Англия, Сомерсет, 6 июня 1932 года



Майкл Голд замолчал, горестно глядя в потолок. Воцарилась тишина. Викарию совсем не хотелось прерывать его размышления. Наконец доктор заговорил:

– Пять лет прожил я в Дубровно, и это было время, когда я вдоволь смог поразмышлять. Я думал о детях, о своей вине перед ними, о том, что к старости рядом со мной не осталось ни одного близкого человека. Я считал, что это и есть возмездие за мои грехи… Но не знал тогда, что я лишь в начале пути.

– В начале пути? – эхом повторил викарий.

– Да, дорогой друг. Я много думал, колебался, сомневался… Что делать, когда придет мой час? Умирать совсем не хотелось… И наконец решил: да, я заберу чью-нибудь жизнь, но постараюсь найти человека дурного, может быть, преступника, вора. Воспользуюсь его телом, чтобы творить добро. Позже я понял, что это был самообман, попытки оправдать подлость в собственных глазах. Но тогда воспринял эту идею всерьез и даже начал наводить справки, чтобы найти какого-нибудь негодяя. Но судьба решила иначе.

– Вы не смогли отыскать преступника?

– О, найти недостойного человека во все времена легко, – усмехнулся Голд. – Я просто не успел, мне помешал случай. Произошло это в июне 1591 года, стояла сильная жара, было сухо и душно. Надо вам сказать, что, несмотря на возраст, я по-прежнему любил ездить верхом и в тот день после завтрака поехал прогуляться. В поисках местечка попрохладнее я отправился в лес, начинавшийся чуть восточнее Дубровно. Спокойным шагом ехал я по тропе, как вдруг за деревьями раздался рык и мелькнуло что-то темное. Я до сих пор не знаю, медведь это был или волк, но лошадь моя шарахнулась в сторону, взбрыкнула, взвилась и понесла. Ломая ветви, она мчалась среди деревьев, а я, вопреки всем правилам, вынужден был наклониться и припасть к самой холке, чтобы мне не выколол глаза первый же сук.

Я пытался ее остановить, натягивал поводья, поворачивал ее голову набок, но ничего не помогало. Приподняться я не мог – в любой момент ветви могли меня ранить или опрокинуть наземь. А если не сесть прямо, откинувшись назад – остановить несущуюся лошадь почти невозможно. Представьте мое положение: семидесятичетырехлетний старик несется через лес на одуревшей от страха кобыле в жаркий, душный день.

Случись это в поле, на открытой местности, я бы справился с лошадью. А тут… Скажу честно, я испугался. Чем дольше мы мчались, тем тяжелее мне приходилось. Бешеная скачка была мне уже не по силам, а духота и страх лишь ухудшали ситуацию. В груди разлилось сильное жжение, в глазах потемнело, стало трудно дышать, и с каждой минутой положение мое было все безнадежнее. И вот настал момент, когда я понял, что сейчас потеряю сознание и свалюсь с лошади или, того хуже, запутаюсь в стременах, и она потащит меня за собой. В это мгновение мне показалось, что справа лес поредел и мелькнул просвет. Задыхаясь и хрипя, я отчаянным усилием постарался повернуть животное в том направлении. Это, очевидно, отняло у меня остатки сил, мысли мои помутились, члены ослабли, я соскользнул с лошади, и последнее, что помню, – жуткий удар копытом куда-то в бок. Я упал на землю и потерял сознание.

Не знаю, сколько прошло времени. Очнулся я… впрочем, нет, нельзя сказать, что я очнулся. Просто в какой-то момент начал слабо соображать и почувствовал, что кто-то меня тормошит. И еще – сильнейшую боль в боку. Звонкий девичий голос что-то говорил, но слов я не разбирал.

От ступней вверх по ногам пополз какой-то странный, словно могильный, холод. Я понял, что умираю, и последним усилием постарался сосредоточиться. Все мое существо, все мои мысли были нацелены только на одно – успеть! Сил открыть глаза не было, но каким-то чудом мне удалось поднять руку и коснуться тормошившего меня человека. Уже впадая в беспамятство, я мысленно произнес: «Твоя душа во мне, моя душа в тебе» – и тут же ощутил знакомое головокружение. Боль мгновенно ушла. Я был спасен и почувствовал такое облегчение, что из глаз моих сами собой полились слезы.

Когда головокружение прошло и пелена спала, я понял, что стою на коленях, а рядом лежит тело, минуту назад бывшее моим. Глаза Франсуа закатились, язык вывалился изо рта, камзол был залит кровью. И в это мгновение я услышал крик:

– Димитрий! Димитри-ий!

С трудом оторвав взгляд от распростертого передо мной тела, я обернулся на голос. Деревья здесь были значительно реже, а шагах в двадцати начиналось открытое поле. У кромки леса стоял очень высокий дородный господин в длинном, до пят, кафтане и пристально вглядывался в чащу. Было ясно, что зовет он меня.

– Ja tutaj! [29] – привычно крикнул я по-польски и обомлел: голос у меня был женский. В ужасе я вскочил, опустил глаза, стараясь рассмотреть свое новое тело, и с облегчением увидел, что одет в полотняную рубаху и мужской камзол. Взглянул на руки и наконец понял – я снова оказался в теле ребенка!

