Англия, Сомерсет, 6 июня 1932 года



Доктор Голд замолчал, чтобы немного отдышаться.

– Невероятно! – прошептал викарий. – Вы знали самого Нострадамуса, помогали ему лечить чуму!

– Да, дорогой друг, знал. Но мне думается, неверно говорить, что я ему только помогал. Конечно, могучий разум Нострдама создал пилюли от мора и разработал план, помогающий остановить распространение болезни. Но в остальном мы работали вместе. Пользуясь знаниями, полученными в Алжире, я помог усовершенствовать лекарства, и Мишель не раз говорил, что моя помощь бесценна. Так что правильнее будет сказать, что, вдохновленный его идеями и силой характера, я лечил чуму наравне с ним, а не просто помогал.

– Да, конечно, – поспешно кивнул священник, не желая спорить, – извините. Может быть, вы отдохнете немного?

Доктор отрицательно покачал головой:

– Нет, Джон, спасибо. Лучше позовите Уоткинса, пусть принесет чаю.

Священник наклонился и протянул руку к шнуру от колокольчика, висевшего в изголовье кровати.

Покончив с чаем, Голд печально улыбнулся:

– Что ж, Джон, продолжим? Я снова бодр и свеж.

Священник с жалостью посмотрел на друга, откашлялся и напомнил:

– Итак, вы остановились на том, что граф собрался отвезти вас в Париж.

Голд помолчал, собираясь с мыслями.

– Совершенно верно. Надо вам сказать, друг мой, что я частенько завидовал знатным особам и очень хотел оказаться на их месте. Власть, богатство – тогда я всерьез полагал, что это важно. Долгое пребывание в доме Клода Савойского развратило меня, и как раньше я панически боялся смерти, так теперь был в ужасе от одной лишь мысли, что мне придется покинуть этот круг избранных. Я возненавидел свое незнатное происхождение и готов был пойти на все, лишь бы пребывать среди них на сколь-нибудь законных основаниях. А тут такой шанс, сама королева! Как я уже говорил, в теле Франсуа я стал смелее, сильнее духом, изобретательнее – я стал авантюристом. Один пеший поход из Парижа в Овернь чего стоит, не говоря уже о решении пойти в матросы, об истории с Жабой и так далее. Немудрено, что мне не просто пришла в голову идея выдать себя за потомка Ла Туров, но я еще имел дерзость попробовать воплотить ее в жизнь.

– Неужели тело так сильно влияет на личность?

– Да, именно так. Со временем мне много раз пришлось в этом убедиться, когда я после каждого переселения обнаруживал в себе все новые и новые качества. Однако, как бы это объяснить… они не были подавляющими, я вполне мог их контролировать. Другими словами, нельзя сказать, что я неосознанно делал бы дурное, если, скажем, переселился б в тело негодяя. Если я поступал бесчестно, то всегда отдавал себе в этом отчет, другое дело, что временами мне было на это наплевать. Но тут, думаю, дело не в том, чье тело я занимал, а в том, как изменялся я сам под действием обстоятельств.

– Понимаю, – задумчиво кивнул викарий. – Что же было дальше?

Доктор потер руками лицо и, вздохнув, продолжил свой рассказ.

Франция, XVI век

Из Парижа пришла депеша: коронация Генриха назначалась на 26 июля. Она должна была проходить в Реймсе, городе, где традиционно короновались французские монархи.

В конце июня из Экса выехала кавалькада, состоящая из провинциальных сановников, приглашенных на коронацию, свиты Клода Савойского, самого графа и, конечно же, Франсуа. Ехали долго, отдыхая на особых постоялых дворах, предназначенных для королевских курьеров. Дорога заняла почти месяц, и в Реймс кавалькада прибыла 23 июля, накануне приезда королевского двора. Граф де Тенд, Франсуа и несколько крупнейших сановников Прованса расположились в Palais du Tau – архиепископском дворце.

Сразу ощущалось, что город готовится к великому событию. Со времени предыдущей коронации прошло более тридцати лет, и горожане находились в радостном волнении, с нетерпением ожидая прибытия двора. По улицам ходили нарядные жители, здания украшались цветами и сине-золотыми лентами, ожидание грядущего праздника буквально наполняло воздух.

* * *

Ранним утром следующего дня Франсуа, сопровождающий Клода Савойского, сидел вместе с другими сановниками на специально для знати выстроенной трибуне рядом с Porte de Vesle – воротами, через которые в город должен был въехать Генрих со свитой. Рядом вдоль дороги выстроились толпы горожан.

«Вот оно, – блаженно размышлял Франсуа, – начинается. Я уже не с бедняками, как когда-то, а здесь, вместе с высокородными господами».

На первом ряду, ближе всего к дороге, расположилась группа с шиком одетых дворян.

– Местная знать, – пояснил граф, – они будут вручать королю ключи от города.

Сердце Франсуа радостно билось: вот сейчас он увидит Екатерину, сестру своей Бланки. Удастся ли его авантюра? Сможет ли он убедить королеву, что является ее кузеном?

Ждать пришлось долго. Но вот наконец вдали показалась процессия, зазвонили городские колокола, и толпа огласилась радостными криками. Местные сановники поспешно выстроились на дороге.

Въезд в город королевского кортежа был обставлен с большой пышностью. Первыми к воротам Реймса приблизились всадники в нарядных одеждах с королевскими штандартами в руках. Лошади их были покрыты длинными, до земли, синими попонами, расшитыми золотыми лилиями. Медленным ходом кавалькада торжественно проследовала до того места, где расположились местные дворяне. Здесь всадники, разделившись, остановили лошадей по обе стороны дороги.

А в ворота уже въезжала позолоченная карета с королевскими гербами, запряженная шестеркой породистых рысаков. Представители местной знати двинулись ей навстречу. Всадники, сопровождавшие карету, пропустили ее вперед. К ней тут же подошел паж, ведя под уздцы великолепного белого скакуна. Дверца кареты открылась, и вышел Генрих.

Король был высокий, темноглазый, темноволосый, с темными же усами и бородкой, изящный и статный. Он вскочил на подведенного коня и выступил навстречу местным дворянам. Грянула музыка, и, сохраняя максимальную торжественность, представители Реймса вручили королю ключи от города. Далее Генрих поехал медленным шагом, благородным полукивком-полупоклоном приветствуя радостно кричавшую толпу горожан.

Раздался грохот – то Реймс салютовал новому королю залпом многочисленных пушек.

За Генрихом в город въехали десятки карет и повозок, в которых сидели разряженные дамы. Клод Савойский указал на одну из них и тихо прошептал:

– Королева!

Франсуа жадно впился в нее взглядом. Лет двадцати восьми, те же волосы, золотистые в рыжину, как у Бланки и Анны, те же, чуть навыкате, серые глаза. Но, в отличие от лукавства его ветреной возлюбленной и доброты дочери, на лице Екатерины лежала печаль. Ее нельзя было назвать красавицей, но в ней чувствовалось какое-то строгое, почти чопорное достоинство, а взгляд светился умом и внутренней силой. Франсуа понял, что обмануть королеву будет нелегко.

Мимо церкви St-Pierre le Vieil и городской ратуши процессия направилась в Реймский собор, где кардинал Жан Лотарингский в праздничном облачении золотого цвета провел мессу для короля и придворных. После мессы его преосвященство обратился к Генриху с традиционной речью, поведав о первом короле франков Хлодвиге, о крестившем его святом Ремигии, о… Дальше Франсуа не слушал.

Он отыскал глазами Екатерину и любовался ею с тихой грустью. Она походила на его чудесную Бланку, вид королевы разбередил в его душе давно утихшую боль потери.

Только сейчас он обратил внимание на свободный покрой платья Екатерины, говоривший о том, что вскоре ей предстоит родить. «Что ж, тем лучше, дамы в таком положении обыкновенно более сентиментальны…»

Служба не затянулась, и на закате придворные дамы расселись по каретам, кавалеры вскочили на коней, и все отправились в Palais du Tau. Вечером Генрих давал прием для самых приближенных особ, каковой являлся и Клод Савойский. Договорившись о встрече с Франсуа утром, граф отправился к королю.

* * *

Хотя прием затянулся допоздна, на следующий день рано утром весь двор уже был на ногах. Генрих в сопровождении придворных отправился в пешую прогулку по городу. Вдоль улиц по-прежнему толпились горожане, непрерывно выкрикивающие слова приветствия, радости и покорности новому государю. Король, улыбаясь, шел под руку с красавицей в черно-белом атласном платье. Екатерина следовала чуть поодаль, опираясь на руку дородного седовласого господина.

Франсуа шагал рядом с Клодом Савойским, совсем недалеко от монаршей четы. Граф познакомил его с несколькими дамами, шедшими рядом, которым высокий темноволосый красавец сразу понравился. То одна, то другая брала его под руку и щебетала:

– Не правда ли, господин Легран, мадам сенешальша сегодня чудо как хороша?

– Страшно представить, сударь, какая власть теперь будет у этой дамы!

– Взгляните, какими глазами смотрит на Диану ее величество!

И в самом деле, в глазах королевы плескались боль и ревность. В этот же день Франсуа узнал, что Диана де Пуатье, шедшая сейчас рука об руку с государем, является его возлюбленной, что король не скрывает своей страсти и открыто пренебрегает супругой. Можно только догадываться, как страдает Екатерина!

Меж тем Генрих, поклонившись своей прекрасной спутнице, обернулся к жене и подал ей руку. Диана тут же отступила на шаг, не желая нарушать церемонию: шествие подходило к базилике Saint-Remi, куда монарх должен был зайти вместе с супругой.

В базилике король, как того требовала традиция, поклонился могиле святого Ремигия, полюбовался гобеленами с изображением сцен из его жизни и осмотрел ковчежек со Святой Стеклянницей. Этот сосуд, по преданию, содержал священный елей, которым более тысячи лет назад крестили короля Хлодвига. За последние несколько столетий ни одна коронация не обошлась без священного елея: по капельке его добавляли в миро при помазании нового короля.

 

Наконец процессия вышла из базилики. Пройдя сотню шагов, придворные увидели на площади и в саду перед церковью St-Martin шатры с накрытыми столами. Послышался радостный гул: день был жаркий, и все порядком устали.

Франсуа сидел на раскладном стуле между двумя дамами и лакомился пока еще редкими для Франции апельсинами, когда его подозвал Клод Савойский:

– Друг мой, королю вас представить раньше завтрашнего вечера я не смогу, но с удовольствием представлю ее величеству прямо здесь. Сейчас как раз удобный случай, взгляните.

Легран обернулся и увидел Екатерину, сидящую в тени деревьев в компании все того же седовласого господина. Их окружала дюжина придворных дам.

– Коннетабль де Монморанси, – пояснил граф, – муж моей сестры. Ждите здесь.

Это было так неожиданно, что у Франсуа душа ушла в пятки. Он видел, как Клод Савойский подошел к королеве и церемонно раскланялся:

– Сударыня, если что-то и может примирить меня с утратой моего дражайшего кузена, так это счастье видеть вас королевой.

Екатерина ему явно обрадовалась, заговорила с ним запросто и назвала дядюшкой.

Граф повернулся к коннетаблю:

– Дорогой брат!

Началась непринужденная беседа, и Франсуа было подумал, что о нем забыли, но в этот момент граф обернулся и махнул ему рукой. Стараясь, чтобы его походка не выглядела робкой, Франсуа приблизился.

– Дорогая племянница, – начал Клод Савойский, – позвольте представить вам моего дражайшего друга, без которого меня давно не было бы в живых, доктора Франсуа Леграна.

Королева с интересом взглянула на молодого человека, который скромно ей поклонился, и произнесла:

– Франция в большом долгу перед вами, мессир Легран, если наш дядюшка обязан вам жизнью.

Франсуа покраснел, чем вызвал улыбку королевы и радостный шепот придворных дам. Екатерина обратилась к графу:

– Поведайте же нам скорее эту историю.

Дамы тут же защебетали, мелодичными голосами повторяя ту же просьбу.

Надо отдать должное Клоду Савойскому: он как мог превознес заслуги Франсуа. Рассказал о страшной чуме в Эксе и о двух смелых врачевателях («это были мессир Легран с помощником»), пришедших на помощь городу. Не забыл граф рассказать и о собственной болезни, о том, как Франсуа его вылечил и как сам заразился. Дамы охали, ахали и к концу повествования были буквально влюблены в мужественного лекаря. Екатерина сказала с улыбкой:

– Благодарим вас, мессир Легран, мы очень вам обязаны. Мне и моему супругу было бы очень больно потерять дорогого дядюшку.

– А мне – дражайшего брата, – подхватил коннетабль.

 

Король поднялся из-за стола, все тут же вскочили, задвигались стулья, зашуршали платья. Генрих, предложив руку Диане, направился к королеве.

– Довольны ли вы обедом, сударыня? – галантно спросил он.

Екатерина не успела ответить, его величество повернул голову и увидел Клода Савойского.

– Наш дорогой дядюшка, – обрадовался король.

Граф преклонил колени.

– Полно, полно, ваше сиятельство, встаньте. Мы очень рады вас видеть. Как дела в Провансе? Пожалуйста, не пропадайте, нам очень хочется с вами поболтать.

Сказав это, он снова предложил руку Диане и прошествовал дальше. За ним двинулись Екатерина с коннетаблем и все придворные.

День закончился еще одной мессой в Реймском соборе.

* * *

Ранним утром воскресенья началась коронация. Еще никогда Франсуа не доводилось видеть столь грандиозного зрелища.

На рассвете король направился из Palais du Tau в Реймский собор. Перед ним шествовали музыканты, сотня гвардейцев, за ним – придворные и представители знати со всей Франции.

Клод Савойский, будучи родичем короля, имел право следовать в первых рядах. У Франсуа такого права, естественно, не было, но, в нарушение всех традиций, граф де Тенд держал его при себе неотлучно. Поэтому их обоих в числе самых близких придворных пропустили в центральный неф украшенного геральдическими гобеленами собора, где были расставлены кресла для знатных гостей. Они сели в третьем ряду, и Франсуа с удивлением обнаружил, что прямо перед ними расположилась королева, а в самом центре первого ряда – Диана де Пуатье. Какое унижение для Екатерины!

С их мест оба прекрасно видели всю церемонию. Впрочем, Франсуа не понял бы и малой части происходящего, если бы дамы, сидевшие по обе стороны от него, не взяли Леграна под свое покровительство, поясняя каждый шаг под звуки непрерывно читавшихся молитв.

– Вот идет настоятель Аббатства Святого Ремигия в окружении монахов и рыцарей, к его шее цепью прикован ларец со Святой Стеклянницей. Он клянется вернуть реликвию в базилику, – шептала дама слева.

– Короля готовятся помазать миром со священным елеем. Пока Стеклянницу держит Луи де Бурбон-Вандом, епископ Ланский, – вторила ей дама справа.

– Сейчас его величество развязывает шнуровку туники, чтобы обнажить грудь и плечи.

– Смотрите, самый главный момент: Шарль де Гиз, архиепископ Реймский, проводит обряд помазания.

– Помазанного короля облачают в тунику и далматику. Вот Одет де Шалиньи, епископ Бове, подносит королевскую мантию.

– Клод де Лонги де Живри, Лангрский епископ, вручает скипетр, Роберт Ленонкур, епископ Шалона, – королевское кольцо, а епископ Нуайона – как бишь его зовут? – кажется, Иоанн Ангес, несет королевскую перевязь.

– Вот пошли светские пэры, высшая знать. Смотрите, вручают корону, золотые шпоры, королевский меч. Считается, что это легендарный Жуайёз, принадлежавший Карлу Великому. Представьте, сударь, молва утверждает, что клинок этого меча – то самое копье, которым пронзили распятого Христа.

– А это геральдические знамена и боевой штандарт, их тоже вручают королю пэры.

– Его величество произносит клятву, обещая уважать церковь и граждан, обеспечивать общественное спокойствие, бороться с еретиками, быть беспристрастным и справедливым судьей для своих подданных.

– Вот архиепископ ведет короля к помосту, видите? Там установлен трон для его величества. Сейчас все пэры по очереди будут приносить вассальную присягу – оммаж.

Действительно, пэры один за другим подошли к королю, поклявшись ему в верности. Клятва неизменно заканчивалась словами: «Да здравствует король на все времена».

Грянули фанфары, присутствующие вскочили со своих мест и бурно приветствовали нового монарха. Служители открыли двери собора, и король, покинув помост, торжественно пошел к выходу в сопровождении духовенства. Пэры, а затем и все гости последовали за ним. Грянул гимн «Тебя, Бога, хвалим», его подхватила публика на площади перед собором, и у Франсуа мурашки побежали по телу, настолько грандиозным и торжественным было происходящее. Его величество предстал перед подданными во всем королевском блеске – в белой с золотом далматике с широкими рукавами, синей, расшитой геральдическими лилиями, мантии, в золотой короне и со скипетром, усыпанным драгоценными камнями. Люди на площади с благоговением опустились на колени.

* * *

Вечером в Palais du Tau был устроен роскошный прием. Франсуа ждал его с особым нетерпением – на этом балу Клод Савойский обещал представить его королю. Но был у Леграна и собственный план: именно сегодня он намеревался «открыться» Екатерине. Для этого он надел поверх пояса купленный заранее кошель из красного бархата на золотого цвета витом подвесе и наполнил его монетами. Туда же он положил кольцо Ла Туров, подаренный сеньором Джованни веер и миниатюрный нож.

В семь часов вечера придворные уже толпились в главной зале архиепископского дворца в ожидании короля. Казалось, ничто не может быть великолепнее. Дамы в шелковых и парчовых нарядах, кавалеры в бархатных камзолах, лакеи в красной униформе, разговоры, смех, шепот… Некоторые стояли группами, другие ходили по всей зале, непрерывно раскланиваясь то с одним, то с другим.

Когда Клод Савойский в сопровождении Франсуа вошел в залу, к нему тут же подошел невысокий господин и увлек в дальний конец залы. Граф извинился и отошел. Франсуа, практически впервые оставшись один, было растерялся, но от ближайшего кружка отделилась дама в роскошном розовом платье и подплыла к нему с лукавой улыбкой. Франсуа узнал в ней одну из фрейлин королевы, с которой он познакомился на вчерашней прогулке.

– Здравствуйте, господин Легран, вы меня не помните? Я – Изабель де Шаль.

Франсуа поклонился самым учтивым образом и с притворным ужасом произнес:

– Чем я имел несчастье настолько прогневить вас, сударыня, что вы меня так обижаете? Забыть вас? Да как такое возможно?!

