоминали прежнего блистательного кузена.

Да и я никак не походил на того подростка в костюмчике с отложным

воротником, что лазал с его озорной сестрой по деревьям, забирался на крышу

дома через слуховое окно и поил кошку валерьянкой. При подобных

"родственных" встречах лишь воспоминания об общих дорогих лицах способны

растопить ледок отчужденности. Но Игорь сразу и очень решительно оборвал

разговор о родне, и свидание получилось скомканным и холодным.

Игорь невнятно упомянул, что получил три года лагеря из-за каких-то

знакомств среди духовенства. Неожиданным было его увлечение богословием,

творениями отцов церкви - прежде он признавал одно сравнительное

языкознание. Но более всего удивил меня Игорь предложением встречаться с

ним... как можно реже - из предосторожности!

Впрочем, подобной мнительности дивиться по тем временам не

приходилось: любое общение, знакомство, родственные связи могли всегда

служить источником больших и малых бед. Игорь был типичным напуганным

интеллигентом: решил, что и в лагере следует придерживаться совета

Лафонтена pour vivre heureux, vivons caches [Чтобы жить счастливо, надо

жить прикровенно (фр.)]. И был, вероятно, прав.

В дальнейшем я, следуя его инструкциям, никогда Игоря не навещал. Он

же заходил ко мне считанное число раз в мою контору - канцелярию санчасти -

с просьбами о своих сотоварищах по жилью и работе.

Игорю повезло: с помощью Георгия он быстро устроился сторожем и был

поселен вместе с духовенством.

Неисповедимы, говорили в старину, пути Господни. Удивляешься, как иной

раз непостижимо минуют человека испытания или, наоборот, жестоко на него

навалятся, подчас добивают! Мать Игоря, растеряв семью, сама не только

уцелела, но и до конца долгой жизни пользовалась великими благами в

качестве профессора университета. Слыла лучшим знатоком английского языка в

советском ученом мире. Тане удалось уехать за границу и стать там модной

художницей. Сестру же ее, похожую на фарфоровую маркизу, несчастную

Елизавету (Вету), увезли в сибирские лагеря и через несколько лет

расстреляли...

Игорю, казалось, не избежать тяжкой участи: судимость, происхождение,

манеры, приверженность церкви, многочисленная репрессированная родня - все

складывалось против него. Между тем он отделался легким испугом. После

детского срока в лагере и не-затянувшейся высылки последовали возвращение в

родной город и университетская кафедра. И - венец праведной карьеры

послушного ученого мужа - обеспеченная старость персонального пенсионера,

доктора наук, без пяти минут члена-корреспондента!

И, не обладая героическим характером, Игорь был не способен обеспечить

свое благополучие ценой подлости. Если и пытался подделаться под стиль


Дата добавления: 2018-02-15; просмотров: 225;