Скажу откровенно, я даже не огорчился. Перспектива оказаться девицей пугала меня гораздо больше. А стать мальчиком, снова начать свою жизнь с нуля – пожалуй, ничего лучшего в моей ситуации и ожидать было нельзя.

Между тем великан в длинном кафтане приблизился и спросил по-русски:

– Что случилось?

О господи! Так это не Польша! Проклятая кобыла унесла меня в Московию! Я перепугался: всей Европе было известно, как притесняют цари своих подданных. И мне предстоит здесь жить?!

– Что случилось, Димитрий?

Опасаясь говорить по-русски, я пожал плечами и кивнул на распростертое тело. Дородный господин наклонился к нему и приложил палец к шее Франсуа.

– Мертв, – коротко сказал он. – Ты нашел его здесь?

Я снова кивнул. Он тяжело вздохнул, выпрямился и обнял меня:

– Ну-ну, будет, батюшка. Не плачь.

И направился к полю, на ходу махнув мне рукой:

– Пошли. Пора ехать.

На мгновение я замешкался, глядя на тело Франсуа. Слезы текли ручьем.

– Adieu, mon fils! [30] – прошептал я и побрел за незнакомцем.

Русское царство, XVI век

Вдоль кромки леса вилась дорога, чуть в стороне стояла подвода, запряженная гнедой лошадью, на козлах сидел мужичок в белой рубахе и коричневых штанах. Господин уверенно залез на подводу и уселся на деревянной лавке, покрытой толстой шкурой; Димитрий последовал за ним.

– Ты до ветру-то успел? – улыбнулся незнакомец.

Мальчик непонимающе поднял брови.

– Ну в лес-то ты зачем пошел? Аль забыл?

Димитрий засмеялся и кивнул. Теперь ясно, как ребенок его нашел: зашел в лес по нужде. Удивительное везение!

Подвода тронулась, и поначалу Димитрию показалось, что они следуют в сторону литовской границы, но вскоре дорога повернула на юг. «Куда ж мы едем? Спросить? Ох, боязно».

С русским языком он познакомился еще в Орше и худо-бедно его понимал. Но сейчас говорить опасался: а ну как проявится акцент? Поэтому он сидел молча, благо и спутник его не был особо разговорчив.

Димитрий исподтишка разглядывал незнакомца, с которым теперь, видимо, будет связана его жизнь. Тот был высок, красив, богатырского сложения, лет тридцати. Явно не беден, тонкого плетения тафтяной кафтан говорил скорее о купеческом происхождении. Лицо открытое, взгляд прямой и решительный, усы, борода. «Кто это? Отец?» Димитрий украдкой оглядел свою одежду. Грубая рубаха, простенький зипун… «Хм… я крестьянин? А что ж я делаю рядом с этим господином?» Вопросам не было конца.

Кучер повернулся и крикнул через плечо:

– Скоро поворот на Смоленск, Михайло Никитич.

– Нам в Красен, Прохор, – ответил богатырь и повернулся к Димитрию: – Так помни же, ты Ивашка, кучеров сын. Уж не прогневайся, батюшка, сам знаешь, что за нужда нам с тобой таиться.

Димитрий кивнул, стараясь скрыть удивление, и призадумался. Этот знатный господин везет его куда-то, веля называться чужим именем. Чего ради? Да, похоже, жизнь у него начинается весьма интересно.

Постепенно тревога оставила его, и он мысленно вернулся к событиям этого дня. Надо же, еще утром он был стариком-французом, живущим в Литве, а теперь – русский мальчик лет семи-восьми, если судить по росту. Он ощущал необыкновенную легкость во всем теле, так непохожую на старческую немощь, которую он чувствовал последние годы. Ему хотелось вскочить, закричать, замахать руками, хотелось прыгать, бегать, резвиться. Безумная радость охватила его – он бессмертен! Впервые он сознательно воспользовался своим даром, чтобы избежать кончины. Он мог бы сейчас лежать в лесу, испустив дух, а вместо этого в юном, здоровом теле едет на подводе, и впереди у него целая жизнь! Невероятно! Он забыл угрызения совести, забыл недавние планы воспользоваться телом преступника… Сейчас он даже не вспоминал, что лишил жизни маленького мальчика по имени Димитрий. Он был счастлив и горд своим даром.

* * *

Между тем солнце уже клонилось к закату. Подвода въехала в небольшое село с деревянной церквушкой и остановилась у постоялого двора. Михаил Никитич потребовал две отдельных комнаты на втором этаже и ужин. И затем, наклонившись к хозяину, тихо добавил:

– Я жду брата. Когда он придет, пошлите его ко мне.

Хозяин поклонился и проводил гостей в их комнаты. Поужинали они вместе. Димитрию показалось, что его спутник относится к нему с непонятным почтением. Пока он гадал о причинах, Михаил Никитич закончил трапезничать, помолился перед иконой в красном углу и сказал:

– Собирайся ко сну, батюшка, а я пойду к себе. Прохор скоро появится, не тревожься.

Димитрий сел и задумался. Почему его должно беспокоить, придет ли кучер? Московиты и поляки жили рядом и довольно хорошо знали друг друга, обычаи и уклад жизни у них были схожи. Казалось, много лет прожив в Польше, он должен был бы понимать, что сейчас происходит. Но нет, почти каждая фраза ставила его в тупик.