Красотка рассмеялась, комплимент пришелся ей по душе. Опираясь на руку Франсуа, она заскользила по зале, увлекая его за собой. Она подходила то к одной группе придворных, то к другой, знакомя молодого человека со всеми подряд, да так активно, что через четверть часа у него закружилась голова и он уже не мог запомнить ни одного имени. Но Франсуа понимал, насколько важно для него знакомство с двором, поэтому послушно раскланивался с новыми знакомыми и чинно отвечал на их вопросы. Через полчаса о «великолепном докторе Легране», как представляла его мадемуазель де Шаль, знала уже добрая половина присутствующих.

Они обошли уже семь или восемь групп придворных, когда из толпы вынырнул Клод Савойский.

– Сударыня, – поклонился он Изабель.

– Ах, ваше сиятельство, – защебетала та, – как я рада, что вы приехали. Как вы поживаете там, у моря? И где мадам Франсуаза? Неужто вы не взяли ее с собой?

– Увы, мадемуазель, пока ей ездить не сподручно, – ответил граф, намекая на беременность супруги. – Вы не рассердитесь, если я осмелюсь похитить у вас мессира доктора?

Изабель захихикала:

– Ну раз вы так просите, граф. Кланяйтесь ее сиятельству.

 

Граф увлек Франсуа к окну.

– Дорогой друг, сегодня я, как и обещал, представлю вас королю. Мне удалось добиться, чтобы король пожаловал вам дворянство. Нет-нет, не благодарите, это лишь малая часть того, что я обязан для вас сделать в благодарность за ваше самопожертвование.

Молодой человек не успел ответить, зазвучали фанфары, и дверь со стороны королевских покоев отворилась. Вошел сияющий Генрих рука об руку с Екатериной, за ними следовали Диана и еще несколько придворных.

 

Король восседал на специально установленном на возвышении троне, а к нему вереницей подходили герцоги, графы, маркизы, представляя сыновей, жен, родичей и друзей. Генрих со всеми говорил ласково и осыпал подданных милостями. Екатерина в парчовом сиреневом платье сидела чуть в стороне в удобных креслах.

Король, заметив графа, подозвал его взмахом руки:

– Ну что же вы, дорогой дядюшка, в стороне стоите? Или я не знаю, что у вас для меня сюрприз припасен? Кого вы там приготовили, показывайте, – засмеялся он.

Его сиятельство шагнул к нему и торжественно произнес:

– Сир, представляю вам спасителя Прованса и вашего покорного слуги, доктора Франсуа Леграна. Он избавил Экс, Марсель, да и всю провинцию от черного мора, сохранив жизни сотен ваших подданных, в том числе и мою.

Граф отошел в сторону, пропуская вперед Франсуа. Тот шагнул к трону и преклонил колени перед государем.

– Излечили мор, сударь? И вас не сожгла Святая инквизиция? – удивленно воскликнул король и, довольный своей шуткой, рассмеялся.

Зала тут же наполнилась хохотом придворных.

– Они пытались, сир, – совершенно серьезно ответил Клод Савойский, – мне пришлось дать посланникам Святейшего папы Павла письменные гарантии королевского наместника.

Франсуа поднял голову и с изумлением взглянул на графа. «Так, значит, Нострдам был прав, и инквизиция действительно проявила к нам интерес!»

– То есть он спас вас, а вы спасли его? Славно! – продолжал веселиться Генрих. – Вставайте, мессир доктор, вставайте. Право, ваши заслуги перед нами не меньше, чем у многих наших маркизов да виконтов. А посему для вас уже подготовлена грамота на дворянство, осталось лишь вписать имя. Где вы родились?

– В Оверни, сир, – соврал Франсуа, стараясь выглядеть как можно спокойнее.

– Мессир де Овернь – это чересчур, – расхохотался король, – вас, пожалуй, сочтут мужем королевы. А в каком местечке вы изволили родиться?

– Я воспитывался в деревне Романьяк, сир, – уклончиво ответил молодой человек.

– Отлично! Значит, будете вписаны в грамоту как мессир де Романьяк.

Король энергично кивнул, и Франсуа понял, что пришла пора удалиться. Он отошел в сторону, рассеянно отвечая на поздравления придворных. «Дворянин! Я дворянин! И это только начало!»

 

Прием продолжался. Франсуа издали наблюдал за Екатериной, выжидая удобного момента. В зале было жарко, огромные окна в пол открыли настежь, но это не спасало от духоты. Королева сидела в окружении придворных дам и нескольких кавалеров, то болтая с ними, то наблюдая за представлением королю.

Решив, что время пришло, Франсуа достал свой миниатюрный ножик и незаметно прорезал им дыру в кошеле. Встряхнув кошель, чтобы монеты не выпали раньше времени, он направился к королеве с зажатым в руке кольцом. Сделав вид, что просто идет мимо, он низко поклонился Екатерине. Она тут же подозвала его к себе.

– Ваше величество, – еще раз поклонился Франсуа, приблизившись.

– Поздравляю вас, мессир де Романьяк, – улыбнулась королева. – Я рада, что мой супруг жаловал вам дворянство, вы в самом деле заслужили это.

– Его величество слишком щедр, сударыня, но я приложу все усилия, чтобы оправдать эту честь.

– Не сомневаюсь, сударь, – кивнула королева.

Повернувшись к кавалеру, сидящему справа, она добавила утомленно:

– Уже девятый час, а жара все не спадает.

Тот тут же вскочил:

– Позвольте принести вам вишневый нектар, ваше величество.

– Да, пожалуй.

«Пора!» Стараясь выглядеть смущенным, Франсуа заговорил:

– Не знаю, смею ли я… ваше величество… но, возможно, вам будет угодно взглянуть…

Екатерина заинтересованно подняла брови:

– Что такое?

– Сущая безделица, сударыня. – Франсуа попытался вынуть веер из кошеля. Кольцо Ла Туров он по-прежнему сжимал в руке. Веер был довольно большой, и вытащить его было непросто. Но в этом-то и заключалась хитрость. Франсуа резко дернул веер, несколько монет через прорезанную заранее дыру выпало из кошеля, в то же мгновение он разжал руку и перстень полетел на пол вместе с монетами. Изобразив крайнее смущение, он взглянул на Екатерину и понял, что герб на перстне она заметила. Франсуа тут же поднял его, собрал монеты и, засовывая их в кошель, пробормотал:

– Прошу прощения, мой кошель прохудился.

Еще раз поклонившись, он вручил веер Екатерине.

– Сударыня, окажите честь скромному лекарю, приняв из его рук эту безделушку. Это опахало, ваше величество, я привез из Генуи, их лишь недавно стали делать тамошние умельцы. Оно защитит ваше величество от духоты. Благоволите поставить вот так вашу руку… да, именно так… когда оно вам не нужно, его можно повесить на запястье.

Сказав это, Франсуа в который раз поклонился и отошел в сторону.

Веер из фиолетового шелка с аметистом, инкрустированным в ручку, дивно подходил к сиреневому платью королевы. Она благосклонно приняла подарок и некоторое время сидела, обмахиваясь. Дамы принялись шумно восхищаться диковинкой. Вдруг Франсуа почувствовал чей-то взгляд, он буквально жег его затылок. Обернувшись, он встретился глазами с госпожой де Пуатье, которая смотрела на него гневным взором. Не успев провести при дворе и пары дней, он умудрился нажить себе грозного врага.

 

Прием подходил к концу, когда Франсуа окликнул упитанный пожилой господин:

– Мессир де Романьяк?

– Эмм… да… – от неожиданности Франсуа забыл свое новое имя.

– Вас просит к себе королева.

Екатерина стояла у застекленной двери, вокруг нее, как обычно, толпились придворные дамы. Увидев Франсуа, она повелительно махнула рукой, приказывая следовать за собой. Дамы устремились было следом, но она жестом остановила их и вышла в сад. Франсуа несмело шагнул за ней.

– Не желаете ли прогуляться, де Романьяк?

– Почту за великое счастье, сударыня.

Некоторое время они молча шли рядом по аллеям архиепископского сада, потом королева требовательно спросила:

– Что это значит, мессир?

Конечно, Франсуа отлично понял, о чем идет речь, но попробовал изобразить растерянность:

– Простите, сударыня, я не совсем…

– Если вы не будете откровенны, мы не сможем понять друг друга, – оборвала его Екатерина. – Вам придется объяснить, откуда у вас перстень рода де Ла Тур.

– Ваше величество, – осторожно начал Франсуа, – я ни в чем не солгал. Я действительно родился в Оверни и жил в Романьяке до одиннадцати лет, в крестьянской семье.

Королева удивленно подняла брови:

– Вы не похожи на крестьянина. У вас манеры аристократа.

– Вы совершенно правы, мадам. Был в моей жизни эпизод, о котором мне не очень приятно вспоминать, тогда-то мне и пришлось научиться хорошим манерам.

– Оставим это пока, – властно перебила Екатерина. – Продолжайте.

– Родители, особенно мать, обращались со мной плохо и не скрывали, что я подкидыш. Несколько раз к нам в дом приходил какой-то солидный господин и платил моей матери, я сам это видел. А однажды он повел меня гулять в лес, мы долго шли, а потом выбрались к дороге, где стояла карета. На ее дверце был тот же самый герб. В карете сидела дама, она осыпала меня поцелуями, плакала. Потом подарила мне какие-то игрушки, много, и вот этот самый перстень. Велела никому его не показывать. Это кольцо я сохранил, его-то вы и видели.

– Когда это было?

– Не могу сказать уверенно, сударыня, я был тогда совсем мал. Году в двадцать третьем – двадцать четвертом.

– А сколько вам сейчас?

Франсуа было ровно тридцать, но, придерживаясь биографии Бланки, он ответил:

– Двадцать семь.

– И что же, эта дама приезжала лишь однажды?

– Да, ваше величество. Думаю, вскоре после нашей встречи она умерла.

– Почему?

– Моя мать поначалу относилась ко мне весьма сносно, но потом что-то явно произошло, и она меня возненавидела. Поэтому когда я подрос, то сделал вывод, что моя настоящая мать умерла и перестала платить за меня.

Немного помолчав, королева задала очередной вопрос:

– Что было дальше?

– Когда мне было одиннадцать, я сбежал, сударыня. Долго скитался, добрался до Генуи, переменил фамилию на Легран и нанялся юнгой на торговое судно.

Франсуа бегло описал дальнейшие события. Было видно, что Екатерина заинтересовалась рассказом и несколько оттаяла.

– И что же, вы никогда не пытались разгадать тайну своего рождения?

Он затаил дыхание. Конечно, королева уже сделала какие-то выводы, но от его ответа сейчас многое зависит. «Господи, помоги мне!» Помолчав, он вздохнул:

– Пока я был ребенком, я, конечно, ничего не понимал. Потом, когда вырос, я думал об этом, сопоставлял известные мне факты с детскими воспоминаниями… Все дамы рода де Ла Тур к моменту моей встречи с матерью уже умерли, кроме одной – Анны, графини Оверни.

– Вы считаете, что она и есть ваша мать?

Франсуа развел руками:

– По-другому не получается, мадам.

Но в Екатерине все еще чувствовалось сомнение. Франсуа шел ни жив ни мертв. Он поставил на карту все, и если обман раскроется, не сносить ему головы.

– Как звали крестьян, которые вас усыновили?

«О господи! А если она захочет проверить?!»

– Дюваль, сударыня, Мария и Жером Дюваль.

– Что ж, – вздохнула королева, – возможно, вас действительно следовало бы называть граф д’Овернь.

– Ваше величество, дворянства, которое мне пожаловал сегодня ваш добрейший супруг, право же, хватит, – улыбнулся Франсуа. – А имя графа д’Овернь пусть носит тот, кто его носит, я не претендую.

– А вы знаете, кто сейчас его носит?

– Нет, сударыня, – солгал Франсуа. Конечно, он прекрасно знал, что Овернь принадлежит Екатерине.

Королева ненадолго задумалась и, словно решившись на что-то, кивнула:

– Хорошо, мы обсудим это позже. А сейчас позвольте мне надеяться, что вы не откажетесь остаться на службе при нашем дворе.

«Поверила!»

* * *

Через две недели король со своей свитой торжественно въехал в Париж через ворота Сен-Дени. Город устроил ему грандиозный Joyeuse entrée – «Радостный въезд». Так называлась церемония первого после коронации въезда монарха в столицу. После торжественной встречи кортеж направился к Лувру.

Горожане ликовали и закидывали процессию цветами. Франсуа, верхом на коне, купленном в Реймсе, гордо смотрел сверху вниз на толпу: ему казалось, что отблеск славы Генриха падает и на него, что в том числе и ему адресованы восторженные крики парижан. Романьяк радостно оглядывался вокруг, примечая знакомые улицы, церкви, дома, и сердце его наполнялось блаженством. Он вернулся домой, и не жалким перчаточником, а придворным величайшего в мире короля!

Несколькими днями ранее он тепло простился со своим покровителем и теперь предвкушал большие перемены.

 

Перемены действительно случились. Король по ходатайству графа зачислил Франсуа в штат гран-церемониймейстера. Заложив сапфир, подаренный Клодом Савойским, молодой человек снял квартиру на улице Святого Тома, прямо напротив Лувра, и заказал у лучшего портного десяток костюмов.

По долгу службы Франсуа, участвовавшему в организации различных приемов и балов, приходилось видеть и короля, и королеву, но лишь издали. Ни Генрих, ни Екатерина, казалось, не обращали на него ни малейшего внимания.

Время шло, и спесь Франсуа пошла на убыль. Он не понимал, поверила ли королева его истории, и терзался сомнениями. Если нет, то вряд ли он мог бы оставаться при дворе, а если все же его рассказ показался Екатерине правдивым, то почему она никак не дала этого понять? А может, она послала кого-нибудь в Романьяк? Конечно, Дювали умерли, но соседи наверняка помнят Бланку. О господи! Даже представить страшно, чем грозит такая проверка. Возможно, королева уже узнала, что он солгал, и теперь решает, как его наказать? Франсуа извелся, пытаясь угадать, что его ждет, и уже почти жалел о своей авантюре.

* * *

В первую же неделю своего пребывания в Париже Франсуа отправился на улицу Сен-Поль: ему очень хотелось хоть краем глаза посмотреть на Женевьеву. Он специально выбрал раннее утро, когда она ходила к мессе. Еще издали Франсуа заметил, что на двери нет вывески перчаточной лавки. «Странно…» Он подошел к находящейся напротив оружейной мастерской и, делая вид, что разглядывает разложенные на столе шпаги, принялся наблюдать за домом Женевьевы. Прошло довольно много времени, но из заветной двери так никто и не вышел. Поколебавшись, Франсуа направился к дому.

На стук молотка дверь открыл пожилой, но все еще статный господин. Франсуа тотчас же узнал его: «Филипп! Как он постарел! Сколько ему, пятьдесят пять? Я был бы сейчас такой же седой…»

– Сударь, меня зовут де Романьяк, – поклонился Франсуа. – Я недавно в Париже и подыскиваю себе жилье. Этот дом мне показался весьма подходящим, и я рискнул побеспокоить вас, чтобы спросить – не планируете ли вы его продавать?

– Прошу вас, проходите, – ответил тот, распахивая дверь пошире. – Мое имя Филипп де Леруа. Не желаете ли присесть?

– Благодарю, – улыбнулся Франсуа, исподволь оглядываясь. Как хорошо помнил он эти комнаты! «Да, но где же Женевьева?»

– Видите ли, мессир де Романьяк, я живу в этом доме много лет. Меня здесь все устраивает, и продавать его нужды нет.

– Возможно, не стоит принимать столь поспешного решения? Подумайте, посоветуйтесь… с вашей супругой. Я мог бы дать весьма приличную цену.

– Увы… я вдовец. Дело в том, что этот дом принадлежал моей жене. Она умерла, а это все, – Филипп обвел руками комнату, – память о ней. Вот почему я даже помыслить не могу о том, чтобы продавать дом.

Франсуа узнал все, что хотел. Пробормотав извинения, он встал и быстро вышел. Значит, Женевьева умерла! Он не чувствовал боли, лишь какую-то странную растерянность. Еще один близкий человек покинул его навсегда. Две дочери, сын, а теперь вот и жена… Что же осталось у того, кто был когда-то Рене Леграном? Пожалуй, только воспоминания о них, и еще Филипп, преданный друг детства. Франсуа взволновала встреча с ним, и теперь, вспоминая прошлое, он не мог понять, за что рассердился на Филиппа – настолько, что сбежал из дома? Франсуа почувствовал себя виноватым за эту беспричинную злость.

А Филипп, стоя в дверях, смотрел ему вслед и грустно улыбался. «Так вот каким вы стали, Франсуа, – думал он. – Как жаль, что Женевьева не дожила до этого дня».

* * *

Екатерина чувствовала себя бесконечно одинокой. Лишившись в младенчестве родителей, она росла на попечении родственников и двенадцати лет от роду была просватана за среднего сына короля Франциска I. О браке с его величеством договорился ее дядя, папа Климент VII, который пообещал за Екатериной огромное приданое деньгами и землями, включавшими несколько крупных городов. Однако вскоре после свадьбы папа умер, а его преемник отказался выплачивать приданое юной принцессы. Это сразу сделало Екатерину, и так не слишком тепло принятую при французском дворе, практически парией. Над ней открыто насмехались, называя купчихой – ведь род Медичи был отнюдь не королевский. Речь зашла даже о разводе, но неожиданно за невестку вступился сам король. Ему нравилась эта рыжеволосая девчушка с серыми выразительными глазами, он чувствовал в ней родственную душу.

Со дня своей свадьбы юная Екатерина знала, что у нее есть соперница. В сердце ее супруга безраздельно царствовала Диана де Пуатье, вдова Великого сенешаля Нормандии графа де Молеврие. Граф был намного старше своей красавицы-жены и давно умер, тем не менее Диана до сих пор носила одежду только белого и черного цветов в знак траура по супругу. Екатерина не верила в любовь Дианы к почившему старику-мужу и втайне презирала ее за этот показной траур. Генрих же видел в нем признак верности и целомудрия своей дамы сердца и частенько сам одевался в цвета Дианы.

Если при жизни короля Франциска у Екатерины еще была надежда, что отношения Дианы и Генриха вполне невинны, что Диана, которая была почти на двадцать лет старше своего рыцаря, является лишь мудрой наставницей для него, то сейчас эта надежда рухнула. Франциск умер, и Генрих, став королем, уже не скрывал любовной связи с фавориткой. Екатерина с горечью наблюдала, как с каждым днем Диана приобретает все большее влияние и в сердце его величества, и во Франции. Король осыпал фаворитку бриллиантами, одаривал замками, более того, часть налогов теперь собиралась в пользу Великой сенешальши. Каждый день Генрих проводил с Дианой по много часов, и даже время, когда надлежало идти в спальню королевы для выполнения супружеского долга – мыслимо ли?! – теперь указывала фаворитка. Роптать Екатерина не смела: ведь не она, а Диана теперь была подлинной королевой Франции. Несчастной, униженной флорентийке некому было даже пожаловаться на свою горькую судьбу – ни близких друзей, ни родственников при французском дворе у нее не было.

Известие о том, что Франсуа де Романьяк – сын Анны де Ла Тур, то есть ее, Екатерины, кузен, буквально окрылило королеву. Как она желала, чтоб это оказалось правдой! Франсуа показался ей весьма приятным, и, будь он в самом деле ее родичем, они могли бы стать близкими друзьями. Несколько ее двоюродных братьев служили королю Франции. Она росла вместе с ними и очень их любила, но все они были военными и в Париже почти не появлялись. Другое дело Франсуа… Но может ли она доверять истории о внебрачном сыне своей тетки? Чтобы проверить это, королева, еще будучи в Реймсе, велела одному из немногочисленных доверенных лиц, флорентийцу Антонио де Гонди, организовать поездку в Овернь, дабы все разузнать достоверно.

 

Пасмурным октябрьским днем 1547 года в покои королевы, где она в окружении фрейлин сидела за вышиванием, вошел мажордом Луиджи Аламанни. Этот знатный итальянец, образованнейший человек, поэт и философ, когда-то участвовал в заговоре против будущего папы Климента VII, а когда заговор был раскрыт, бежал во Францию и поступил на службу к королю. Последние три года сеньор Аламанни исполнял обязанности мажордома Екатерины, а она, видя преданность итальянца, просила, чтобы он все время находился рядом.

– Ваше величество, – объявил он с поклоном, – пришел сеньор де Гонди. Просит принять по важному делу.

Екатерина кивнула, и через минуту мажордом ввел невысокого полного господина, одетого на итальянский манер. Отвесив глубокий поклон, он приблизился и сказал по-итальянски:

– Ваше величество, мой посланник вернулся.

Королева жестом приказала фрейлинам выйти и, скрывая нетерпение, обратилась к флорентийцу:

– Рада вас видеть, сеньор Гонди. Рассказывайте.

– Сударыня, мне стало известно, что южнее Монферрана, в Лимэни, действительно есть деревушка Романьяк. Мои люди побывали там и провели необходимые расспросы. Интересующее вас семейство в самом деле проживало там, но и Мария, и Жером Дюваль уже умерли.

– И что же?

– Аккуратно расспрашивая соседей, мой посланник выяснил, что у четы Дюваль было двое детей, причем старший из них – не родной. Старуха Дюваль была женщиной крутого нрава и с ним обращалась неласково. Где-то пятнадцать-двадцать лет назад этот ребенок исчез.

Королева не смогла скрыть вздоха облегчения:

– Похоже, все совпадает.

– Да, сударыня, – ответил флорентиец, помедлив.

Екатерина внимательно посмотрела на собеседника:

– Вас что-то смущает, сеньор?

– Странно то, ваше величество, что мы не смогли узнать пол этого ребенка. Пятеро опрошенных утверждают, что это была девочка, четверо не менее уверенно заявляют, что мальчик.

 

Для Екатерины услышанное от сеньора Гонди стало полным подтверждением истинности рассказа Франсуа. А что до пола… Она была умна и понимала, как ненадежны могут быть свидетельства, особенно по прошествии стольких лет. Главное, что незаконнорожденный ребенок определенно был, он в самом деле воспитывался в той деревне и в той семье, которые указал Франсуа. А о том, кем в действительности был этот подкидыш, красноречиво говорит перстень с гербом Ла Туров.

«Благодарю тебя, Господи, за столь щедрый дар!»

 

Несколькими днями позже Франсуа был вызван к ее величеству. С замиранием сердца вошел он в покои королевы, не зная, чего ожидать от судьбы.

Екатерина, привычным взмахом руки удалив придворных дам, сразу приступила к сути:

– Мессир де Романьяк, некоторое время назад вы изволили поведать мне историю своего происхождения. Я предприняла меры для ее проверки.

Франсуа похолодел.

– Хочу повиниться: ваша история оказалась правдой, а мои сомнения – вздором. И теперь я раскрываю вам свои объятия, дражайший брат.

Недоумению молодого человека не было предела. Это что, шутка? Кто мог подтвердить его «правдивость»? Неужто в деревне забыли, что подкидышем была Бланка?

По-своему истолковав его растерянность, королева засмеялась:

– Как, любезный Романьяк, вы не знали, что я тоже из Ла Туров? Моя мать приходится родной сестрой вашей, а Жан Ла Тур-д’Овернь – наш общий дед.

Все еще изумленный таким поворотом событий, Франсуа сумел лишь развести руками:

– Ваше величество…

Екатерина, считавшая себя способной чувствовать фальшь, была несказанно рада его искреннему удивлению. Всё это правда, ни малейших сомнений! Более того, в действиях Франсуа не было корысти или тайного умысла, он вынужденно рассказал ей свою историю по ее же требованию. Как хорошо!

Франсуа торжествовал. Его обман удался! Не зря он рискнул и затеял столь смелую авантюру. Теперь он – брат королевы! «Что ж, начало положено, – радостно думал он, – но главное еще впереди».

По распоряжению Екатерины он был переведен в ее штат и теперь фактически выполнял обязанности ее личного секретаря. Через несколько дней после своего назначения Франсуа вслед за всем двором переехал в Фонтенбло. Здесь в середине ноября королева благополучно разрешилась девочкой, которую назвали Клод. Малышка была третьим ребенком Екатерины и Генриха, кроме нее у них была еще одна дочь, Елизавета, и старший сын – трехлетний наследник престола Франциск.

Едва оправившись после родов, королева призвала к себе нового секретаря. Ежедневно по много часов она диктовала ему письма.

Во Франции разгоралось нешуточное противостояние между католиками и гугенотами, и король Генрих, как ранее его отец, прилагал немалые усилия для подавления реформаторства в стране, всячески преследуя протестантов. Но те не сдавались, более того, многие знатные особы перешли на сторону гугенотов, и такое противостояние грозило королевству едва ли не расколом.

Екатерина как могла помогала супругу в деле сохранения католической веры. Еженедельно Франсуа писал под ее диктовку десятки писем, которые затем разлетались в разные уголки Европы. Королева просила, убеждала, уговаривала, обещала и даже грозила – все для того, чтобы привлечь на сторону Святого престола и своего супруга как можно больше сторонников в борьбе с реформаторством.

* * *

Весть о внезапно появившемся родиче королевы быстро облетела весь двор, он стал популярен, и вскоре «за заслуги перед Францией и по случаю рождения дочери нашей Клод» король пожаловал ему титул шевалье. Несколько раз случалось, что на торжественных приемах король заговаривал с ним, причем весьма милостиво, а для королевы Франсуа со временем стал поверенным в ее душевных делах.

А вот Диана де Пуатье его практически игнорировала. После истории с веером она подумывала, как наказать нахала – ведь нельзя же, в самом деле, позволить, чтобы хоть один человек при дворе не оказывал ей должного почтения! – как вдруг прошел слух, что Романьяк приходится кузеном королеве. И Диана сочла за благо оставить Франсуа в покое, но с той поры неизменно демонстрировала ему свое пренебрежение.

Для шевалье де Романьяка большой неожиданностью стали постоянные переезды королевского двора. Его величество жил то в Лувре, то в замке Турнель, расположенном на Королевской площади Парижа, то в Мадридском замке в Булонском лесу, то в замке Сен-Жермен-ан-Лэ в двадцати лье от столицы, то в Фонтенбло, то в Блуа. А вместе с королем из замка в замок постоянно перемещался его многотысячный двор. Около пятнадцати тысяч лошадей тащили кареты с людьми и повозки с мебелью, коврами, посудой, бельем, холщовыми палатками и прочей утварью. Передвигались медленно, останавливаясь на ночлег в аббатствах и на постоялых дворах. Для тех, кому не хватало места внутри зданий, ставили палатки прямо на улице. Хотя Франсуа и был большим охотником до путешествий, такая кочевая жизнь его весьма утомляла.

Куда бы они ни приезжали, королева неизменно приказывала разместить его поблизости, чтобы «любезный брат» мог всегда быть при ней, исполняя обязанности секретаря, а более – советника во многих ее делах.

День ото дня наблюдая, какие унижения выпадают на ее долю и как стойко она их переносит, он преисполнялся к ней все большим сочувствием и уважением. Екатерина чувствовала это и отвечала Франсуа полным доверием. Она с горечью рассказывала, как влияние Дианы распространяется все сильнее и сильнее, как она получила в дар от Генриха все драгоценности и владения поверженной герцогини д’Этамп, возлюбленной короля Франциска, да еще выпросила в придачу лучший замок Франции – Шенонсо. Вскоре влюбленный король подарил Диане герцогство Валентинуа, тем самым в очередной раз унизив Екатерину.

 

Франсуа постепенно обживался при дворе. Он познакомился со всеми влиятельными людьми и научился отличать тех, кто имел реальную силу, от так называемых «герцогов на день». Он узнал, что в королевстве заправляет не сам Генрих, а группа из нескольких вельмож, которым король особенно доверял: коннетабль Анн де Монморанси, братья Франсуа и Шарль де Гизы, маршал де Сент-Андре и, конечно, Диана де Пуатье, Великая сенешальша.

Барон де Монморанси, сподвижник и близкий друг короля Франциска, теперь стал одним из ближайших советников Генриха. Ему уже минуло пятьдесят пять, он был опытным царедворцем, однако при этом умудрялся оставаться порядочным человеком.

Шарлю де Гизу, только что получившему кардинальский сан, было всего двадцать три, но он, как и его старший брат Франсуа, имел огромное влияние на короля. Семейство Гизов, одно из самых могущественных в стране, яростно отстаивало приверженность Франции католицизму.

Ну а Жак Д’Альбон, сеньор де Сент-Андре, был миньоном [16] монарха и другом его детства. Едва Франциск испустил дух, как Генрих возвел де Сент-Андре в чин маршала и назначил его губернатором Лиона.

Но главную роль в Королевском совете играла всемогущая любовница Генриха, Диана де Пуатье.

* * *

Двор видел, что шевалье де Романьяк пользуется доверием королевы, и вскоре к нему стали обращаться с различными просьбами. Одним из первых просителей был виконт де Буланжери. На одном из приемов он подошел к Франсуа, взял его под руку и задушевно сообщил:

– Мой дорогой шевалье, как я рад, что у королевы появился столь преданный друг, как вы!

– Благодарю, виконт.

– Я считаю очень важным, чтобы ее величество окружали надежные люди. Не правда ли, она этого заслуживает?

– О да!

– Моя дочь, дорогой де Романьяк, давно мечтает служить королеве, – промурлыкал де Буланжери. – Если бы вы замолвили за нее словечко… Моя Анна так хочет стать фрейлиной!

Франсуа, поразмыслив, кивнул:

– Я попробую.

 

В штат королевы входили восемьдесят фрейлин. В большинстве своем француженки, они все как на подбор были молоды, красивы и принадлежали к лучшим семействам королевства. Все они были прекрасны, но одна, белокурая красавица по имени Луиза де ля Беродьер дю Руэ, особенно привлекала Франсуа. Очаровательная нимфа, которой едва исполнилось восемнадцать, была умна, образованна и манеры имела самые изысканные. Шевалье был пленен ею, но, считая пока свое положение недостаточно устойчивым, предпочитал помалкивать о чувствах.

Устроить просьбу виконта оказалось несложно. Через две недели Анна де Буланжери была назначена фрейлиной ее величества.

* * *

– Что у нас еще осталось? – устало спросила Екатерина, продиктовав дюжину писем. – Ах да, послание от герцога Феррарского. Придется еще поработать, дорогой брат, ответ не терпит отлагательства. Быть может, нам удастся убедить герцога не выдавать Анну за этого интригана.

Дочь герцога Феррарского, Анна д’Эсте, приходилась двоюродной сестрой Генриху. Семейство Гизов и Диана де Пуатье пытались получить согласие короля на брак его кузины с Франсуа де Гизом. Екатерина же, опасаясь все возрастающего влияния Гизов, вступила в переписку с герцогом Феррарским, чтобы не допустить этого брака.

– Прочитайте мне его письмо, – попросила королева.

Франсуа выдвинул ящичек, в котором лежало послание герцога. Он был пуст. Шевалье просмотрел все свитки, перетряхнул все бумаги – безрезультатно.

– Интересно, – нахмурилась Екатерина. – Вы точно помните, что оно было здесь?

– Конечно, мадам, – кивнул Франсуа. – Письмо пришло вчера, и я положил его в этот ящик.

– А теперь его нет, и у меня связаны руки. Выкрав его, похититель лишил меня возможности повлиять на решение герцога. Проклятая Диана! Ну ничего, когда-нибудь мы поквитаемся.

Вскоре король дал согласие на брак своей кузины Анны д’Эсте с Франсуа де Гизом.

* * *

В канун лета 1549 года Франсуа занемог. Болезнь была тем более не ко времени, что на 10 июня в Сен-Дени было назначено торжество коронации Екатерины. Несмотря на важность этого события, шевалье вынужден был остаться в замке Турнель, куда двор планировал вернуться после церемонии.

Через неделю после коронации монаршая чета торжественно вернулась в Париж, проехав под специально возведенной грандиозной триумфальной аркой, поддерживаемой колоссами. Залпы пушек, звуки фанфар, ликующие крики горожан – радости столицы не было конца…

– Дражайший брат мой, как я рада, что вас там не было! – со слезами говорила Екатерина на следующий день. – Какое это было унижение!

– Сударыня, умоляю, не печальтесь так.

– Мой обожаемый супруг не придумал ничего лучшего, как назначить Диану одной из четырех сопровождающих меня на коронации принцесс королевской крови. Подумайте только! И потом… потом…

Губы ее дрожали, Франсуа видел, как трудно ей говорить.

– Ваше величество, умоляю, – бормотал он.

Екатерина взяла себя в руки и твердо продолжила:

– Как вы знаете, в ходе коронации наступает момент, когда главный распорядитель должен возложить корону к моим ногам. Этим распорядителем была маркиза де Майенн, дочь нашей блудницы. И она, сняв корону с моей головы… вместо того, чтобы… возложила ее к ногам своей мамаши!

Склонив голову, Франсуа с болью слушал эти слова. «За что бедняжке все эти унижения? Кончатся ли они когда-нибудь?»

– Ей пятьдесят, а Генрих не может отвести от нее глаз, – продолжала Екатерина. – Да и немудрено, она свежа, как весенняя роза. Видимо, золотой эликсир и правда работает…

– Золотой эликсир, мадам?

– Жиль Гофре, ее алхимик… Ходят слухи, что он знает рецепт специального настоя на золоте, готовит его и продает блуднице. Она пьет этот эликсир и день ото дня лишь хорошеет.

Глаза королевы сверкнули недобрым блеском: «Пора вводить любезного брата в наш мир».

– Убейте его!

– Мадам? – оторопел Франсуа.

– Ну не лично, конечно. Поручите это сеньору Турселло, он справится. Через три дня я жду вашего отчета.

 

Франсуа был потрясен. Ему казалось, что он готов к любым интригам двора, но чтобы вот так запросто приказать убить человека из-за каких-то слухов… Такого он не ожидал. Однако он быстро пришел в согласие с самим собой. «Я должен через это пройти, должен всему этому научиться! – убеждал он себя. – Иначе мне здесь просто не выжить».

Следующим утром он уже беседовал с итальянцем в библиотеке королевы. Сеньор Турселло внимательно выслушал приказание и поклонился:

– Все будет исполнено в точности, сеньор де Романьяк. Не позднее завтрашнего вечера я буду у вас с докладом.

Они вместе покинули библиотеку. В соседней комнате сидели фрейлины ее величества, Анна де Буланжери и очаровательная Луиза дю Руэ. Франсуа, как всегда, невольно залюбовался ею. Поймав его взгляд, она покраснела и отвернулась.

 

Днем позже Турселло докладывал Франсуа:

– Увы, сеньор шевалье, найти алхимика Гофре мы не смогли. Семья из дома напротив рассказала, что вчера вечером он побросал вещи в повозку и отбыл с женой и сыновьями в большой спешке. Проще говоря, кто-то его предупредил, и он сбежал.

Франсуа задумался. Сначала письмо, теперь этот побег… Нет сомнений, в свите королевы завелся шпион. Кто это может быть? Ответ пришел сразу: Буланжери или Луиза. «О господи, ну и выбор – моя протеже и девушка, в которую я влюблен… Они обе находились в соседней комнате, когда я передавал Турселло распоряжение королевы. Любая из них могла подслушать. Но кто именно? Неужели Луиза? Она как будто смутилась, когда увидела меня…»

Он повернулся к собеседнику и тихо сказал:

– Мне понадобится ваша помощь, сеньор.

 

Вечером король давал прием в честь joyeuse entrе́e – «радостного въезда» королевы. Екатерина принимала поздравления и уверения в преданности от людей, большая часть которых поддерживала Диану де Пуатье. «Увы, у меня не так уж много сторонников в борьбе с этой блудницей», – горестно думала королева, улыбаясь направо и налево и величественно благодаря придворных.

Ближе к концу приема Франсуа заметил Турселло.

– Сеньор! – позвал он.

Тот подошел, и они принялись тихо шептаться. Вскоре Франсуа поднял голову и огляделся. Вокруг стояли и ходили придворные, среди них он заметил и Луизу. Он слегка поклонился ей и громко предложил своему собеседнику:

– Не прогуляться ли нам в саду, сеньор Турселло?

Итальянец поклонился:

– Извольте.

Они вышли в дворцовый парк и медленно двинулись по аллее, оживленно переговариваясь.

Когда часом позже они вернулись в приемную залу, к ним подошел мажордом Луиджи Аламанни.

– Ну что, сеньор Луиджи? – нетерпеливо прошептал Франсуа.

Тот тихо ответил по-итальянски:

– Мадемуазель дю Руэ вышла в сад вслед за вами, сеньоры. Она удалилась по той же самой аллее, что и вы.

 

Давно Франсуа не чувствовал себя так скверно. Прелестная нимфа, от одного взгляда на которую у него сжималось сердце, – шпионка Дианы де Пуатье! «Нет, я не верю! Не хочу в это верить! Нужно устроить Луизе еще одно испытание».

Вскоре королева поинтересовалась судьбой алхимика Гофре. Франсуа рассказал о провале их плана и поделился своими соображениями.

Екатерина, еще со времени пропажи письма герцога Феррарского подозревавшая, что среди ее фрейлин завелась шпионка, задумчиво кивнула:

– Что ж, дорогой брат, проверьте мадемуазель дю Руэ еще один, последний раз.

* * *

По двору пошел осторожный слушок – в Париж прибывает маркиз д’Умбре, дабы встретиться с посланником королевы. Маркиз был злейшим врагом Дианы де Пуатье, но, несмотря на расположение к ней короля, д’Умбре не было запрещено появляться при дворе. Тем не менее он предпочитал не показываться в столице, прекрасно понимая, что фаворитка попытается подослать к нему убийц.