В это время за стеной послышался голос Михаила Никитича. Ему отвечал какой-то господин, но слов Димитрий понять не мог. Он приник ухом к дощатой перегородке, однако все равно слышал лишь обрывки фраз. «Я должен знать, о чем они говорят, иначе мне вовек не разобраться», – решил он и осторожно вылез в окно. Комнаты их находились на втором этаже, на улице уже стемнело, и Димитрию пришлось нелегко. Здание постоялого двора было сложено из толстых бревен, и, держась за раму, он осторожно переступал по бревну, пока не приблизился к соседнему окну. Здесь он замер и весь обратился в слух.

– …и опасность еще не минула, – говорил незнакомый голос.

– Если Василий Иваныч был там… Как думаешь, Федор, он уже знает, что ошибся? – спросил Михаил Никитич.

– Скорее нет, он его с младенчества не видел. Но всяко, мы должны стеречься, братец.

– Понимаю. Но все в ум не возьму, зачем это Василию?

– Если Димитрия не будет, то после смерти старшего брата кто наследует? – вопросом на вопрос ответил Федор.

– Борис?

– А ежели Борис опорочен? Ведь все уверены, что это его рук дело.

– Ясно, – вздохнул Михаил, – Василий сам метит…

– Вот именно. И Марья Федоровна в этом невольно помогла ему, обвиняла Битяговского, а ведь всем известно, что он Борисов человек.

– Да ни при чем она, этот нехристь так все обстряпал, что вина по-всякому на Бориса падает.

– И то верно. Да к тому ж сам дознание и ведет.

– Что же нам делать? – помолчав, спросил Михаил.

– Спрятать его, вестимо. Андрей Щелкалов вестника послал в Ильинский монастырь, так что вас там ждут и лишних вопросов задавать не будут. Настоятелем там игумен Афанасий, надежный человек. В общем, поезжай в Ростиславль, сдашь его с рук на руки, и пусть наш честной отрок побудет покамест послушником.

– Далеко это?

– И сотни верст не будет, дня за два доберетесь.

– Ты уверен, братец, что мальчишка в безопасности? Не ищут ли его уже?

– Не тревожься, Михаил, ничто на это не указывает. А даже если б искали, то зря, что ли, ты через Тверь такой крюк давал? Подумают, что Димитрия вывезли в Валаам аль в Ладогу, чтоб укрыть в одном из тамошних монастырей.

– Добро, с Божьей помощью все сделаю как надо. Будешь в Москве, кланяйся нашим.

Они еще немного поговорили о каких-то домашних делах и начали прощаться. Димитрий, переступая по бревну, вернулся к своей комнате, залез в окно и юркнул в постель. Кучер еще не появился, и это его обрадовало: нужно было многое обдумать в тишине.

«Кое-что проясняется, – размышлял он, – похоже, мне в будущем причитается какое-то наследство, а некий Василий сам на него метит и потому за мной охотится. Гость этот, Федор, явно брат моего Михаила Никитича. И оба они в сговоре против таинственного Василия, хотят мне помочь и спрятать меня от него. Есть еще какой-то Щелкалов, он тоже на их стороне. Договорился, чтобы меня укрыли в монастыре. Но кто же они и почему хотят меня спасти? Надеются себе что-то урвать? А может, друзья моего отца? Видимо, уже покойного, раз наследством сейчас владеет мой старший брат. А Василий и этот, как его… Борис… они, похоже, наши родственники. Да, вроде бы все складывается… А наследство-то явно не маленькое, раз из-за него поднялась такая кутерьма».

Скрипнула дверь, и вошел Прохор. Внимательно посмотрев на Димитрия, он закрыл окно, потушил свечу и лег на широкой лавке у двери.

* * *

Наутро чуть свет они двинулись в путь. Димитрий угрюмо смотрел на проплывающие мимо леса и поля. От его вчерашней эйфории не осталось и следа. Да, он спасся, но при этом потерял свою жизнь, и теперь его ждет монашеская келья в чужой, пугающей стране.

– Что это ты, батюшка мой, все молчишь? Как того поляка нашел, так с тех пор слова не сказал.

На глаза Димитрия навернулись слезы.

– Почем ты знаешь, что он поляк? – прошептал он, стараясь подражать русскому произношению.

– Так по одежде видать. Не о чем, право, убиваться. Уж не захворал ли ты?

– Нет, просто грустно.

– Ну-ну, – Михаил погладил его по голове, – не плачь. Вестимо, без матушки остаться тяжко, да и дядьев своих, сказывают, ты любишь. Ничего, Бог даст, еще свидитесь.

Решив, что это хорошая возможность что-то разузнать, Димитрий всхлипнул и спросил:

– Когда?

– Да кто ж его знает, – вздохнул Михаил Никитич, – то одному Господу ведомо. Но ведь ты уже не маленький, скоро девять годков тебе минет. Так что не плачь, молись и жди. А за того поляка не тревожься, я в приказную избу весть о нем послал, заберут его да похоронят по-христиански. А ежели какой посол аль гость из Речи Посполитой сейчас в Смоленске есть, так ему отдадут, чтоб туда отвез. В родной землице небось лежать-то покойнее.

Димитрий был разочарован: узнать удалось немного. Значит, ему сейчас восемь лет, у него есть мать, с которой он вынужден был расстаться, и дядья, видимо, те самые Василий и Борис, о которых вчера говорили братья Никитичи. «Надо попробовать еще что-нибудь выяснить».