Действительно ли маркиз приедет и когда это произойдет – никто не знал. Поэтому любопытные фрейлины одна за другой подходили к Франсуа:

– Скажите же мне, шевалье, есть ли хоть доля правды в слухах о приезде маркиза?

– Ах, дорогой де Романьяк, я просто изнываю от любопытства, неужели д’Умбре и в самом деле появится?

На все вопросы Франсуа вежливо отвечал, что ему об этом ничего не известно, и видел по глазам разочарованных дам, что они ему не верят.

И лишь когда с этим вопросом к нему подошла Луиза, он взял ее под руку и отвел в другой конец залы.

– Мадемуазель, вам я могу сказать, но умоляю никому не говорить об этом. Дело в том, что маркиз уже прибыл в Париж, остановился на улице Сен-Катрин, в доме священника, и завтра утром там состоится встреча. Еще раз прошу вас сохранить секрет, сударыня, от этого зависят жизни нескольких человек.

Луиза серьезно посмотрела на него и кивнула:

– Можете не сомневаться, шевалье, от меня никто ничего не узнает.

Франсуа почтительно поклонился.

 

Тем же вечером с группой преданных людей Франсуа засел в доме священника на улице Сен-Катрин. Он волновался: мало того, что наверняка предстоит стычка с людьми Дианы, так еще сегодня решается судьба Луизы, а значит, в каком-то смысле и его собственная. «Если ее отлучат от двора, я стану несчастнейшим из смертных». Но и допустить, чтобы кто-либо шпионил за королевой и докладывал о ее делах фаворитке, Франсуа не мог.

Время тянулось нестерпимо медленно. Вот на колокольне церкви Сен-Катрин пробило восемь, потом девять, десять. Наконец послышались шаги, тихий шорох; Франсуа напрягся и весь обратился в слух. Сейчас все решится!

Раздался условный стук в дверь, и вслед за этим вошел Турселло. Несколько секунд он мрачно смотрел на Франсуа, затем широко улыбнулся:

– Все в порядке, сеньор шевалье. Взять мы их не смогли, они бежали, как зайцы, но главное, они появились! Анна де Буланжери оказалась шпионкой!

Де Романьяк облегченно вздохнул.

 

На следующий день он увлеченно рассказывал обо всем королеве:

– Как мы и договаривались, сударыня, я пустил слух о приезде маркиза д’Умбре и о вашем к нему интересе. А вчера под большим секретом сообщил мадемуазель дю Руэ о том, что ваш посланник встречается с маркизом нынче утром. С вами, мадам, мы условились, что больше я никому об этом не расскажу, но в последний момент я решил проверить и мадемуазель Буланжери, ведь изначально они обе были у меня на подозрении.

– Не понимаю, – нахмурилась королева, – если вы сообщили эту ложь обеим, то как вы догадались, что шпионит именно Анна?

– Фокус в том, ваше величество, что я сообщил дамам разные адреса. Луизе я сказал, что маркиз живет на Сен-Катрин, а Анне – на улице Шам Флёри. Я и еще несколько человек ждали в доме священника, куда должны были прийти убийцы, если предательницей оказалась бы мадемуазель дю Руэ. А сеньор Турселло со своими людьми отправился на Шам Флёри, по адресу, который я сообщил одной лишь Буланжери. И подосланные Дианой негодяи пришли именно туда. Увы, Турселло не смог их схватить, но это и не было нашей целью. Главное, вы теперь знаете, кто шпионил за вами, мадам.

Екатерина подошла к Франсуа и обняла его:

– Благодарю, любезный брат. Никто, кроме вас, не смог бы так быстро и ловко в этом разобраться.

Польщенный Франсуа поклонился.

– Мне было бы жаль, – продолжала королева, внимательно посмотрев на него, – если предательницей оказалась бы Луиза.

– Мне тоже, сударыня.

Анна де Буланжери была с позором изгнана. Франсуа вместе с двумя стражами провел обыск в ее комнате.

– Взгляните, господин шевалье.

Подручный протянул Франсуа найденную записку:

«Жду вас сегодня между одиннадцатью вечера и полуночью в своих покоях. Постарайтесь пройти незаметно, но приходите непременно. Дверь будет не заперта. Д.П.».

Франсуа усмехнулся:

– А вот и последнее доказательство.

* * *

Время шло. Франсуа все больше погружался в водоворот дворцовой жизни. Служба, приемы, знакомства, интриги сливались в одну бесконечную, непрерывно вертящуюся карусель. Лишь одного не хватало в его жизни – любви. Многие придворные дамы делали ему недвусмысленные намеки, а он мечтал лишь о Луизе, хотя и мимолетными интрижками не брезговал.

Он часто спрашивал себя, что чувствует к королеве, почему он так предан ей. И вскоре понял удивительную вещь – он видит в ней Бланку. Словно его маленькая сестра выросла и превратилась в Екатерину. Странное, запутанное, полуотцовское-полубратское чувство к Бланке он перенес на золотоволосую королеву, кузину своей девочки. И служит он не ее величеству, служит он Бланке. Франсуа поймал себя на мысли, что и в самом деле считает Екатерину сестрой. «Как причудлива жизнь!»

 

Как-то вечером Франсуа прогуливался в парке замка Сен-Жермен-ан-Лэ, где в то время пребывал двор. Кусты и деревья здесь были посажены ровными рядами, образуя прямые аллеи и служа непроницаемой стеной между ними. Идя по одной из таких аллей, Франсуа услышал приглушенные голоса по ту сторону живой изгороди. Он хотел было пройти мимо, но что-то в разговоре заставило его прислушаться.

– И вот сейчас у меня две большие проблемы.

Франсуа узнал Диану де Пуатье.

– Какие же, сударыня?

Второй голос был женский, но незнакомый.

– Королева затеяла интригу в Италии против герцога… Впрочем, это не важно. Важно то, что сегодня она получила письмо от папы, и мне непременно надо его прочесть. Я должна знать, что ответил ей Павел.

Последовало непродолжительное молчание.

– Письмо можно похитить. Думаю, я смогу это устроить, матушка.

«Ясно, Диана говорит с одной из дочерей».

– Прекрасно, дорогая, – воскликнула Диана, и по ее тону было понятно, что она улыбается.

– Но вы говорили о двух проблемах…

– Боюсь, вторая даже серьезнее. Меня беспокоит одна из фрейлин нашей купчихи… За последние дни я несколько раз замечала, что король смотрит на нее, и весьма нежно.

– Кто эта дама?

– Красотка Руэ.

«Господи, она говорит о Луизе!»

– Ну что ж, что смотрит, мадам. Вряд ли вам стоит беспокоиться.

– Дочь моя, глаза всегда стремятся туда, где пребывает сердце. От Руэ нужно избавиться.

– Как же мы это сделаем?

– Необходимо как-то скомпрометировать ее, в чем-то уличить, тогда королева сама ее выгонит, – убежденно сказала Диана.

Помолчав немного, она воскликнула:

– Знаю! Мы решим обе проблемы одновременно!

Зашуршали платья, дамы, видимо, подошли друг к другу поближе и стали говорить тише. Франсуа весь обратился в слух.

– Завтра король дает бал по случаю рождения своего сына Карла, – начала Диана, – и мы сможем все это проделать.

Франсуа слушал, боясь пропустить хоть слово. Когда герцогиня закончила, ее дочь восхищенно воскликнула:

– Сударыня, превосходный план! Ваш ум поистине достоин восхищения!

– Итак, ровно в десять. Помните, Франсуаза, у купчихи не должно быть ни малейших сомнений.

– Положитесь на меня, мадам.

 

Франсуа до ночи ходил по аллеям, пытаясь решить, что ему предпринять. Самый простой способ – рассказать все королеве. Но в чем тогда будет его заслуга? В том, что он просто что-то подслушал? Нет, нужно придумать нечто другое, чтобы предстать в выгодном свете перед королевой и Луизой.

Вся ночь прошла в раздумьях и сомнениях, а к утру шевалье имел четкий план действий.

 

Следующим вечером Франсуа занял позицию в парке, напротив бокового выхода из замка, а всего в сотне туазов от него мадемуазель дю Руэ прогуливалась под руку с новым поклонником, маркизом де Риньолем. Тот был верным помощником Дианы и сейчас стремился как бы ненароком увести Луизу в глубь парка. Маркиз не знал подробностей интриги, ему было поручено лишь завлечь жертву в парк на определенное время и вскоре после десяти оставить ее. Так он и сделал. Лишь только часы на колокольне пробили десять раз, маркиз, словно о чем-то вспомнив, ударил себя ладонью по лбу и рассыпался в извинениях:

– Дорогая госпожа де ля Беродьер, умоляю простить, но время с вами бежит так незаметно! Я и не предполагал, что уже столь поздно, а ведь в десять у меня крайне важное дело! Боюсь показаться негалантным, но прошу позволить мне покинуть вас сию же минуту. Уверяю, что только восхищение вашей красотой позволило мне так забыться!

– Конечно, маркиз, – кивнула удивленная Луиза, – ступайте по своему делу.

Отвесив поклон и еще раз извинившись, кавалер мгновенно скрылся за высоким кустарником, а уязвленная фрейлина пошла в сторону замка по той самой аллее, которая прямехонько вела к боковому входу.

В это же самое время Екатерина де Медичи, влекомая коварной Дианой, входила в свою опочивальню. В дальнем углу, у прекрасного золоченого бюро, она увидела даму в платье бледно-желтого цвета, которая, стоя к ним спиной, рылась в бумагах ее величества. Королева в возмущении застыла, узнав Луизу, а Диана издала удивленный возглас. В тот же миг та сорвалась с места и, не оборачиваясь, скрылась в туалетной комнате. Бледная от волнения Екатерина последовала за ней настолько быстро, насколько позволяло королевское достоинство, и успела лишь заметить, как воровка проскользнула на лестницу. «Видимо, не зря мы тогда подозревали дю Руэ в шпионаже», – мелькнуло в голове у королевы, она ни на секунду не усомнилась, что узнала негодяйку. Она с силой дернула шнур от звонка и приказала появившемуся мажордому:

– Велите немедленно найти мадемуазель де ля Беродьер дю Руэ и препроводить в мою библиотеку! Глаз с нее не спускать!

Екатерина подошла к бюро и мельком просмотрела лежавшие в беспорядке бумаги. Недоставало письма от папы! Ну ладно, она ей устроит!

Немного успокоившись, королева обернулась к Диане:

– Что вы желали показать мне, мадам? И почему именно здесь, в моей спальне? Уж не то ли, что мы увидели?

– Ваше величество, – Диана изобразила растерянность, – я не верю своим глазам… Я имела в виду совсем другое, мелочь… Не могу в это поверить. Возможно ли, чтоб одна из ваших фрейлин решилась на такое?!

– Оставим это, – прервала ее Екатерина, – расскажете позже. Мне нужно идти, сейчас приведут дю Руэ.

Диана многое бы отдала, чтоб присутствовать при буре, которая вот-вот разразится над головой фрейлины, но перед дверью библиотеки Екатерина велела оставить ее, и Великой сенешальше пришлось вернуться в бальную залу. Ее величество едва успела сесть в кресла, как дверь распахнулась, и Луиджи Аламанни, почтительно поклонившись, объявил:

– Мадемуазель де ла Беродьер дю Руэ.

Луиза шагнула в комнату и присела в реверансе, подобрав подол своего бледно-желтого платья. Королева жестом велела ей приблизиться и, еле сдерживая гнев, воскликнула:

– Как это понимать, мадемуазель?!

Растерянная девушка долго не могла взять в толк, в чем ее обвиняют, а когда поняла, разразилась слезами.

– Ваше величество, – лепетала она, – клянусь вам… это ошибка, поверьте… я ни в чем не виновна пред вами.

– Стыдитесь! – гремела королева. – Я видела вас, а вы имеете дерзость говорить, что не виновны! Если бы вы признались, покаялись и вернули письмо, я, возможно, забыла бы о вас, и вы могли бы спокойно жить где-нибудь вдалеке от двора. Но ваше упрямство, мадемуазель, и ваше предательство вынуждают меня применить к вам строгие меры. Вы будете арестованы и пробудете в Шатле до тех пор, пока не выдадите мне письмо и ваших сообщников.

Как ни умоляла Луиза, как ни отрицала свою причастность к преступлению, королева не желала ее слушать. Тем не менее она решила предпринять последнюю попытку получить признание добром. Подойдя к девушке, Екатерина почти спокойно проговорила:

– Прошу вас, мадемуазель, одумайтесь, отдайте мне письмо. Иначе мне придется приказать, чтобы вас обыскали.

Несчастная фрейлина упала на колени:

– Умоляю, сударыня, смилуйтесь, поверьте мне! Это какая-то интрига… клеветники…

– Клеветники?! – вскричала королева. – И вы смеете говорить мне о клеветниках?! Мне, которая видела вас своими собственными глазами! Так получите же то, что заслужили.

С этими словами Екатерина дернула шнур от звонка, дверь немедленно распахнулась.

– Позовите капитана Монтгомери.

– Ваше величество, он здесь, – с поклоном ответил мажордом, – и с ним шевалье де Романьяк. Он умоляет ваше величество срочно принять его.

– Попросите шевалье подождать. А мне пришлите капитана.

Но Франсуа уже появился в дверях библиотеки:

– Ваше величество…

Несмотря на родственные чувства, которые Екатерина питала к «кузену», она разозлилась.

– Я занята, шевалье! – в бешенстве крикнула она.

Франсуа поклонился и вышел. В библиотеку вошел капитан королевской шотландской гвардии.

– Арестуйте эту даму, капитан.

Монтгомери поклонился и щелкнул каблуками. Луиза, рыдая, встала.

– Капитан, вы ждали меня? – спросила королева вслед. – Что вы хотели?

Тот повернулся, снова поклонился и сообщил:

– Шевалье де Романьяк привел даму, ваше величество. Он утверждает, что она выкрала у вашего величества какие-то бумаги. Дама сопротивлялась, шевалье приказал арестовать ее и послал за мной.

Королева непонимающе смотрела на капитана, потом перевела взгляд на Луизу. В глазах той засветилась робкая надежда.

– Позовите шевалье, – коротко бросила Екатерина.

Монтгомери вновь щелкнул каблуками и вышел, через мгновение вернувшись вместе с Франсуа.

– Прошу вас объясниться, шевалье. О какой даме говорит капитан?

– Сударыня, около десяти вечера я вышел прогуляться в парк, так как в бальной зале было душно, – начал Франсуа заготовленный заранее рассказ. – Вдруг, к своему изумлению, я увидел, как из бокового выхода, того, что ведет в ваши покои, сломя голову выбежала какая-то дама. Я окликнул ее, дама подбежала ко мне и отдала вот эту бумагу, при этом говорила что-то вроде: «Скорее, сударь, пока королева не опомнилась и не послала за нами погоню». Я, поняв, что это какой-то заговор против вашего величества, приказал ее задержать.

Сказав это, Франсуа поклонился и протянул королеве бумагу. Та взглянула на нее и кивнула:

– Да, это самое письмо было похищено недавно из моей спальни. Но его украла… Я ничего не понимаю.

– Если вашему величеству угодно, указанная дама находится в соседней комнате под охраной.

– Приведите ее.

Гвардеец пропустил в библиотеку девицу в мятом бледно-желтом платье и в сбившемся на сторону белом парике, который точно копировал прическу мадемуазель де ля Беродьер. Королева растерянно переводила взгляд с нее на Луизу. Наконец она усмехнулась и проговорила:

– Так вот в чем дело! Маскарад. Вам придется рассказать, милочка, кто вас послал.

Девица поджала губы и уставилась в пол.

 

Увы, для Екатерины этот случай закончился очередным унижением. Воровка по ее приказу была арестована, но спустя неделю Диана смогла уговорить короля ее помиловать. Девица была освобождена, и королеве пришлось с этим смириться.

Для Франсуа же эта история стала началом бурного, головокружительного романа. Чувство, которое он ранее подавлял, наконец встретило понимание со стороны благодарной Луизы, хлынуло, словно прорвав плотину, и затопило их совершенно. Опьяненный любовью, Франсуа как безумный бросился в омут страсти. Он был пленен красотой и грацией фрейлины, и она, сраженная его бурным натиском, отдалась ему, к бесконечному восторгу их обоих.

Хотя Франсуа давно жил во дворце, квартиру на улице Святого Тома он сохранил за собой, и теперь она стала гнездышком для влюбленных. По настоянию Луизы они скрывали свою связь: королева не одобряла романов фрейлин. Несмотря на это, весь двор знал об их любви, и дамы часто подшучивали над Франсуа:

– Ах, дорогой де Романьяк, я слышала, вы одержали большую победу в турнире Венеры?

– Весь двор, шевалье, судачит о счастливчике, которому некая белокурая нимфа благоволит сверх всякой меры.

– Говорят, мессир, вы собираетесь жениться? Что ж, на брачном ложе спится мягче.

От этих намеков Франсуа краснел, бледнел и… чувствовал себя бесконечно счастливым.

 

Диана де Пуатье пребывала в гневе. Мало того, что этот негодяй Романьяк когда-то разоблачил Буланжери, приставленную ею к королеве, теперь он сорвал такой прекрасный план и не позволил ей опорочить красотку Руэ! Не говоря уже о той давней истории с веером, за которую, впрочем, следовало сказать ему спасибо: после того случая все придворные дамы приобрели складные опахала, и они оказались незаменимы при летней жаре. «Хорошо, веер ему еще можно простить, но теперь он перешел всякие границы. Он умен и хитер, я должна придумать, как его обезвредить».

* * *

– Слышал сегодня весьма едкий анекдотец, сударыня, – осторожно начал Франсуа, закончив очередное письмо. – О некоем вельможе, близком родиче одной высокородной дамы, который не имеет ни замка, ни земли.

Королева вспыхнула. Не в первый раз уже «кузен» намекал, что ему неплохо бы иметь свой феод, но она была категорически против. «Если я дам ему замок, он уедет туда. Нет уж, я не желаю оставаться без него».

– Поверьте, любезный брат, – холодно ответила Екатерина, – когда придет время, у вас будет и земля, и титул. А до тех пор прошу вас меня не торопить.

Больше Франсуа о феоде не заговаривал.

 

Годом позже в Фонтенбло королева родила третьего сына – Генриха. Балы и приемы, последовавшие за этим, отличались большой пышностью. Месяцем позже королевский двор вернулся в Париж.

Между тем возобновилась война за владение Северной Италией, которую ранее с переменным успехом вели французские короли Людовик XII и Франциск I. Главным противником Генриха в этой войне был Карл, император Священной Римской империи и одновременно король Испании и Нидерландов.

Французы двинули войска на Лотарингию, быстрым натиском захватив почти всю ее территорию, включая Верден, Мец и Туль. Париж ликовал.

Потеря Меца нанесла серьезный удар по престижу императора. Французы прекрасно понимали, что Карл попытается вернуть город. Для организации обороны король направил в Мец герцога де Гиза, которого сопровождал отряд молодых аристократов. Франсуа собрался было присоединиться к ним, но Екатерина умолила его отказаться от этой затеи.

– Я уже потеряла двух братьев на этой войне, третий мой кузен, Пьетро, тяжело ранен. Если что-то случится и с вами, я просто этого не перенесу, – решительно сказала она.

Романьяку пришлось подчиниться.

 

Как-то июньским вечером 1552 года Франсуа, прогуливаясь в саду возле Лувра, заметил виконта де Ноле, с которым был в приятельских отношениях. Рядом с виконтом стоял высокий пожилой господин, оба о чем-то оживленно беседовали. Франсуа подошел, и де Ноле представил своего собеседника:

– Граф де Монтель.

Они продолжили беседу втроем, обмениваясь обычными светскими сплетнями. Франсуа задумчиво смотрел на графа: его лицо показалось Романьяку смутно знакомым. Монтелю было лет шестьдесят, седые волосы, усы и модная бородка, через лоб пролегли глубокие морщины, небольшой шрам пересекает бровь… «Где я мог его видеть?»

Вскоре граф откланялся, сославшись на дела, а Франсуа задумчиво сказал:

– Странно, что я раньше его не встречал.

– О, ничего удивительного, – возразил де Ноле. – Монтель частенько бывал при дворе в молодости, но последние годы живет в своем замке и навещает Париж лишь изредка. А раньше о нем прямо легенды ходили.

– Не расскажете ли, виконт?

– Истории разные, в основном об амурных делах. Ему не приписывали романа разве что с королевой. Немало обманутых мужей желало с ним поквитаться, ума не приложу, как он столько раз выходил сухим из воды. Между нами, тип неприятный и очень мстительный. Гордится тем, что за всю жизнь ни один из обидевших его не миновал расплаты. Не гнушается связываться даже с низшим сословием.

– Как так?

– Однажды во хмелю он рассказал мне историю, как купил в одной лавке предорогие перчатки для очередной любовницы, а муж ее что-то заподозрил и пришел в лавку узнавать, кто сделал его жене такой подарок. Так представьте, Монтель отправил двух молодчиков к несчастному перчаточнику, который его якобы выдал, они учинили погром и вроде бы даже сгоряча убили его ребенка. Правда, граф, когда протрезвел, от своих слов отказался, так что не знаю, можно ли верить этой байке.

Франсуа стоял как громом пораженный. Теперь он вспомнил этого человека. Перчатки с рубинами… Так вот почему на его дом напали, вот почему убили малышку Катрин! «Негодяй! Мерзавец! Я отомщу, чего бы мне это ни стоило!»

– Что с вами, шевалье? – удивился виконт, видя, как Франсуа переменился в лице. – Вы нездоровы?

– Нет-нет, все в порядке.

 

Франсуа был в бешенстве. Из-за этого надутого индюка, этого проклятого распутника погибла его дочь и чуть не сошла с ума Женевьева!

Воспоминания разбередили его душу. Как он был тогда счастлив! Словно живые, перед ним стояли призраки прошлого. Женевьева… крошка Катрин… маленький Франсуа… «Впрочем, уже большой, достаточно подойти к зеркалу, чтобы в этом убедиться», – с привычной горечью подумал он. Печальная усмешка, так давно не появлявшаяся, снова искривила его лицо.

* * *

– Хорошо сегодня потрудились, – удовлетворенно сказала королева. – Сколько писем мы написали за утро?

– Двенадцать, мадам.

– Ну и хватит, – со вздохом сказала Екатерина.

– Вы чем-то огорчены, ваше величество? – заботливо спросил Франсуа.

– Ах, дорогой мой брат, все мои печали вам прекрасно известны.

– Диана?

Королева горестно развела руками – а кто же еще.

– Какое-нибудь новое донесение от ваших соглядатаев?

– Увы, друг мой, они совершенно бездарны. Перехватили ее послание, якобы очень важное. И что бы вы думали? Оказалось, что это письмо блудница написала своему портному: дала ему указания по пошиву нового платья для бала-маскарада.

Франсуа словно молнией ударило: «Письмо. Ну конечно! Письмо!» Он постарался взять себя в руки и осторожно произнес:

– Если бы вы, сударыня, соблаговолили выделить немного денег, мы могли бы сыграть с герцогиней маленькую шутку.

Глаза Екатерины загорелись интересом.

 

Ночью Франсуа, как обычно, пробрался в комнату Луизы. Та уже лежала в постели и призывно протянула ему руку.

– Любимая моя, – нежно сказал он, присев на край кровати, – прежде чем вы одарите меня своими ласками, я бы хотел с вами поговорить.

Луиза вопросительно подняла брови.

– Не пугайтесь, сущий пустяк, – продолжал Франсуа. – Королева просит вас на бал-маскарад, который состоится в будущую субботу, надеть платье, которое она укажет.

– Что за странная причуда? – изумилась Луиза.

– Видите ли, ангел мой, мы хотим немного подшутить над герцогиней Валентинуа. Нам стало известно, какое платье готовят для нее к этому балу. – «И это знание обошлось нам в пятьдесят ливров». – Ее величество заказала такое же и хочет, чтобы вы его надели. Представьте, какое лицо будет у Дианы, когда она увидит на вас точно такой же наряд, как на ней самой!

– Вы шутите, сударь? – ужаснулась она. – Да герцогиня меня после этого со света сживет!

– Это же маскарад, дорогая! Никто вас не узнает.

– Конечно, но…

– К тому же это ненадолго, – продолжал убеждать ее Франсуа, – буквально на несколько минут. А потом вы сможете переодеться в свое платье.

Луиза все еще сомневалась.

– Неужели вам не хочется отомстить Диане за тот случай с письмом папы? Вспомните, что вам пришлось пережить. Ее величество никому другому не может доверить это дело.

– Ну, если королева просит, так и быть.

– Вот и прекрасно! А теперь, душа моя, оставим это. Я жажду ваших ласк, как путник в пустыне жаждет глотка воды.

Луиза обвила руками его шею, он прильнул страстным поцелуем к ее влажным губам. Оба тотчас забыли о делах и погрузились в водоворот наслаждения.

 

Чтобы подстраховать Луизу, Франсуа привлек к своему маленькому спектаклю одну из преданнейших фрейлин королевы Изабель де Шаль. Ее задача состояла в том, чтобы отвлечь преследователей, если герцогиня прикажет схватить мадемуазель дю Руэ.

Но у Франсуа был в этом розыгрыше и свой интерес. Он отправился к распорядителю бала и от имени королевы велел ему отправить приглашение графу де Монтелю. «А когда он придет, я устрою ему веселый сюрприз!»

 

Весь двор был уже в сборе, когда в залу вошли король, Екатерина, Диана и Анна де Монморанси. На всех четверых, как и на гостях, были маски с прорезями для глаз. Фаворитка в роскошном платье из черной и белой парчи с широкой юбкой и усыпанным жемчугом корсетом затмевала красотой всех дам. Зашуршали одежды: дамы присели в реверансе, кавалеры склонились в поклоне.

Франсуа с интересом оглядывался, пытаясь угадать, кто есть кто. Почти все были в масках, хотя время от времени снимали их, чтобы проветрить лицо: в помещении было душно. Неожиданно он вздрогнул – Монтель! «Что ж, готовься, время расплаты настало», – злорадно подумал Романьяк и за спинами придворных стал пробираться к выходу из залы.

Вернулся он довольно скоро, держа в руках записку. Бал был в самом разгаре. Франсуа, заметив, что Диана с королем вышли в сад, откинул бархатную портьеру, соединяющую залу с одним из дамских будуаров, и вошел внутрь.

Там его ждала Луиза, одетая в черно-белое платье с корсетом, расшитым жемчугом.

– Дорогая, вас не отличить от Дианы! – восхищенно воскликнул Франсуа. – Право, я не ожидал, что получится столь похоже!

– Пора? – нетерпеливо спросила она.

– Да, но у меня будет к вам еще одна просьба. Сделайте милость, пройдите мимо во-он того господина, – он приподнял портьеру и указал на Монтеля, – и незаметно суньте ему в руку эту записку.

Луиза кивнула и, перекрестившись, выплыла в залу.

 

Франсуа из будуара наблюдал, как граф украдкой читает полученное письмо. На лице его сначала отразилось удивление, а потом явное удовольствие, он проводил глазами Луизу и вышел из залы. Шевалье видел, как туда вернулись Диана и король, и вскоре по зале пробежал недоуменный шепот, потом послышались смешки: то придворные заметили двух «Диан». Франсуа видел, как гневно блеснули глаза фаворитки, как побледнели ее пальцы, с усилием сжимающие веер. Он вышел из своего укрытия и незаметно сделал знак Луизе, та тут же затерялась в толпе и исчезла. Романьяк видел, как, прикрывая ее, в проходе мелькнула Изабель.

Вскоре Луиза вернулась в платье из нежно-голубого шелка, и никто не признал в ней недавнюю лже-Диану. Франсуа предложил ей опереться на его руку; неспешно идя по зале, они тихо переговаривались.

– Я все сделала правильно?

– Даже лучше, чем надо, моя богиня! – восхищенно прошептал Франсуа.

– Ох, если бы вы знали, как мне было страшно! Особенно в конце, когда она и король вернулись.

К ним подошел Луиджи Аламанни:

– Сеньор шевалье, вас просит ее величество.

Подойдя к королеве, Франсуа склонился в почтительном поклоне. Кивком в сторону французского окна она пригласила его прогуляться.

– Бог мой, это было великолепно! – воскликнула Екатерина, выйдя в сад. – Вы видели, как вытянулось ее лицо?

– Да, сударыня. Думаю, герцогиня нескоро забудет сегодняшний вечер.

Королева мстительно рассмеялась.

 

После бала Диана вернулась в свои покои. Ярости ее не было предела. Одеть какую-то мерзавку в ее платье, вернее, в точную его копию! Несомненно, это дело рук купчихи, и наверняка не обошлось без этого пройдохи Романьяка.

Она терпеливо ждала, пока камеристки разденут ее. Нет, определенно что-то надо делать с этим негодяем! Ладно, она ему покажет!

Наконец, расчесав и переодев ее на ночь, служанки ушли. Диана скользнула на шелковые простыни и, как ни странно, быстро задремала.

Сквозь сон она почувствовала страстные поцелуи Генриха и, не открывая глаз, обвила руками его шею.

– Любовь моя! – глухо произнес незнакомый мужской голос.

Диана тут же проснулась и в ужасе вскрикнула: на нее навалился совершенно неизвестный господин с седой бородкой. В это время дверь открылась и вошел король.

Она плохо помнила, что было дальше. Генрих закричал, набежали стражники, они схватили незнакомца и увели его. Возмущенный король, потрясая перед ней отнятой у насильника запиской, в гневе повторял:

– Как вы могли, сударыня?! Да как вы посмели?!

В растерянности Диана взяла в руки записку и со все возрастающим изумлением прочла:

«Жду вас сегодня между одиннадцатью вечера и полуночью в своих покоях. Постарайтесь пройти незаметно, но приходите непременно. Дверь будет не заперта. Д.П.». Безусловно, это ее рука. Она в растерянности уставилась на Генриха.

Король схватил кубок, стоявший на столике в изголовье кровати, в ярости запустил его в стену и направился к выходу. Хлопнула дверь, и Диана осталась одна.

 

Наутро двор жужжал, словно растревоженный улей: ходили смутные слухи о том, что какой-то вельможа ночью тайно пробрался в покои герцогини де Валентинуа. Одни говорили, что фаворитка сама его пригласила, другие твердили о заговоре, имевшем целью обесчестить Диану, но всем было известно, что король застал нелицеприятную сцену.

Франсуа наслаждался торжеством. Какое счастье, что он сохранил записку, найденную когда-то в комнате Буланжери! Он рассчитывал, что графа вместе со злосчастной запиской схватит стража по пути в покои Дианы, и никак не ожидал, что Монтелю удастся добраться до ее спальни. Ну а то, что в это время туда пришел сам король, было просто подарком небес!

Три дня спустя граф де Монтель был обезглавлен. Диане понадобилась еще неделя, чтобы вымолить прощение короля.

* * *

Зимой стали приходить вести из Меца. Как и ожидалось, Карл Испанский попытался отвоевать город, осадив его в сентябре 1552 года. Но герцог де Гиз гениально организовал оборону и сумел добиться снятия осады к концу декабря. Этому немало способствовало присутствие в Меце талантливого хирурга Амбруаза Паре, который впервые в истории применил при операциях лигатуру – перевязку кровеносных сосудов специальными нитями – вместо использовавшегося веками прижигания каленым железом.

Карл, так и не сумев войти в город, вынужден был отступить и фактически сдал Лотарингию. Три захваченных войсками Генриха епископства навсегда вошли в состав Франции.

* * *

В течение нескольких лет любовь к Луизе служила для Франсуа источником жизненной силы. Эти годы изобиловали интригами и волнениями, и все же для него это было время безоблачного счастья. Романьяку казалось, что он не ходит, а летает, и удивительно – со временем это ощущение не проходило. Он не уставал любоваться своей Луизой, восхищаться красотой ее лица, стройностью фигуры, изяществом жестов. Голос ее звучал для влюбленного шевалье словно райская музыка. Лишь одно обстоятельство несколько омрачало его счастье – Луиза не желала скрепить их отношения у алтаря, ссылаясь на то, что в случае брака она не сможет более быть фрейлиной королевы.

– Потерпите, мой прекрасный рыцарь, – нежно щебетала она, – придет время, и я буду вашей женой, обязательно буду.

Мог ли Франсуа противиться? Конечно, он с покорностью принимал доводы своей нимфы.

 

Счастье разбилось вдребезги пасмурным апрельским днем 1553 года. Франсуа вместе со всем двором находился в замке Сен-Жермен-ан-Лэ, что неподалеку от Парижа. Еще утром он условился с Луизой, что придет к ней в полночь, но по окончании вечерней мессы она, проходя мимо, неожиданно прошептала:

– Мне срочно нужно вас видеть. Встретимся после ужина в парке у нашего дуба.

Удивленный Франсуа кивнул. «Интересно, что такого произошло, что не может подождать до полуночи?» После ужина, как только приличия позволили встать из-за стола, он кинулся в парк и направился к раскидистому дубу, у которого они часто встречались.

Вскоре показалась Луиза. По тому, как она шла, как держала голову, Франсуа понял, что случилось нечто дурное. Но он и представить себе не мог насколько.

– Бедный мой друг, – приблизившись и беря его за руку, промолвила Луиза, – мой несчастный возлюбленный!

– Великий Боже, что случилось, Луиза?

– Я понимаю, какой страшный удар я вам наношу, мой милый… но… мы должны расстаться.

Франсуа застыл словно громом пораженный. Расстаться с Луизой? Господи, нет!

Девушка очаровательным движением приложила пальчик к его губам, не позволив ему вымолвить ни слова.

– Ничего не спрашивайте, прошу вас… Дорогой мой, единственный, я буду вас любить всегда! Но вашей я быть не могу. Увы, теперь я принадлежу другому. Молю вас, не ищите меня. Прощайте.

Она выскользнула из его объятий и исчезла в вечернем тумане. А Франсуа все стоял, не в силах двинуться с места.

* * *

Долгое время Франсуа ничего не слышал о Луизе. Наутро после их встречи она уехала в неизвестном направлении, и ему ничего не оставалось, как смириться с потерей. Мрак поселился в его душе, он мучительно искал причину столь бесславного конца их любви.

Из сказанного девушкой он сделал вывод, что отец выдает ее замуж. Что ж, такое не редкость, сплошь и рядом родители устраивают выгодные партии дочерям, и никого не волнует их собственное мнение. Но Франсуа никак не мог взять в толк, чем он-то плох? Да, у него нет земли, но он личный секретарь королевы и ее «кузен». И, конечно, вздумай он жениться, Екатерина не поскупилась бы, ибо монархи частенько дарили своим родичам деньги и земли на свадьбу. Может ли быть, чтоб Луиза об этом не подумала и не рассказала о нем отцу?

В мысли о замужестве возлюбленной его укрепляли намеки, которые время от времени позволяли себе придворные. Притворно вздыхая, они говорили:

– Что делать, мессир, верность – это цветок, который редко встречается в природе.

– Не правда ли, шевалье, как верно сказал господин Маро: легче удержать птичку на ладони, чем усмотреть за женщиной?

И исподволь, и напрямую Франсуа пытался расспросить их, но, словно по молчаливому уговору, никто не говорил ему ни одного конкретного слова.

Романьяк жил словно во сне, ничто его не радовало. Даже рождение третьей дочери королевской четы, Маргариты, и устроенный по этому поводу пышный бал прошли для него почти незаметно. Он потерял весь огонь, с которым так страстно интриговал против Дианы де Пуатье, и фаворитка вздохнула с облегчением.

В сомнениях и терзаниях прошел год. Франсуа все еще горевал по потерянной любви, хотя боль заметно притупилась. В душе его поселилась горечь, и печальная усмешка снова стала то и дело появляться на губах.

* * *

То был день, когда шевалье де Романьяк участвовал в королевской охоте. К полудню публика, загнав дюжину зайцев, утомилась, и слуги разбили шатры для обеда. Сытно поев и передохнув, кавалькада во главе с королем пустилась в обратный путь.

Франсуа, погруженный в свои мысли, ехал одним из последних, рядом с ним на прекрасном вороном коне гарцевал известный придворный повеса и сплетник барон де Контелье. Захмелевший после сытного обеда и вина, он не мог долго молчать и вскоре обратился к Франсуа:

– Выше голову, шевалье! Посмотрите, какой прекрасный день, стоит ли грустить!

– Совершенно с вами согласен, барон, – вежливо ответил Франсуа, оторвавшись от своих мыслей, – день сегодня просто чудесный.

– Вот и славно, и никакие наемные прелестницы нам не нужны.

– Наемные прелестницы? – не понял Франсуа. – О ком изволит говорить ваша милость?

– Как о ком? О вашей красотке Руэ и ей подобных. Полно, шевалье, неужто вы в самом деле ничего не знаете?

– Сделайте одолжение, расскажите.

– Вас никогда не удивляло, мессир, что у королевы шесть дюжин придворных дам, и все как на подбор красавицы… и все девицы.

– Эмм… нет… не знаю.

Контелье пьяно рассмеялся, откинув голову.