– А сейчас куда мы едем?

– В Ростиславль, к отцу Афанасию. Поживешь покамест в монастыре, а там видно будет.

– А ты со мной останешься?

– Нет, батюшка мой, не серчай. В Москву мне надо. Прохор с тобой останется.

 

Заночевали в Ямполье, а к вечеру следующего дня прибыли в Ростиславль. Ильинский монастырь находился внутри крепостной стены, почти в центре города. За частоколом стояло несколько деревянных храмов, часовня, длинное бревенчатое здание, в котором размещались кельи, трапезная и домик настоятеля. При обители был довольно большой сад, а в дальнем конце двора возвышались кресты монастырского кладбища.

Оставив Димитрия ожидать в подводе, Михаил прошел через резные ворота и скрылся в доме отца Афанасия. Через полчаса он вернулся в сопровождении юноши лет шестнадцати в длинной серой рясе.

– Обо всем договорено. Иди, батюшка мой, служка тебя проводит. А ты, Прохор, отнеси вещи, а сам будешь жить во-он в том доме вместе с другими трудниками.

Михаил наклонился к самому уху мальчика и прошептал:

– Не забудь же, ты Ивашка, сын Прохоров. Обо всем остальном ни-ни. Я или кто-то из моих братьев дадим знать, когда тебе можно будет объявиться.

Он ласково погладил ребенка по голове и на прощание перекрестил его.

– Ну храни тебя Господь, чадо.

Вслед за служкой Димитрий поплелся к резным воротам.

* * *

И началась монастырская жизнь. Сам настоятель Афанасий поговорил с мальчиком, рассказал ему о правилах обители и об обязанностях Димитрия. В них прежде всего входило присутствие на службах, обучение чтению и письму на старославянском языке, а также помощь в хозяйственных делах.

Прохор, представлявшийся его отцом, работал при монастыре, а на деле, как понимал Димитрий, охранял его. Но пока ничто ему не угрожало. Дни, заполненные однообразным трудом, наводили на мальчика скуку, он ждал каких-то событий, которые пролили бы свет на заговор, сложившийся вокруг него.

Однажды Димитрий осторожно попытался выяснить у «отца» подробности своего происхождения, но вскоре понял, что мужичок и сам немного знает. Прохор рассказал, что жил в селе Измайлово Московского уезда и был крепостным Федора Никитича. В начале мая 1591 года барин велел везти его в Ярославль, где он и его младшие братья несколько дней жили на подворье какого-то боярина.

– А вскоре и тебя, батюшка, привез туда Михайло Никитич.

– Что же дальше? – нетерпеливо спросил Димитрий.

– Так дальше ты знаешь, – удивился Прохор. – Барин своего мальчика-поваренка Богдашку, тебя и двух братьев своих, Михайло и Александра Никитичей, в Тверь отправил. А там мы и разделились, Александр Никитич с Богдашкой на север вроде подались, а мы втроем сюда вот.

Димитрий задумался: «Непонятно».

– А сколько всего братьев у твоего барина, Прохор?

– Да, почитай, с десяток их в семье. Две или три девицы, остальные все братья.

– А фамилия их как?

– Христос с тобой, неужто забыл? Романовы они.

Ночью, лежа в своей крошечной келье, Димитрий размышлял об услышанном. «Получается, дело было в Ярославле. Романовы… где-то я слышал эту фамилию. Значит, они люди известные. Нет, не купцы, как я раньше думал, а знатные господа, крепостных имеют. И они узнали, что мой дядя по имени Василий собирается оттяпать мое наследство. А как именно? Убить меня хочет? Что ж, это вполне вероятно, нравы тут дикие, а за хороший куш и во Франции угробить могут… При этом вину он хочет свалить на другого моего дядю, Бориса. И тогда братья Романовы похищают меня и прячут в этом монастыре. Зачем? Не проще ли было рассказать все старшему брату? И почему такая возня за наследство, если он жив? Может, он при смерти? Да, вероятно, иначе все это не имело бы смысла. Итак, мой старший брат умирает, а я единственный наследник. Судя по тому, сколько вовлечено народу, отец наш богат, а то, что моим спасением занимаются Романовы, показывает, что он еще и знатен. Что ж, неплохо. Но при чем здесь поваренок Богдашка?»

Димитрий долго ворочался, пытаясь найти разгадку, и вдруг его осенило: «Двойник! Ну конечно! Романовы заметали следы. Один из братьев повез Богдашку в противоположном направлении, чтобы в случае погони сбить преследователей со следа. Ничего себе! Что ж там за наследство такое?!» Димитрий заснул с приятным ощущением собственной значимости.

* * *

Дни шли за днями, Димитрий постепенно привык к тому, что все видят в нем ребенка, к своему новому телу. Был он для своего возраста невысок, но широкоплеч и крепок, одна рука казалась немного короче другой. Как-то раз, сбежав купаться на реку, он увидел свое отражение: круглое лицо, упрямый взгляд, чуть капризная линия губ и большая, шариком, бородавка под правым глазом. В целом своей внешностью он остался доволен, хотя и подумал, что Франсуа в детстве был симпатичнее.

В первые же недели своего пребывания в монастыре Димитрий сблизился с тем самым служкой, который когда-то встретил его у ворот. Звали его Тихон, ему было уже пятнадцать, и он сразу же начал опекать маленького товарища: будил его на рассвете, помогал разбираться в сложностях старославянского, вместе с ним прибирался в церкви и часовне. Вскоре, несмотря на разницу в возрасте, они подружились.

Жизнь в обители текла неспешно, монотонно, постепенно Димитрий к ней привык и даже стал находить что-то приятное в этом однообразном течении времени. Но происхождение маленького мальчика, телом которого он завладел, так и оставалось для него тайной, пока не произошло событие, открывшее ему невероятную правду.

Он жил в монастыре уже полгода. Холодным ноябрьским утром шла служба в честь Димитриевской субботы. В этот день традиционно поминали всех усопших православных, а имена самых видных из них назывались в течение молитвы. Димитрий, который еще не очень хорошо понимал старославянский, слушал вполуха бормотание пономаря. Тот читал молитву памяти благоверного князя Димитрия Донского. Вдруг мальчику послышалось, что пономарь назвал князя отроком.

– Почему отрок? – шепотом спросил Димитрий стоявшего рядом Тихона. – Он же взрослый был, я читал про него.

– Нет, Ивашка, совсем маленький, ну вот как ты.

Стоявший рядом послушник грозно посмотрел на них, и ребята примолкли. Но позже, вместе с другими монахами чинно семеня в трапезную, Димитрий снова задал тот же вопрос:

– Тишка, ты мне объясни, а то я не понял. Почему Димитрий Донской был отроком? Разве не он Куликову битву выиграл?

– Он. Но ты ж не о нем спрашивал?

– А о ком же? Ведь там читали про Донского?

– А, понял, – засмеялся Тихон. – Сначала, да, про него, а потом перешли на князя Димитрия Угличского, вот он и есть отрок.

– А кто это?

– Да как же, Ивашка, неужто не знаешь? Это невинно убиенный царевич Димитрий, младший сын Иоанна Мучителя.

– Нет, не слыхал. Кто ж его убил?

– Да бог знает, – вздохнул Тихон. – Жил он в Угличе, в своем удельном княжестве, с матушкой и дядьями. Подошел к нему кто-то на улице да ножом по горлу и резанул. Из Москвы бояре приезжали, чтоб разобраться, решили, что вроде как сам он себя поранил в припадке немочи падучей. Ножик у него в ту пору в ручке был, а тут болезнь с ним и приключилась.

– Странно, – задумчиво сказал Димитрий, – никогда не слышал, что самому себе можно горло случайно перерезать.

Тихон, понизив голос, добавил:

– Сказывают, Борис, царицын родич, приказал его извести, потому как сам на престол московский метит.

Тут они вошли в трапезную, и разговор пришлось прекратить.

 

История эта произвела гнетущее впечатление на Димитрия. Это ж надо, ребенка зарезать! Он лег спать, с брезгливостью думая о царицыном родиче Борисе. Но и во сне, казалось, продолжал он обдумывать подробности Тишкиного рассказа, что-то неуловимо тяготило его, смутная догадка уже появилась в голове, но еще не вылилась в конкретную мысль.

Забывшись тяжелым сном, Димитрий видел Тишку, который смотрел на него и повторял: «Царевич совсем маленький был, ну вот как ты». И то ли во сне, то ли уже наяву пришла наконец разгадка. Он рывком сел в постели, ошалело оглядываясь и лихорадочно сопоставляя то, что знал от Михаила Никитича и Прохора, с тем, что рассказывал Тихон.

«Сейчас правит царь Федор, сын Ивана Мучителя, стало быть, Димитрию он приходится старшим братом. Царицын родич – это, конечно, Борис Годунов, я еще в Польше слышал, будто он вместо царя правит. Романов говорил про мать и дядьев, с ними жил и царевич. Непонятно только, кто этот Василий, который приказал отрока убить, а вину свалил на Годунова. Как же это выяснить? Ах да, Федор Никитич упоминал, что этот Василий сам дознание ведет… Нужно выяснить, кто вел следствие после смерти царевича, и если окажется, что имя этого боярина – Василий, он знатного рода и может претендовать на престол, то сомнений больше не останется».

Но тут ему пришла в голову другая мысль:

«Так, стоп. То, что я подслушал в беседе братьев Романовых, в самом деле очень похоже на историю царевича. Если б подосланные Василием убийцы не успели сделать свое черное дело, если бы отрок сбежал, то можно было б предположить, что я и есть царевич Димитрий. Но ведь он убит. Ему перерезали горло, это видели люди, было дознание, по нему читают поминальные молитвы. Сомнений быть не может, он мертв. Тогда это просто совпадение, и я не имею никакого отношения к царевичу. Если только… если только Романовы не подменили Димитрия на другого отрока, а самого царевича не увезли. Верно! Самое правильное в этом случае – переодеть ребенка в крестьянское тряпье, назвать чужим именем и спрятать. Например, в монастыре. Вот оно, вот оно! Похоже, я нашел разгадку!»

Едва дождавшись утра, Димитрий снова приступил с вопросами к другу:

– Тиш, помнишь, ты мне вчера про царевича убиенного сказывал?

– Ну?

– А когда он помер?

– Да уж, почитай, с полгода будет. На преподобную Ефросинью весть пришла, значит, в мае.

У Димитрия екнуло сердце: «Сходится!»