– Так знайте же, шевалье, – торжественно сообщил он, – что королева держит этих прелестниц для того, чтобы подкладывать их на ложе нужных ей людей. Чарами юных нимф управляет ее величество, которая с их помощью обезвредила мно-ого врагов, уж поверьте. Она продает их страсть, как ее предки в Италии продавали муку и ткани. На любовном ложе девицы выведывают тайны, склоняют к нужным королеве союзам… ой, да мало ли что еще. Числа их жертвам просто не счесть: принцы, герцоги, прелаты, послы. Кто ж устоит перед этими феями?

Франсуа показалось, что мир вокруг него пошатнулся, он с трудом удержался в седле.

– Но ведь мадемуазель дю Руэ не… – вскричал он, потеряв всякую осторожность.

– Да-да, именно, она тоже была в этой прелестной стае хищниц, – снова рассмеялся барон, – когда она соблазнила вас, весь двор гадал, что от вас нужно королеве. Мы все пребывали в недоумении, пока не смекнули, что Екатерина попросту ни о чем не знала. Красотка Руэ сыграла эту партию в одиночку, без приказа.

– Но… но зачем?

Барон, пожав плечами, подмигнул:

– Видимо, и у этой коварной хищницы есть сердце, и оно затрепетало под взглядом ваших глаз.

Постаравшись взять себя в руки, Франсуа задал главный вопрос:

– Возможно, вам известно, барон, где она теперь?

– Да нужно ли вам это, шевалье? – спросил де Контелье, но, подумав, махнул рукой: – Она там, где Антуан де Бурбон-Вандом, король Наваррский. Он, как вы знаете, один из вождей протестантов, вот королева и поручила юной прелестнице вернуть его заблудшую душу в лоно католической церкви и тем самым обезглавить противника. У них все так хорошо сладилось, что прекрасная Луиза родила недавно королю Наварры сына.

Шутливо поклонившись, барон пришпорил лошадь и бросился догонять кавалькаду.

 

Франсуа был уничтожен. Мало того, что его прелестная возлюбленная оказалась фактически девкой, так еще весь двор стал свидетелем его позора! Вот к чему все эти намеки, все просто смеялись над ним. Какой стыд! Франсуа чувствовал себя униженным и растоптанным, ему хотелось теперь лишь одного – спрятаться подальше от всех этих людей, которые так долго втихомолку над ним насмехались. «Столько лет я интриговал, считал себя умным и хитрым, а меня самого провели как ребенка. Нет, не гожусь я для придворных склок. Сыну перчаточника никогда не стать по-настоящему искушенным в жизни этого грязного королевского болота!»

Нет сомнений, что оставаться при дворе невозможно. Служить далее коварной королеве он тоже не станет. Что ж, пусть у него по-прежнему нет ни земли, ни дохода, но он вынудит Екатерину его отпустить! «Я уеду, уеду куда глаза глядят. Семь лет я служил ей верой и правдой и даже не подозревал, что за моей спиной происходит такое. Нет, она не Бланка, она лживая, вероломная женщина, ничего общего не имеющая с моей девочкой. Фрейлины-шлюхи… Какая гадость! Бежать, бежать!»

 

На следующий день королева, как всегда, диктовала Франсуа письма. Заметив, что кузен чем-то опечален, она принялась ласково расспрашивать о причинах его грусти. Услышав в ответ, что шевалье желает уехать и просит об отставке, королева пришла в ужас. Ее дражайший брат, личный секретарь, один из немногих преданных ей людей хочет покинуть ее?! Но почему?

Екатерина долго уговаривала его открыться, и в конце концов Франсуа уступил. Он рассказал о своей связи с Луизой и о том, как она, оставив его, уехала.

– Мадемуазель дю Руэ ничего не объяснила мне, сударыня. Я был уверен, что ее выдают замуж, но вчера узнал, что она… влюбилась в короля Наваррского и последовала за ним.

Франсуа предусмотрительно не стал упоминать о той роли, которую в этой истории сыграла сама Екатерина.

«Господи, неужели он знает, что это я отправила ее к королю Наварры? Я должна разубедить его во что бы то ни стало!»

– Мой бедный брат, я уверена, что вы не все мне поведали. Несомненно, молва винит меня в отъезде Луизы? Я знаю, по мнению двора, я использую своих фрейлин для низких целей. – «А как еще я могу получать информацию и обезвреживать врагов?» – Но поверьте, это не так. Конечно, мои придворные дамы иногда позволяют себе лишнего… и я должна бы за ними смотреть… но ведь они все молоды, они мечтают о любви. Вот и мадемуазель де ла Беродьер… Мне жаль, что она так обошлась с вами, но разве это повод покинуть мой двор?

– Простите, сударыня, но мне тяжело здесь оставаться, – упрямо сказал Франсуа.

– Вы хотите оставить меня… Хорошо, я не буду вам препятствовать. Но прежде позвольте мне сказать несколько слов о своей жизни.

Франсуа почтительно склонил голову.

– Моя мать, – начала Екатерина, – умерла родами, отец пережил ее лишь на несколько дней. Я не знала родительской любви, и даже тетка, воспитывавшая меня, отдала богу душу, когда мне едва минуло восемь. Я провела несколько лет в монастыре и год в заложниках у восставших жителей Флоренции. Вы сами были в плену и знаете, каково это, брат мой.

– Да, мадам.

– А представьте, что чувствовала я, маленькая девочка, и как мне было страшно! У меня совсем не было детства. Мне было двенадцать, когда мой дядюшка договорился с королем Франциском о моей свадьбе с Генрихом. Едва отгремели свадебные торжества, я поняла, как одинока здесь. Одна, в чужой стране, не зная толком языка, нравов, да еще с моим-то происхождением… Все смеялись надо мной, но это полбеды. Мой муж был болен и отказывался от лечения в течение нескольких лет, и все эти годы у нас не было детей. Обвиняли в этом, конечно, меня.

Екатерина перевела дух и продолжила:

– Но мое мнимое бесплодие еще не было страшно для короны, потому что мой супруг не был дофином, у него был старший брат. И вдруг этот самый брат, здоровый восемнадцатилетний юноша, умирает, выпив чашу холодной воды, которую, по совпадению, ему подал слуга-итальянец. И пошли разговоры, дескать, я расчистила для своего мужа путь к трону. Меня называют «Екатерина-отравительница».

Франсуа с удивлением взглянул на королеву – так, значит, и это ей известно?

– Большинство придворных, да и парижан тоже ненавидят меня всем сердцем. И спрашивается, за что? Я радею о благе супруга, каждый год рожаю наследников, которых забирают, чтобы они воспитывались при дворе Дианы де Пуатье. Но я терплю.

Королева горестно пожала плечами. Было заметно, как тяжело ей дается эта исповедь.

– Вам кажется, что мадемуазель де ла Беродьер, предпочтя вам другого, опозорила вас перед светом? Подумайте, что приходится выносить мне ежедневно, когда весь двор видит, сколь явно мой муж предпочитает другую! Я просыпаюсь с мыслью о нем и ложусь с мыслью о нем, я люблю его столь сильно, что мне порой самой становится страшно, а он приходит ко мне лишь затем, чтобы убеждать меня быть терпимой к Диане и не устраивать сцен. Чем я плоха? Я молода, недурна собой, я обожаю его и все делаю ради его блага. Но ни один день в моей жизни не обходится без боли. Про то, что мне приходится терпеть по вине этой… дамы, рассказывать не буду, все происходит на ваших глазах.

Екатерина в упор взглянула на «кузена»:

– Теперь, когда вы все знаете о моей жизни, о моих бедах, обо всех унижениях, которые мне пришлось испытать на глазах у всех, я спрашиваю вас, брат мой, – так ли велика ваша печаль, чтобы лишить меня поддержки преданного друга и близкого родича?

Растроганный Франсуа, у которого на протяжении этого рассказа не раз выступали слезы, упал перед королевой на колени:

– Простите меня, ваше величество, бога ради, простите, я себялюбец и думал лишь о собственных чувствах. Конечно, я останусь, и поверьте, вы и впредь можете рассчитывать на мою бесконечную преданность.

– Благодарю вас, шевалье.

– Если бы вы знали, сударыня, как я сожалею, что скрывал от вас нашу связь! Простите мне эту глупость.

«Господи, почему даже самые лучшие из мужчин так наивны? Неужели он всерьез считает, что я не знала про его флирт с Луизой?»

– Я прощаю вас, дражайший брат. Встаньте, и будем же еще более добрыми друзьями, чем прежде.

В этой маленькой битве Екатерина победила.

 

Франсуа поверил королеве. Он любил ее и не мог, не хотел сомневаться в ее словах. Если она сказала, что Луиза оставила его по собственной воле, значит, так оно и есть. Как он мог поверить пустослову-барону и решить, что Екатерина использует своих фрейлин в качестве шлюх-осведомительниц? Все это грязные сплетни, наговор ненавидящих ее придворных. Никогда, никогда он больше не усомнится в ее правдивости и искренности!

После этого разговора Франсуа словно скинул с себя пелену, окутывавшую его весь последний год и отделявшую от внешнего мира. Он запретил себе думать о предательнице Луизе, наплевал на посмеивающихся недругов и снова погрузился в водоворот придворной жизни.

* * *

– Не поможете ли мне подыскать хорошую фрейлину, любезный кузен? – спросила как-то королева.

– Конечно, ваше величество, – удивленно ответил тот. – Кто-то из них уходит и вам нужна замена?

– Изабель де Шаль. Вы, наверное, слыхали, что ее дядя умер, оставив ей большое наследство?

– Да, сударыня. Но я не знал, что она собирается из-за этого покинуть двор.

Королева вздохнула:

– Она-то, может, и не… Дело в том, что она арестована, ее подозревают в отравлении дяди. Королевский судья изучил это дело, у него нет никаких сомнений в ее виновности.

Франсуа, который хорошо знал фрейлину и весьма ей симпатизировал, задохнулся от удивления:

– Изабель убила дядюшку? Никогда этому не поверю. Я прекрасно помню, как она любила его, ведь он заменил ей отца.

– Знаю, знаю. Но он, безусловно, был отравлен, и, похоже, тем самым лекарством, которое давала ему она. Так что придется нам искать новую фрейлину.

Франсуа вскочил и, прижав руки к груди, быстро заговорил:

– Мадам, умоляю вас, не сдавайтесь. Я уверен, что это дело рук герцогини де Валентинуа. Возможно, ей нужно место, чтобы пристроить к вам очередную шпионку, а может, у нее счеты с мадемуазель де Шаль. Или она просто убирает преданных вам людей. Позвольте мне разобраться в этом деле.

– Что ж, – кивнула Екатерина, – сходите к ней и расспросите. Она в Шатле.

И королева выписала Франсуа бумагу, по которой он мог входить в эту тюрьму в любое время, без ограничения срока действия.

 

Прежде чем отправиться в Шатле, Франсуа расспросил нескольких фрейлин, которые дружили с Изабель.

– Ее дядюшка последнее время был болен, – говорила одна. – У него начались видения.

– Одно время ходили слухи, что он сходит с ума, – рассказывала другая.

– Поговаривают, он уморил жену, а она за это стала являться ему после смерти, – вторила им третья.

Но ни одна из них не верила в виновность Изабель.

 

Вечером Романьяк вошел в мрачную, холодную комнату, где содержали бывшую фрейлину. Он с содроганием оглядел каменные стены, грубо сколоченную кровать, стул и стол. Даже в небогатом жилище его детства на Сен-Дени было намного уютнее.

Мадемуазель де Шаль пребывала в подавленном состоянии, которое выдавали растерянный взгляд и безвольно опущенные уголки губ. Она радостно вскочила навстречу посетителю, лицо ее озарилось слабой улыбкой:

– Шевалье!

– Сударыня!

– Вы пришли, чтобы спасти меня? – доверчиво спросила она. – Королева не забыла обо мне?

– Успокойтесь, мадемуазель. Для того чтобы вызволить вас отсюда, мне нужно узнать все обстоятельства. Расскажите, что случилось.

Девушка села на кровать и растерянно пожала плечами:

– Но я ничего не знаю. Дядюшка умер, и я горевала, но вдруг пришли стражники и сказали, что он отравился тем настоем, что я ему давала.

– А чем болел ваш дядя?

Изабель, поколебавшись, принялась рассказывать:

– Видите ли, шевалье, в последнее время он стал очень странным. В прошлом году умерла его жена, и даже поговаривали, что он сам ее убил. Но я в это не верю! А месяца два назад он сказал, что она сама считает его виноватым.

– Кто «она»?

– Его жена, мадам де Шаль.

– Как это? Она же умерла?

– Дядюшка говорил, что призрак жены приходит к нему и спрашивает: «За что ты меня убил?» На моего бедного дядю это ужасно подействовало. Он стал нервным, дерганым, очень переживал. Больше всего его угнетало, что жена считает его виноватым в ее смерти. Он говорил, что это, конечно, неправда, и не мог понять, почему она его обвиняет.

– Ничего себе! – удивился Франсуа. – И что же было дальше?

– Дядя совсем извелся, я не могла на это смотреть. Мне пришло в голову, что кто-то навел на него порчу, и тогда я напоила его этим злосчастным зельем.

– А где вы его взяли?

– Его дала мне одна бабушка-ведунья. Она уверяла, что это варево непременно ему поможет.

– Понятно… А теперь скажите, как мне найти эту знахарку.

– Ее дом стоит прямо на углу улиц Сен-Жак и Пуари, рядом с воротами Святого Якова.

Франсуа как мог ободрил Изабель, попрощался с ней и вскоре уже подъезжал к улице Пуари. Он с нетерпением осмотрел угловой дом – красная крыша, зеленая дверь – и нахмурился.

Это была лавка торговца рыбой.

 

Пришлось Франсуа возвращаться в Шатле. Битый час он убеждал Изабель сказать ему правду, но девушка стояла на своем. Да, тот самый дом, с красной крышей и зеленой дверью. Именно там она покупала настой, именно там жила ведунья. И не было на доме вывески – ни рыбной лавки, ни какой другой.

Сбитый с толку, Франсуа снова отправился на улицу Пуари. Возможно, рыбная лавка только что открылась?

Подъехав к злосчастному дому, Романьяк постучал в дверь молоточком, но никто ему не ответил. Проходящий мимо парень в белой холщовой рубахе и ярко-синих шоссах прокричал:

– Там нет никого, ваша милость!

Шевалье приблизился к нему:

– Почему? Разве лавка не работает?

– Хозяева уже недели две как уехали, сударь, – охотно пояснил парень. – Кто-то там у них в деревне заболел. И даже вывеску сняли, а теперь кто-то ее снова повесил.

Франсуа насторожился:

– А когда дом стоял без вывески?

– Да, почитай, с самого Святого Антония, а появилась она снова дня три назад.

 

Ночью Франсуа ворочался без сна. Теперь он уже не сомневался, что кто-то строит козни против мадемуазель де Шаль. Нет ничего проще – снял вывеску рыбной лавки, продал отравленный настой и снова повесил. Но кто это сделал?

Едва наступило утро, как он снова явился в Шатле и опять принялся задавать Изабель вопросы:

– Вспомните, мадемуазель, как вы узнали об этой травнице? Ведь если нет вывески, значит, вас кто-то к ней направил.

– Конечно, – кивнула она, – мне про нее рассказала сестра дядюшкиной покойной жены, мадемуазель д’Обер. Она моя подруга. Эта ведунья ей очень помогла, когда заболела их матушка. Она и адрес мне дала, и сказала, когда нужно прийти.

– Спасибо, сударыня. Крепитесь, я надеюсь скоро вытащить вас отсюда, – произнес Франсуа и, поклонившись, вышел.

 

Вскоре он уже докладывал Екатерине о результатах своих изысканий. Королева вызвала Антонио де Гонди и приказала:

– Ступайте к королевскому архивариусу, сеньор, и выясните, кто наследует барону де Шаль в случае, если его племянница Изабель не сможет принять наследство.

Через несколько часов они уже знали ответ: мадемуазель д’Обер. Екатерина усмехнулась:

– Как видите, Диана ни при чем.

– Да, сударыня, – улыбнулся Франсуа, – редкий случай.

Королева нахмурилась и бросила:

– Прикажите ее арестовать.

Через три дня мадемуазель д’Обер созналась, что именно она затеяла эту интригу. Франсуа не поленился еще раз сходить в Шатле, чтобы выслушать ее признание.

– Наша мать оставила почти все состояние моей сестре, – рассказала дама, – а я осталась ни с чем. Я рассчитывала, что после нее хоть что-то получу, но все досталось ее мужу. Тогда мне пришлось действовать самой. Я сказала кое-кому, что моя сестрица умерла слишком рано и в этом может быть виновен ее муж. Пошли слухи. Потом я, переодевшись в ее белое платье и применив немного грима, стала по ночам появляться в его доме. Я хотела испугать его до смерти, ведь мы с сестрой были очень похожи. Он и в самом деле принял меня за призрак, но, видимо, сердце у него здоровое, и с де Шалем ничего не случилось, только нервничать стал. Тогда я решила его отравить, но не сама, а руками его глупой племянницы. Она жаловалась, что на дядю навели порчу, вот я и посоветовала «ведунью». Ее изображала моя старая служанка, она продала этой дурочке настойку белладонны. И ведь почти получилось! Де Шаль умер, а Изабель отправили в тюрьму и тоже должны были казнить. Вот так – две жертвы одним ударом. И следующей наследницей должна была быть я…

– Вы и будете следующей, мадемуазель, – пообещал Франсуа. – Только не наследницей, а жертвой. Палача.

В тот же день перед Изабель открылись двери Шатле, и она вернулась ко двору.

* * *

– Матушка, матушка, взгляните!

В кабинет вбежала очаровательная девчушка, протягивая Екатерине куклу в роскошном платье. Королева, сдержав улыбку, нарочито строго сказала:

– Елизавета, дочь моя, разве вы не знаете, что не следует мешать, когда мы работаем?

Девочка вздохнула и повернулась к Франсуа, ища поддержки. Тот шагнул к ней, взял куклу и внимательно ее рассмотрел.

– Мне кажется, сударыня, – улыбнулся он, обращаясь к Екатерине, – что ее высочество права. Никакие дела не могут быть важнее такой красоты.

Принцесса просияла:

– Вы же придете поиграть с нами, когда освободитесь, не правда ли, дядюшка?

Франсуа кивнул, Елизавета присела в реверансе и тут же выскользнула из комнаты. Шевалье проводил ее взглядом.

По мере того как дети Екатерины и Генриха подрастали, Франсуа находил все большее удовольствие в общении с ними. Старшему, Франциску, болезненному и капризному мальчику, было уже двенадцать. Дофин не был симпатичен Романьяку, а вот к остальным «племянникам» он относился с большой нежностью. Франсуа любил с ними играть, читал им книги, рассказывал о море и разных странах. Больше всего он привязался к старшей из девочек, одиннадцатилетней Елизавете. Именно столько лет было Бланке, когда он впервые с ней встретился, и шевалье находил в юной принцессе схожесть с его сестрой. Елизавета была умна, любознательна, добра и деликатна, и с каждым годом Франсуа привязывался к ней все сильнее. Девочка отвечала ему искренней любовью и преданностью, столь редко встречающимися в этом обществе.