– А что за бояре приезжали в Углич на дознание, не знаешь?

– Откуда ж? – удивился Тихон. – Кто-нибудь из самых знатных небось. Сам Годунов Борис Федорович, а может, Шуйский Василь Иваныч. А больше я никого и не слыхал из бояр-то. Да и зачем тебе?

Чем дольше Димитрий об этом размышлял, тем более уверялся, что его догадка верна. Ему вспомнились злоключения мадемуазель де Шаль, тетка которой хотела получить деньги сестры и поэтому убила ее мужа-наследника, а вину свалила на следующую претендентку, саму Изабель.

И в самом деле, все сходится. После смерти царя Иоанна у него осталось два сына, Федор и младенец Димитрий. Новым царем, естественно, становится старший сын. Борис Годунов, приходящийся родичем жене Федора, забирает власть в свои руки. А знатный боярин Василий Шуйский, сам желающий в будущем занять трон, нанимает убийц, избавляясь тем самым от двух соперников, Димитрия и Бориса: один мертв, а на другого падает страшное подозрение. И хотя дознание сделало вывод, что царевич погиб случайно, наверняка Шуйский шепнул кому-то о вине Бориса, и очень вероятно, что эти слухи помешают Годунову стать царем. Но убийца ошибся: Романовы заменили Димитрия другим мальчиком, а подлинного царевича увезли и спрятали. «Такое нельзя проделать без участия родичей. Наверняка мать и дядья все знали». В результате умертвили кого-то другого, может быть, того самого поваренка Богдашку… Хотя нет, Прохор утверждал, что они все вместе доехали до Твери, а потом Богдашку повезли на север… «Да, все верно, я царевич Димитрий! И я стану царем! Наконец-то я смогу обрести власть, о которой так долго мечтал!»

Внезапно он вспомнил, что Федор Романов говорил про Василия: тот не видел царевича с младенчества и, значит, не подозревает о подмене. А дознание закончилось подтверждением несчастного случая. То есть, кем бы ни был убитый ребенок, для всего мира Димитрий теперь мертв. «Смогу ли я доказать свое происхождение? Конечно, ведь моя мать и другие родичи живы. Да и Романовы в случае надобности подтвердят, что я царевич. Ведь для того они меня и спасли, чтобы отблагодарил их, когда сяду на престол».

Мысль о том, что он сможет претендовать на трон самой огромной в мире страны, буквально сводила с ума. «Да и какой страны! Армия сильнейшая, народ богобоязненный, верный, женщины красивы как на подбор! И все это будет под моей властью, все подчинится моей воле!»

Немало времени понадобилось Димитрию, чтобы свыкнуться с мыслью о своем царском происхождении и будущем могуществе. Конечно, он жил при дворе французских королей, считался кузеном Екатерины и дядей ее детей, но всегда помнил, что это лишь удачная выдумка, позволившая ему занять высокое положение. По сути, он оставался сыном перчаточника. Но теперь все было по-другому. Волею случая он присвоил тело настоящего царевича и сейчас все больше ощущал себя сыном русского государя. Все чаще грезил он о будущей безграничной власти.

* * *

Между тем время шло, дни складывались в месяцы, а месяцы – в года. Димитрий рос, внешне все более превращаясь в послушника, но в душе призвания к служению не имел. Он все время ждал, когда появятся Романовы и призовут его на царство. Хотя, конечно, было понятно, что, пока царь Федор жив, ожидать этого не приходится.

Со временем Димитрий стал подмечать изменения в своем характере. Ему не сиделось на месте, все время куда-то тянуло, он то и дело нарушал устав монастырской братии, его часто наказывали, но это не помогало. В нем бушевала страсть к авантюрам и какая-то бесшабашная, граничащая с безумием удаль. Чем дольше он учился, чем глубже постигал православие, тем сильнее верил, что ему, царевичу, ничто не страшно, что он Богоизбранный и Господь охранит его от любых опасностей. Ему даже стало казаться, что он не вполне человек. Нет, он выше, раз уж он бессмертен, волен отнять жизнь у любого, да еще по совершенной случайности вселился именно в царевича. «Это не может быть совпадением, – размышлял он в восторженном исступлении, – определенно, я больше, чем человек. Я высшее существо!»

* * *

Вечером 7 января 1598 года Михаил Никитич Романов приехал к старшему брату Федору в знаменитые на всю Москву белокаменные палаты в Зарядье. Выскочив из саней и поеживаясь от трескучего мороза, он почти бегом направился к дверям.

Внутри стены и потолок палат были щедро украшены росписью, узкие окна с полукруглым верхом забраны резными решетками, лавки вдоль стен обиты красным бархатом. Хозяин восседал за длинным дубовым столом, заставленным кувшинами, блюдами, жбанами и кубками. Федор, увидев брата, улыбнулся и указал на обитый тисненной кожей стул, приглашая присоединиться к трапезе. Но тот, жестом велев слугам выйти, с ходу выпалил:

– Царь умер!

Федор Никитич ахнул, перекрестился на красный угол, пробормотав поспешно: «Покой, Господи», и нетерпеливо спросил:

– Кого наследником оставил?

Михаил развел руками:

– Никого. Сказал – на все воля Божия, с тем и преставился.

Глаза старшего брата блеснули. Опустив голову на грудь, он задумался. Михаил налил себе медовухи, выпил и сказал:

– Федор, надо срочно за Димитрием ехать.

– Погодь.

– Да чего годить? Объявим, что он жив, да надежных людей в Ростиславль пошлем. Наше время начинается, царь всю жизнь будет нам благодарен за спасение.

– Не торопись, Михаил, с этим всегда успеется.

– Что ты задумал?

Федор молчал. Казалось, в уме он просчитывает возможные варианты.

– Допустим, – наконец начал он, – что Димитрия нет. Кого тогда могут выбрать?

– Ну-у… Годунова могут. Тебя могут. Князя Мстиславского, Богдашку Бельского аль Шуйского.

– Нет, Бельский с почившей династией сродства не имеет, так что вряд ли осмелится… Федька Мстиславский, конечно, фигура видная, первый боярин в думе, но до меня ему далеко.

– Не пойму, куда ты ведешь?

– А вот куда, братец. Из всех бояр только три человека всерьез будут на трон претендовать – я, Василий Шуйский да Бориска. И шанс у меня неплохой. Так зачем же от нашего счастья отказываться да Димитрия звать?

Михаил в изумлении отпрянул:

– Да что ты, Федор? Да как же? Димитрий – царь наш законный, не можем мы его предать.

Федор Никитич нетерпеливо тряхнул головой:

– Ты вот что, Михаил. Сейчас отправляйся к братьям нашим и скажи им, чтобы про Димитрия ни слова. Наоборот, пусть бояр подговаривают за меня высказываться. Повалим Бориску и заживем! Династию Романовых приведем на престол!

– Да в уме ли ты, братец?

– Ты мне всегда доверял и сейчас доверься. Все будет как нужно. Езжай к Алексашке, Ваньке, Василию, в общем, ко всем нашим. И строго-настрого вели, чтоб рот на замке держали. А я к Щелкаловым поеду, авось договорюсь с ними.

– В Кремль тебе надо, там все бояре ныне.

– Что ж, добро, туда и поеду. Лишь бы с патриархом не встретиться. Уж этот точно Бориску поддержит. А потом к Щелкалову.

Михаил сокрушенно покачал головой. Конечно, стать членом новой царской династии ох как соблазнительно… Но как же Димитрий? «Нехорошо, совсем нехорошо».

Видя его колебания, Федор подошел к брату и похлопал его по плечу:

– Не думай плохого, мы царевича не обидим. Коли будем видеть, что Годунов нас осиливает, тут же про него и скажем. В конце концов, все одно, что мы, что Димитрий на троне, лишь бы не Бориска, ханское отродье.

– Не лежит у меня душа к такому лживому делу, Федор.

– Сам подумай, что для Руси лучше. Я человек опытный, в летах, а Димитрий что? Юнец-послушник, сколько ему сейчас годков-то, пятнадцать? Он небось уже и помнить не помнит, от чьего семени рожден. Ну что он хорошего может сделать? Где ему понять чаяния людей? Да к тому ж, сам знаешь, он сын от шестого брака Иоанна, невенчанного. Половина бояр его и за наследника-то не признает. Объявится он, а тот же Годунов повелит его схватить. И либо смерть ему будет, либо смута на Руси, ежели кто из бояр за него встанет.

Тяжело вздохнув, Михаил кивнул:

– Это да. Ладно, давай попробуем. Но помни, Федор, отрока я в обиду не дам. Пусть живет безмятежно.

Федор Никитич кивнул, серьезно посмотрел на Михаила и положил руку ему на плечо:

– Клятву, брат, даю тебе нерушимую. Ежели стану царем, Димитрия не трону.

* * *

Ранним утром следующего дня князь Василий Иванович Шуйский садился в сани, чтобы ехать в церковь. Лет сорока пяти, среднего роста и телосложения, с длинной окладистой бородой и суровым взглядом, он был одним из знатнейших бояр Руси. Род Шуйских состоял в родстве с Рюриковичами, чем князь Василий очень гордился.

Кутаясь в богатую, усыпанную драгоценностями соболью шубу, он уселся в сани и уже готов был крикнуть вознице «Трогай», как вдруг услышал за спиной:

– Здрав будь, боярин.

Князь обернулся и в сумрачном предутреннем свете разглядел стоящего сбоку мужичка в тулупе и валенках. Василий узнал Яшку Кулака, стольника из дома Андрея Щелкалова. Тот когда-то был думным дьяком и главой Посольского приказа, человеком огромной власти. Но год назад впал в немилость, и царь Федор, по наущению Годунова, от всех должностей его отстранил. Тем не менее Шуйский по-прежнему его побаивался и на всякий случай пристроил среди челяди Щелкалова соглядатая, который доносил ему обо всех событиях, случавшихся в доме дьяка. Это и был Яшка Кулак.

– А, это ты, – пробормотал Василий, – с чем пожаловал? Сказывай скорее, на заутреню опаздываю.

– Я, боярин, с вестью великой, – притоптывая на морозе, вполголоса начал Яшка. – Насилу до утра дотерпел, хотел к тебе сразу бежать.

– Ежели ты о том, что царь Федор давеча преставился, так был я при этом.

– Вечор приезжал старший Романов к хозяину…

Шуйский перегнулся через бортик саней, чтобы лучше слышать Яшку, и знаком приказал ему говорить шепотом.

– Ну? Да сказывай же, лихоимец!