* * *

Как-то утром королева показала Франсуа тонкую книжицу под названием «Столетия».

– Взгляните, дорогой брат. Вам знакомы эти тексты?

Тот взял книжку и, прочитав пару малопонятных четверостиший, покачал головой.

– Довольно интересная вещь, – продолжала Екатерина. – Ее автор – известный в Провансе ясновидец, говорят, многие его пророчества сбываются. Конечно, лучше нашего сеньора Гаурико никого нет, но я бы взглянула на этого мессира Нострадамуса.

– Как вы сказали, мадам? – встрепенулся Франсуа. – Мишель Нострадамус?

– Вы о нем слышали? – удивилась королева.

– Слышал? Да мы с ним два года бок о бок жили, истребляя мор в Провансе!

– Прекрасно! – обрадовалась Екатерина. – Тем больше резона пригласить его ко двору.

 

Поначалу Франсуа обеспокоился – не всплывет ли с приездом Мишеля какая-нибудь ненужная информация? Но, прикинув и так и эдак, он понял, что ничто в истории, рассказанной им Нострдаму, не противоречит тому, что знала о «кузене» королева. Франсуа успокоился и стал с нетерпением ждать приезда друга. А пока принялся изучать его «Столетия». Книга содержала несколько десятков четверостиший – катренов. Франсуа внимательно прочел их, но ничего не смог понять: катрены были составлены в иносказательной форме.

Как-то вечером Романьяк предложил нескольким придворным игру – разгадывать смысл пророчеств Нострадамуса. О нем многие были наслышаны и его приезда ждали с нетерпением. Дюжина дам и кавалеров собралась в небольшой зале, расположив кресла по кругу. Франсуа одну за другой предлагал им загадки.

Когда появится хвостатая звезда,

Три великих монарха станут врагами.

Ударит с неба, мир, земля задрожат.

По, Тибр разольются, на берег вынесет змею.

– Хвостатая звезда? – повторил виконт де Ноле. – Это же комета.

– Не та ли самая, на которую мы смотрели всю весну? – подхватила Изабель де Шаль. – Ее вроде бы называют кометой Карла V.

Действительно, с начала марта над Европой была хорошо видна большая комета. Поговаривали, что именно она стала причиной отречения испанского короля от престола в пользу сына Филиппа: Карл воспринял ее как знак удалиться в монастырь.

– И как раз Франция, Испания и Англия сейчас воюют.

Коннетабль Монморанси, расположившийся в стороне от других, рассмеялся из своего угла:

– Вроде бы этот пророк должен писать о будущем, а не о настоящем, господа?

– Альманах издан в прошлом году, сударь, – возразил Франсуа. – Тогда кометы не было и в помине.

– Будем считать, что этот катрен мы разгадали. Читайте же дальше, Романьяк, – поторопила Изабель.

Сорок лет Ирида не будет видна,

Затем сорок лет будет видна каждый день.

Бесплодная земля иссохнет.

И зальет землю, когда вновь появится.

Все наперебой заговорили:

– Ирида – богиня радуги.

– Без дождя радуги не бывает.

– Как же, сорок лет не будет дождей?

– Ну что вы, такое просто невозможно.

– А может, это о королеве? – тихо сказала молоденькая фрейлина. – Радуга – ее символ.

– А ведь и правда! – воскликнула Изабель. – А как объяснить, что она сорок лет не будет видна?

– Она в тени короля? – предположил маркиз де Вуатье, грузный господин лет пятидесяти. – До сорокалетия?

– Но это совсем скоро, – задумчиво проговорил де Ноле. – Года через три ей исполнится сорок. И что же, в это время его величество отдаст богу душу и королева будет править сама?

– А как же салический закон? [17]

– Эдак можно и до виселицы договориться, – подал голос Монморанси.

Франсуа, чувствуя, что разговор принимает опасный оборот, поспешил прочесть следующий катрен:

Молодой лев победит старого

На поле битвы, в одиночной дуэли,

В золотой клетке выколет ему глаза,

И тот потом умрет ужасной смертью.

Воцарилось молчание. Никто не мог сообразить, что означает столь странная аллегория.

– Читайте следующий, Романьяк, – махнул рукой де Вуатье. – Про этот мы ничего не можем придумать.

Кивнув, Франсуа продекламировал:

В безумном гневе яростного боя

Сидящие за столом братья достанут оружие.

И ранен будет самый любопытный.

Эта дуэль гордецов навредит Франции.

Едва он закончил, Изабель шепотом предположила:

– Де Гизы?

Монморанси встал:

– Довольно, господа. Если король узнает об этих развлечениях, нам всем несдобровать.

Придворные, повздыхав, стали расходиться. Игра всем понравилась. Франсуа шел последним и слышал, как дамы перешептывались:

– Интересно будет взглянуть на этого предсказателя. Говорят, он очень популярен на юге.

– Надо рассказать королеве про катрен о хвостатой звезде.

– Про комету и войну он верно написал.

– Ничего удивительного, это же наука.

* * *

В конце июня 1556 года королева произвела на свет девочек-близняшек, одна из которых родилась мертвой, а другая – слабенькой и болезненной. Сама Екатерина крайне тяжело перенесла роды, врачи, еле спасшие ее, заклинали королеву избегать дальнейших беременностей.

Месяц спустя в Париж прибыл Нострадамус. Франсуа распорядился, чтобы его предупредили сразу, как только повозка астролога подъедет, и встретил друга на парадной лестнице дворца. Узнав его, Мишель не поверил собственным глазам:

– Легран!

– Нострдам!

Друзья обнялись.

– Я теперь шевалье де Романьяк, – с улыбкой сказал Франсуа. – Король даровал мне дворянство.

– А я теперь Нострадамус, – в тон ему ответил Мишель.

Они рассмеялись, весело разглядывая друг друга. Оба постарели, но радость встречи, казалось, сделала их моложе.

 

Весь вечер просидели они в комнатах Франсуа, вспоминая былые дни. Нострадамус рассказал, что за прошедшие годы успел пожить в Италии и обзавестись семьей. Теперь у него есть жена, сын и дочь. Врачебную практику он не оставил, но сейчас больше времени посвящает ясновидению, издает ежегодный альманах со своими пророчествами. Романьяк в ответ выдал историю о том, как «случайно» выяснилось, что он приходится кузеном королеве, и о своей службе при дворе.

На утро была назначена аудиенция у королевы. Екатерина, еще слабая после тяжелых родов, сидела в удобных креслах, вокруг нее стояли четыре сына и три дочери, новорожденную Викторию держала на руках кормилица.

Нострадамус подходил к каждому ребенку, беря его за руку и внимательно глядя в глаза. Закончив, он кивнул, и королева приказала вывести детей. В будуаре остались лишь она, ясновидец и Франсуа.

Екатерина пристально вглядывалась в лицо Нострадамуса. Она знала, что он создает свои пророчества на основе «звездных сочетаний», и потому безраздельно ему доверяла: чтение по звездам считалось точной наукой и преподавалось в университетах.

Мишель задумчиво молчал. Не выдержав, она нетерпеливо спросила:

– Что скажете, сударь?

– Боюсь, мне нечем порадовать вас, мадам, – осторожно начал ясновидец. – То, что я видел, вам не понравится.

– Говорите.

– Три ваших старших сына станут королями Франции, а…

Екатерина вскрикнула и закрыла лицо руками. Такое предсказание могло означать лишь одно – Франциск и Карл проживут недолго. Она помолчала и, немного успокоившись, попросила:

– Продолжайте, пожалуйста.

– А одна из ваших дочерей станет нашей королевой, – закончил Мишель.

– Как такое может быть? Ведь салический закон не позволяет женщине быть королевой.

Нострадамус поклонился с легкой улыбкой:

– А вы, мадам?

– Это совсем другое дело, – возразила Екатерина. – По сути, я, как говорят в Англии, консорт [18].

– Именно, сударыня.

Голова королевы дернулась, словно собеседник ударил ее по лицу. Франсуа понимал, о чем она думает: дочь Генриха может стать королевой, только если выйдет замуж за представителя другой ветви дома Капетингов. Нострадамус пытался донести до ее величества, что династия Валуа прервется.

Переведя дух, Екатерина гордо выпрямилась:

– Мне трудно поверить в сказанное, мессир Нострадамус. У меня четверо сыновей, старший уже помолвлен и вскоре женится… Да и супруг мой, слава милосердному Господу, жив и здоров.

– Как вам будет угодно, мадам.

Королева с усилием встала и прошлась по будуару.

– А что же Виктория? – с вызовом спросила она, обернувшись.

Нострадамус опустил голову:

– Увы, ваше величество.

Екатерина тяжело вздохнула, глаза ее наполнились слезами.

– Когда это случится? – сдавленным голосом спросила она.

– Я не вижу ее среди живых уже этой осенью, мадам.

Королева больше не могла сдерживаться и разрыдалась. Франсуа и Мишель почтительно молчали.

– Что же, вам вообще нечем утешить меня? – с надеждой спросила Екатерина, отнимая платок от глаз.

– Ваш сын станет королем польским, а дочь – королевой Испании.

– Польша? – недоверчиво переспросила она. – Чем дольше вы говорите, сударь, тем более крепнет во мне надежда, что вы ошибаетесь.

Прорицатель печально улыбнулся. Королева взмахом руки отпустила его. Дойдя до двери, он обернулся и произнес:

– Вашему супругу стоит опасаться турниров, мадам.

И быстро вышел.

 

Нострадамус оставался в Париже несколько недель, и все это время Франсуа ежедневно с ним общался. Королева еще дважды приглашала ясновидца и долго беседовала с ним.

Как и предсказывал Мишель, в середине августа умерла принцесса Виктория. Дворец погрузился в двухнедельный траур, придворные оделись в белые одежды[19].

 

Однажды вечером Франсуа беседовал с Нострадамусом за чаркой его любимого Ugni Blanc. Романьяк рассказывал о ком-то, с кем оба были знакомы.

– Я ни на минуту не верю ему, он все делает ради того, чтобы прилепиться к власть имущим.

– Ну, не он один так поступает, – многозначительно сказал прорицатель.

Франсуа насторожился. В этих словах ему почудился намек.

– Что вы имеете в виду?

– Друг мой, ваш гороскоп определенно показывает, что вы родились в Париже.

«Ого! – подумал Франсуа. – Так недалеко и до разоблачения». А вслух сказал:

– Я же рассказывал, что не знаю своих настоящих родителей. Все может быть.

Мишель наклонился к нему:

– Не обманывайте себя. У вас нет общей крови с королевой.

Франсуа нахмурился и счел за благо сменить тему:

– Говоря откровенно, меня значительно больше интересует мое будущее. Вы можете мне его приоткрыть?

Нострадамус улыбнулся:

– Оно очень причудливо. И разнообразно. Когда я закрываю глаза, пытаясь узреть ваше будущее, мне видится множество других людей, а не вы. Я не могу объяснить, что это значит.

– А когда придет время мне умирать?

– Смерти вашей я не вижу. И это тоже странно.

Прорицатель откинулся на спинку кресла и, вертя в руке кубок с вином, серьезно посмотрел на друга:

– В вашей жизни наступает период перемен. Будьте осторожны, Легран, не натворите бед.

После этого разговора Франсуа избегал говорить с Мишелем о себе. Но живо интересовался его мнением на различные темы. Однажды речь зашла о будущем королевства.

– Францию ждут большие потрясения, – горько сказал Нострадамус. – Притеснения гугенотов приведут к тяжелой, кровопролитной войне. Пойди король на уступки, позволь он протестантам петь псалмы вместо мессы – и жертв можно было бы избежать. Но, увы, этого не произойдет. Всякий раз, когда власть захочет проявить веротерпимость, будет случаться что-то, нарушающее хрупкое равновесие. Это словно рок, судьба. Поверьте, друг мой, меч религиозной войны уже занесен над королевством. Нам не суждено ее избежать.

Франсуа задумчиво молчал.

* * *

Но пока религиозные противостояния были делом будущего, а вот борьба с Испанией – угрожающей реальностью. Филипп, сменивший на испанском престоле своего отца Карла, женился на королеве Англии Марии Тюдор, и англичане тут же объявили войну Франции. Теперь Генриху приходилось сражаться с двумя сильными противниками одновременно. С полей войны стали приходить ужасные вести. Сначала французы вынуждены были оставить Сиену, что поставило крест на мечтах Екатерины вернуть итальянские земли, принадлежащие ей по праву наследования. Но это было полбеды, настоящая катастрофа разразилась в августе 1557 года, когда войска Филиппа II при поддержке англичан и герцога Эммануэля Савойского осадили французский город Сен-Кантен, расположенный всего в сорока лье к северо-востоку от Парижа. Адмирал Колиньи защищал город с небольшим гарнизоном в течение нескольких недель, но войска коннетабля де Монморанси, шедшие ему на помощь, были наголову разгромлены испанцами и англичанами. Колиньи был вынужден сдаться, вместе с ним в плен попал весь цвет французской аристократии во главе с самим Монморанси и маршалом де Сент-Андре. Париж начал готовиться к обороне, поскольку предполагалось, что Филипп и герцог Савойский двинутся на столицу. Из Италии срочно был отозван де Гиз с пятидесятитысячным войском, но испанцы, разрушив несколько небольших городков, отступили, и парижане вздохнули с облегчением.

* * *

К сентябрю пошли слухи, что Святая инквизиция вновь заинтересовалась делами Нострадамуса, и он счел за благо вернуться в Салон-де-Прованс. Франсуа верхом проводил повозку Мишеля до ворот Святого Иакова. Здесь они дружески обнялись, и Нострадамус поехал на юг. Франсуа вздохнул с облегчением: провидческий талант друга не на шутку пугал его. Слишком много было у шевалье того, что следовало скрывать. Раньше, когда они врачевали в Марселе, они были близкими друзьями, но теперь прямой и честный Мишель стал Романьяку в тягость, потому что в его жизнь вошла ложь.

Тем не менее, когда двумя месяцами позже он получил письмо от Нострдама, то очень обрадовался. С тех пор они стали переписываться регулярно.

* * *

Франсуа шел анфиладой комнат в Лувре, когда навстречу ему попался незнакомый господин. Тот, поклонившись, прошел было мимо, но вдруг остановился и окликнул его:

– Жюль!

Романьяк оглянулся и внимательно посмотрел на незнакомца. И вдруг узнал его: барон де Кердоне! Сердце Франсуа скакнуло, но он сделал над собой усилие и равнодушно произнес:

– Простите, сударь, вы ошиблись.

Но барона не так-то легко было сбить с толку. Подойдя почти вплотную, он покачал головой:

– Нет, виконт де Шарёз, я вас узнал. У меня превосходная память на лица.

Сколько Франсуа ни отнекивался, переубедить барона ему не удалось. Тот ушел с уверенностью, что здесь что-то нечисто.

Через несколько дней уже весь двор знал, что барон де Кердоне утверждает, будто Романьяк приходится ему сыном. Когда об этом узнала Диана де Пуатье, она тотчас пересказала эту сплетню Екатерине. И королева потребовала от «кузена» ответа – почему барон де Кердоне называет себя его отцом? Франсуа, который предвидел такой поворот событий и потому заранее продумал все ответы, принялся объяснять:

– Сударыня, я рассказывал вам неоднократно, как воспитывался в Романьяке и сбежал от приемных родителей. Во время своих скитаний я встретил даму, которая предложила мне кров и хитроумный план.

Франсуа подробно рассказал о том, как жил в доме графини, избегая лишь называть ее имя, и как позднее она представила его барону.

– Возможно, вы помните, мадам, что как-то сказали мне, будто мои манеры больше присущи аристократу, нежели крестьянину. И я ответил, что в жизни моей была необходимость обучиться манерам.

– Да, что-то припоминаю.

– Как раз об этой истории я и говорил. Моя покровительница хорошо потрудилась, обучая меня.

– Как имя этой дамы, шевалье? – Королева всегда обращалась к Франсуа по титулу, если была на него сердита.

– Я предпочел бы не называть его, сударыня.

– Ах, Романьяк, оставьте эти благородные глупости. Я не собираюсь лишать ее полученного от барона содержания, мне лишь надо знать, кто она.

Франсуа со вздохом ответил:

– Графиня де Шарёз.

– Хм, не слыхала. Где это было?

– В Лимузене, мадам.

Екатерина задумчиво помолчала, а потом вдруг рассмеялась:

– Занятная история, любезный брат.

 

Королева не преминула проверить все то, о чем поведал ей Франсуа. Она отправила сеньора Гонди в Лимузен, и спустя несколько недель тот вернулся с ответом: он застал графиню де Шарёз умирающей, но на смертном одре она подтвердила правдивость рассказа шевалье де Романьяка. Екатерина вздохнула с облегчением.

История эта вмиг облетела дворец, и придворные от души потешались над чудаком-бароном, который признал сына в крестьянском мальчике да еще выплачивал на него содержание. Де Кердоне стал посмешищем и предпочел вернуться в свои владения.

Это происшествие натолкнуло Диану де Пуатье на мысль проверить происхождение Франсуа. Она, как и королева когда-то, отправила посланника в деревеньку Романьяк, и тому повезло – он нашел Жака, родного сына Марии Дюваль. Жак готов был поклясться на Библии, что приемным ребенком его родителей была девочка и звали ее Бланка. Диана насторожилась, чутьем охотника поняв, что напала на верный след. Но она осознавала, что свидетельства одного Жака Дюваля будет недостаточно, поэтому ждала удобного случая, чтобы довершить начатое. И случай этот скоро представился.

 

На одном из очередных королевских приемов Диана, сидя в окружении придворных и принимая бесчисленные комплименты своей красоте и молодости, увидела старика лет шестидесяти пяти. Поначалу она не обратила на него внимания, пока не заметила, что тот не сводит глаз с Франсуа, который в другом конце залы разговаривал с королевой. Диана заинтересовалась – старик явно знал Романьяка, смотрел на него с улыбкой и легкой печалью. Прервав славословия очередного воздыхателя, она спросила:

– Кто этот седой господин, что стоит рядом с колонной? Его лицо кажется мне знакомым.

– Это мессир Филипп де Леруа, мадам. Он и его братья были в большой дружбе с королем Франциском.

Теперь Диана вспомнила. Когда-то она была знакома с ним, но с тех пор прошло много-много лет. Как он изменился, как постарел!

Инстинкт подсказывал герцогине, что неспроста Леруа смотрит на Романьяка таким по-отечески добрым взглядом. Она встала и направилась к старику.

– Господин де Леруа! – воскликнула она, приблизившись. – Не могу поверить своим глазам! О небо, как я рада вас видеть!

– Мадам! – Филипп отвесил глубокий поклон.

– Сколько же лет мы не виделись!

– Глядя на вас, сударыня, кажется, что немного, год или два. Время совершенно не властно над вами.

В таком духе они болтали несколько минут. Но даже разговаривая с Дианой, Филипп то и дело поглядывал на Франсуа.

– На кого вы все время смотрите, сударь? – засмеялась фаворитка. – На королеву?

– На господина, что стоит рядом с ней.

– Чем же он вас так заинтересовал?

– Он сын моего друга, мадам, – ответил Филипп, не подозревая, какую беду навлекает на Франсуа. – В юности я учился в военной школе при ордонансной роте, и там у меня был замечательный друг, Рене Легран, сын известного в Париже перчаточника. Вот он и был отцом этого господина.

Диана затаила дыхание. Наконец-то! Вот оно, столь нужное ей доказательство. Де Леруа не какой-нибудь Жак Дюваль, его показаний будет достаточно, чтобы разоблачить кузена-самозванца!

– Надо же, как интересно! – с энтузиазмом воскликнула она. – А про его матушку вы что-нибудь знаете?

– Ах, герцогиня, в его мать я был влюблен с юности. Но она вышла замуж за Рене. Увы, мой друг рано умер, и Женевьева осталась вдовой. А лет через десять мы поженились.

– Так вы ему почти отец? – «Ну же, расскажи еще что-нибудь!»

– К несчастью, нет, Франсуа покинул дом еще до нашей свадьбы. Ему тогда было четырнадцать.

– И с тех пор вы его не видели? – допытывалась Диана.

– Видел, – улыбнулся Филипп. – Однажды, лет десять назад, он приходил.

– Я так рада, сударь, что вы нашли сына своего друга.

Вскоре Диана рассталась с де Леруа и, не в силах терпеть, тут же бросилась на поиски Изабель де Шаль. Отыскав ее среди придворных, она перебросилась с Изабель парой ничего не значащих фраз и, словно случайно, завела разговор о Романьяке:

– Не припомните ли, мадемуазель, как его звали до того, как король дал ему дворянство?

– Франсуа Легран, сударыня.

– Благодарю вас.

«Попался, он попался! Теперь Романьяк в моих руках!»

 

Франсуа не видел на приеме Филиппа де Леруа и не подозревал, что над ним нависла опасность разоблачения. Потому он очень удивился, когда позднее тем же вечером Диана подплыла к нему:

– Не пройтись ли нам, шевалье?

– Почту за честь, сударыня, – поклонился Франсуа.

Они спустились в сад и некоторое время шли молча. Диане хотелось продлить момент своего триумфа, а Франсуа чувствовал себя все более неуютно, гадая, зачем он понадобился герцогине. Наконец фаворитка заговорила:

– Я слышала, шевалье, что барон де Кердоне признал в вас своего сына?

– Он ошибся, сударыня, – спокойно ответил Франсуа.

– Конечно. Ведь вы точно знаете, кто ваш настоящий отец, не так ли, шевалье?

– Отнюдь, мадам. Я могу лишь надеяться, что моя мать – Анна де Ла Тур.

Диана приготовилась нанести решающий удар.

– Лукавите, шевалье. – Она повернулась и, глядя ему в глаза, жестко сказала: – Вашу матушку звали Женевьева Легран.

Франсуа вздрогнул и с ужасом воззрился на герцогиню. Диана, наблюдая его реакцию, окончательно убедилась, что попала в точку. Она рассмеялась и продолжила:

– Вижу, вы прекрасно помните это. Так же, как и то, что ваш отец – перчаточник Рене Легран.

Побледнев, Франсуа опустил глаза. Изо всех сил пытаясь взять себя в руки, он поднял голову и как мог твердо сказал:

– Вы ошибаетесь, сударыня. Фамилию Легран я взял после того, как сбежал от приемных родителей.

Но эти слова не могли обмануть Диану. Реакция Франсуа сказала ей все, он сам себя выдал.

– Это не проблема, шевалье. Мы попросим королевского судью провести расследование. Конечно, Екатерина не обрадуется этому, но ведь истина важнее всего, не правда ли?

Герцогиня торжествовала. Вот он, ее недруг, стоит перед ней, бледный и пытающийся скрыть растерянность. «Это тебе за веер, за записку, за красотку Руэ, которую ты помешал изгнать, и за многое-многое другое!»

– А что сталось с Бланкой, шевалье? – невинно осведомилась Диана. – Вы ее убили, чтобы выдать себя за отпрыска Ла Туров?

Этого Франсуа стерпеть не смог. Он в ярости посмотрел на герцогиню, глаза его угрожающе сверкнули. Та попятилась.

– Успокойтесь, Романьяк, нет так нет. Кстати, я нашла Жака Дюваля. – Она саркастически рассмеялась и с издевкой добавила: – Вашего брата.

Это был последний гвоздь в крышку гроба, и Диана ожидала, что шевалье окончательно смешается, но тот, напротив, вдруг почувствовал себя увереннее. «Не все так просто», – подумал он. За десять лет пребывания при дворе его легенда не подвергалась сомнениям, он потерял бдительность и сам почти поверил в нее. Потому-то он и растерялся, да еще позволил Диане это заметить. Если б он подозревал, что у нее на уме, то смог бы как-то подготовиться и принять ее слова более спокойно. Впрочем, какая разница? Диане в любом случае все известно. «Но если она не пошла к королю или к Екатерине, раз она рассказывает это здесь, без свидетелей, – размышлял Франсуа, – значит, она не собирается пока меня выдавать. Что же ей от меня нужно?»

– Довольно, герцогиня. Я вас слушаю.

– Что ж, шевалье, я рада, что мы поняли друг друга. Так вот, теперь вы будете делать то, что я вам скажу. Не пугайтесь, ничего, что бы могло привлечь внимание королевского судьи или Святой инквизиции. Просто маленькие просьбы. Ну и, конечно, вы прекратите интриговать против меня и моих друзей.

* * *

Между тем Генрих направил де Гиза с войсками на север, поручив ему отвоевать Кале. Этот французский город находился под властью Туманного Альбиона последние двести лет, со времен Столетней войны. Кале был единственным владением англичан на континенте, и они защищали его, не жалея сил.

Герцог де Гиз блестяще справился с задачей, и уже через два месяца в Париж пришло известие, что Кале взят. Это была большая победа: впервые за столетия англичане, потеряв все свои континентальные владения, были изгнаны с французской территории. Окрыленный де Гиз повел войско на Испанские Нидерланды.

* * *

Франсуа гулял в саду, когда услышал женский голос:

– Шевалье!

Он обернулся и увидел Диану. Сдержанно поклонившись, он двинулся ей навстречу.

– Мне нужно, чтобы вы повлияли на королеву, Легран, – повелительным тоном начала герцогиня, намеренно назвав его старой фамилией. – Она противится свадьбе своей дочери Клод с герцогом Лотарингским, впрочем, вам об этом известно. Я желаю, чтобы этот брак состоялся. Уговорите ее величество.

– Как же я это сделаю, мадам? – еле сдерживая бешенство, ядовито поинтересовался Франсуа.

– Мне это безразлично. А в вашей ловкости я ничуть не сомневаюсь – ведь умудрились же вы как-то убедить ее, что она ваша сестра.

Герцогиня усмехнулась и властным жестом отпустила Франсуа. Он сжал зубы и, едва поклонившись, удалился. Лицо его пылало. Какое унижение! Мало того, что эта негодяйка считает себя вправе отдавать ему приказы, так она еще специально ведет себя надменно и пренебрежительно. «Я отомщу!»

Но, увы, сделать что-либо Франсуа не мог. Он находился в руках герцогини и прекрасно это понимал. Поэтому ему ничего не оставалось, как утром следующего дня отправиться к королеве. Обсудив насущные дела, шевалье осторожно сказал:

– Гизы приобретают все большую власть, сударыня.

Екатерина горестно махнула рукой:

– Не говорите мне об этом, любезный брат. После взятия Кале герцог стал для всех кумиром. Хотя надо отдать ему должное – он действительно прекрасный полководец. И Диана, как может, превозносит его перед королем.

– Нам трудно бороться с двумя противниками одновременно, – задумчиво произнес Франсуа. – Вот если бы мы могли отдалить Гизов от герцогини, перетянуть их на свою сторону… Они были бы для нас мощными союзниками.

– Не представляю, как это сделать. Я никто, понимаете? У меня нет никакой власти, все в руках Пуатье.

– Возможно, мадам, вам стоило бы согласиться выдать вашу дочь за Карла Лотарингского? Он родич де Гизов, и у нас был бы свой человек среди них.

– Помилуйте, вы же сами на днях убеждали меня, что этот брак лишь усилит Гизов! Вам мало того, что их племянница, Мария Стюарт, скоро выходит за дофина?

– Хорошенько подумав, сударыня, я пришел к выводу, что свадьба ее высочества с герцогом может быть нам на руку. Во-первых, этого хочет король, а вы, согласившись, проявите добрую волю и будете вправе рассчитывать на его благодарность. Во-вторых, мы сможем преподнести это решение как шаг навстречу Гизам. Сами видите, мадам, что нам от этого брака может быть немалая польза.

Королева задумчиво молчала. Видя, что его аргументы подействовали, Франсуа добавил:

– Ну и, конечно, ваша дочь будет довольна: герцог молод, красив, умен, к тому же обладает всей полнотой власти. Лотарингия не так далеко от Парижа, и ее высочество сможет часто вас навещать.

– Хорошо, – кивнула Екатерина, – я подумаю.

Через неделю королева дала согласие на брак принцессы Клод с герцогом Лотарингским.

 

Несколькими днями позже Франсуа шел по дворцовому коридору и увидел впереди Диану. Она тоже его заметила и остановилась, ожидая его приближения.

– Вы все-таки смогли убедить королеву, Легран. – Ее красивые губы скривились в насмешливой улыбке. – Я весьма довольна вашей услужливостью.

Кровь бросилась Франсуа в лицо. Ему безумно захотелось ударить герцогиню, но он, конечно, сдержался и холодно произнес:

– Меня зовут шевалье де Романьяк.

– Да что вы? – издевательски воскликнула Диана.

– Именно так. Титул и имя я получил за заслуги перед Францией. Так что оставьте этот тон, мадам.

Диана рассмеялась:

– Позвольте мне самой выбирать тон для разговора с безродным лжецом. А теперь идите, пока кто-нибудь не увидел нас вместе и не донес вашей обожаемой купчихе.

Еле сдерживаясь, Франсуа смотрел в ее насмешливые глаза. Господи, как было бы хорошо разорвать ее на куски! Диана вдруг перестала смеяться и, брезгливо скривив губы, сказала:

– Убирайтесь! Я дам знать, когда вы мне понадобитесь.

Она смотрела на него с отвращением, как на какое-то гадкое насекомое, и под ее взглядом бешенство Франсуа вдруг испарилось. Кулаки его разжались, он повернулся и пошел прочь.

* * *

Следующие полтора года стали для Романьяка настоящей пыткой. Он вынужден был выполнять приказания ненавистной герцогини, каждый раз предавая при этом королеву. Надо признать, требования Дианы не были чрезмерными – она вынуждала Франсуа то выкрасть нужное ей письмо, то постараться склонить Екатерину к какому-либо решению. Королева догадывалась, что в ее окружении снова появился соглядатай, и не раз просила «любезного брата» отыскать его. Франсуа вяло симулировал деятельность по поискам шпиона, а сам мучительно думал, как избавиться от шантажа.

Но Диана не собиралась выпускать из когтей свою жертву и раз в месяц-два требовала оказать ей очередную «маленькую услугу». И Франсуа снова и снова шел на подлость, каждый раз убеждая себя: «Это не моя вина. Я просто вынужден это делать». Он не желал признавать очевидное – шантаж стал возможен только благодаря тому, что сам он изначально пошел на обман. Тем не менее чувствовал он себя прескверно, не последнюю роль играло и чувство постоянной униженности. Десять лет Франсуа боролся с герцогиней, и вот теперь она победила, а он вынужден делать все, что она хочет. «Я должен, должен что-то придумать, даже если мне придется ее убить!»

 

Еще до взятия Кале Франсуа просил позволения королевы присоединиться к действующей армии, но снова получил отказ. И лишь когда в феврале 1559 года он в третий раз обратился к ней с той же просьбой (не в последнюю очередь потому, что страстно желал избавиться от гнета Дианы), Екатерина скрепя сердце дала согласие, но с условием, что «дражайший брат», никогда не воевавший, пройдет соответствующее обучение. Франсуа согласился и, вспомнив, как на учениях в ордонансной роте ему нравились тренировки с копьем, принялся восстанавливать былые навыки.

Однако и Испания, и Франция были истощены войной. Денег не было, многие талантливые военачальники томились в плену. Кроме того, в обеих странах поднимал голову «внутренний враг» – протестанты, и стороны сочли за благо закончить войну. Весной 1559 года во французском городе Като-Камбрези был подписан мирный договор. В знак дружественных намерений Генрих предложил в жены недавно овдовевшему Филиппу Испанскому свою дочь Елизавету, а герцогу Эммануэлю Савойскому – сестру Маргариту.

* * *

В мае Диане де Пуатье потребовалась очередная «маленькая услуга»: Романьяку было велено выкрасть письмо, пришедшее накануне из тюрьмы Шатле, до того, как его прочитает королева. Франсуа снова пришлось согласиться. Он незаметно забрал письмо и положил к себе в кошель. Но, повинуясь внезапному порыву, он сломал печать, чтобы ознакомиться с текстом.

Это было прошение о помиловании, направленное королеве находившимся в Шатле узником по имени Антуан де Леруа. Ниже была коротенькая приписка от имени отца узника, Филиппа де Леруа, с перечислением его заслуг перед Францией и нижайшей просьбой помиловать приговоренного к казни сына.

У Франсуа потемнело в глазах. У Филиппа есть сын! От кого? Может ли матерью узника быть Женевьева? Ежели так, то этот самый Антуан – его единоутробный брат! О господи, и этого самого брата должны вот-вот казнить! Мысли заметались. Нужно немедленно все выяснить. «Если он действительно сын Женевьевы, то я обязан его спасти!»

 

Менее чем через час Франсуа стучался в знакомую дверь на улице Сен-Поль. Филипп был дома. Увидев гостя, он с радостным удивлением воззрился на него.

– Мессир де Леруа?

– Да, сударь. Прошу вас, чувствуйте себя как дома.

Франсуа не подозревал, что еще в прошлый раз Филипп узнал его. Усевшись в гостиной, гость принялся объяснять:

– Меня зовут шевалье де Романьяк, я доверенное лицо ее величества. Королева получила прошение о помиловании, подписанное в том числе и вами, и поручила мне разобраться. Прошу вас, сударь, расскажите, что стало причиной беды вашего сына? Что он совершил?

– Мой сын молод, шевалье, ему всего двадцать шесть. Его мать, Женевьева де Леруа, умерла довольно давно, – Филипп специально начал издалека, чтобы Франсуа понял, что Антуан его брат. – Несколько месяцев назад судьба свела его с герцогиней де Валентинуа, фавориткой короля. Так случилось, что мадам увлеклась Антуаном. Он далек от придворной жизни и попался в ее сети. Герцогине удалось однажды соблазнить моего сына, но он не желал этих отношений. Как человек чести, он решил во всем признаться королю и положиться на его великодушие. Диана де Пуатье знала об этом и, чтобы Антуан не выполнил задуманное, обвинила в заговоре. Его тут же заточили в Шатле, и теперь ему грозит казнь. Если есть в этом королевстве справедливость, я прошу вас, шевалье, помогите моему сыну. Его вина лишь в том, что он не устоял перед чарами первой красавицы Парижа.

Глаза Франсуа загорелись. Вот он, шанс поставить блудницу на место.

– Сударь, есть ли у вас или вашего сына какие-либо доказательства его связи с герцогиней? Может быть, ее записки или письма?

– Увы, мессир, – Филипп развел руками, – ничего подобного нет.

– Неудивительно, она осторожная женщина. Что ж, сударь, я сделаю все, что в моих силах.

 

От Филиппа Франсуа сразу направился в Шатле. Благодаря бумаге, когда-то выданной ему королевой для спасения мадемуазель де Шаль, он беспрепятственно проник в крепость и вскоре уже сидел перед Антуаном де Леруа. Высокий, изящный молодой человек с правильными чертами лица, русоволосый и сероглазый, был очень красив. Он неуловимо напоминал Женевьеву, и Франсуа сразу же проникся к нему симпатией.

Антуан слово в слово повторил историю, рассказанную Филиппом. Он отвечал на вопросы Франсуа открыто и без запинки. Романьяк не сомневался, что и отец, и сын говорят правду. Уходя, он пообещал Антуану приложить все силы для его спасения.

Франсуа понимал – спасти брата совсем непросто. Никаких свидетельств его связи с Дианой нет, а значит, она в безопасности. Но скандал фаворитке не нужен, ей проще послать любовника на плаху. Что же предпринять? «Я обязан спасти брата, обязан найти способ лишить Диану власти!» Если бы можно было донести эту историю до короля! Поверит ли он? «Нет, это не годится. Генрих застал ее с Монтелем и все равно простил. Пока король жив, Диана неуязвима».

* * *

Франсуа мучительно искал способ разделаться с фавориткой. И однажды кое-что вспомнил… Ему пришел в голову дерзкий план, перевернувший впоследствии историю Франции.

Париж в то время готовился к празднованиям по случаю заключения Като-Камбрезийского мира и двух свадеб королевских особ. Предстояли грандиозные торжества, в их числе был рыцарский турнир, в котором планировалось участие почти всех аристократов. К нему-то Франсуа и начал готовиться.

Ему очень помогли зимние тренировки с копьем, на которых настояла когда-то королева. Теперь осталось лишь отточить некоторые моменты. Франсуа понимал, что его действия должны быть ювелирно четкими. Каждый вечер он в одиночестве тренировался, подпиливая турнирное копье на разную глубину и на разных участках и наконец нашел то положение, при котором копье при ударе ломалось необходимым ему образом. Несколько недель каждодневных тренировок одного и того же удара позволили ему добиться большой точности. Если он все сделает правильно, то при некоторой доле везения его план сработает.

 

Турнир был назначен на 30 июня 1559 года, сам король планировал принять участие в одном из состязаний. Улицу Сент-Антуан, самую широкую в Париже, перекрыли, мостовую разобрали и засыпали песком до самой Бастилии, а вдоль получившейся арены построили трибуны для знатных гостей.

Франсуа специально проехался по арене накануне турнира, чтобы лучше представлять, как надо действовать. Кроме того, он заранее купил на рынке сонную траву, причем достаточно много, чтобы ее действия хватило на несколько часов.

И вот роковой день настал.


Дата добавления: 2018-11-24; просмотров: 78;