– Руга-алися они – страсть. Федор Никитич все баял, что, мол, царем стать хочет, и уговаривал хозяина помочь ему супротив Бориса Федорыча, Годунова то есть. А Щелкалов кричал, что не бывать этому и пока, мол, царевич Димитрий жив, никому, окромя него, не царствовать. И что, дескать, не для того они его от убийц спасали, чтоб ныне, когда время его пришло, о нем позабыть.

Даже в сумерках было видно, как побледнел Шуйский. «Господи! А ведь тогда еще болтали, что, мол, царевич во гробе сам на себя не похож! Неужели проклятые Романовы одурачили меня?!» Кое-как справившись с волнением, он спросил Яшку:

– Всё? Больше ни о чем не говорили?

– Хозяин сказывал, что сам за царевичем поедет. Мол, после такого коленца веры нет никому. Так прямо и заявил: сам поеду, и никто меня не остановит.

– А куда, куда поедет-то, не сказал? – нетерпеливо спросил Шуйский.

– Вот этого не ведаю, – развел руками Яшка.

Над Москвой раздался колокольный звон: звали к заутрене. Кинув Яшке две серебряные копейки и строго приказав обо всем услышанном не болтать, Василий крикнул вознице «Гони», и сани исчезли в предутренней дымке.

* * *

Двумя неделями позже в палатах Федора Никитича на Варварской [31] улице собрались пятеро братьев Романовых: сам хозяин, Михаил, Александр, Иван и Василий. Плотно закрыв дверь, Федор сказал:

– Братья мои, вечор получил я худую весть: убит Андрей Щелкалов.

Никитичи дружно ахнули, перекрестились и затихли, ожидая продолжения.

– В день, когда почил государь наш, поехал я к Щелкалову и предложил наш план. Но он словно белены объелся, решительно все отверг и сказывал, что, мол, только Димитрию на Руси править, иному никому. И посулил на следующий же день самому за ним в Ильинский монастырь отправиться. А давеча мне донесли, что найден он мертвым у Можайска.

Михаил тревожно вскинул голову:

– Федор?!

– Да нет же, нет, Миша, – успокоил старший брат, – не я это. Потому и позвал вас. Андрей Яковлевич в запале так громко кричал, что весь дом слышал про Димитрия. Вот и подумалось мне: кто-то из челяди донес либо Борису, либо Шуйскому, тот и приказал Щелкалова сгубить.

Александр, высокий широкоплечий красавец, осторожно спросил:

– А ты уверен? Мертвый – это еще не убиенный.

– Пытали его, Алексашка. И нашли привязанным к дереву. Видать, хотели вызнать, где Димитрий сокрыт, да не рассчитали, что Андрею Яковлевичу годков-то уж сколько. Он и помер, не выдержав, и, думаю, про Ильинский монастырь ничего не сказал.

– Чего ж тогда нам беспокоиться? – недоуменно спросил самый младший из братьев, Василий.

– А того, – вздохнул Федор, – что кто-то о Димитрии разузнал. Борис ли, Шуйский ли, пока неведомо, но чую, ждать нам теперь беды. Наверняка к нам уже и соглядатаев приставили, так что за царевичем ехать нельзя никому. И всем вам велю стеречься, чтоб ничем более себя не опорочить.

Уставившись неподвижным взглядом в расписную стену, Иван угрюмо пробормотал:

– Да теперь уж стерегись, не стерегись, все одно. Изловят да силой про Димитрия все и выпытают.

– Нет, братья, – возразил Михаил, – должны мы насмерть стоять, что ничего про него не знаем. Неможно нам выдать царевича. А что изловят – так это мы еще посмотрим. Бог даст, Федор наш станет царем, и страшиться нам будет нечего. А вот коли выберут, паче чаяния, Бориску, тогда да… тогда держись.

– Ежели выберут того, кто послал Щелкалова убить, то сразу же нам опала будет, – кивнул Федор. – А вот коль царем станет, скажем, Борис, а про Димитрия прознал Шуйский, тогда мы еще поборемся.

– По всему видать, Годунов стелет мягко, – вздохнул Василий. – Бояр уговаривает сестрицу свою, вдову цареву, на престол поставить. Ловко ему будет от ее имени-то править.

– В любом случае, братья, – подытожил Александр, – быть нам готовыми ко всему. И к величию, и к опале, и к смерти лютой.

Никитичи повздыхали и стали расходиться. А Федор остался сидеть в кресле тисненой кожи, задумчиво глядя в пол.

* * *

Утром семнадцатого февраля колокольный звон над Кремлем возвестил о начале выборного Земского собора. Более полутысячи представителей боярства, духовенства, купечества, стрельцов, горожан собрались под золотыми куполами Соборной церкви Успения [32].

Руководил этим собранием патриарх Иов, открытый сторонник Годунова. Сам Борис предпочел не появляться, он заперся в Девичьем монастыре [33] и передал, что трон принимать не желает. Однако все понимали, что это был лишь хитрый ход.

Бояре по большей части были за Федора Романова, но дворяне, стрельцы и посадский люд высказывались за Бориса. Когда патриарх Иов понял, что большинство голосует за Годунова, он выступил с пламенной речью, в которой призвал «романовцев» подписать грамоту об избрании Бориса Федоровича. И добился-таки своего: Годунов был избран на царство, а в Девичий монастырь отправился крестный ход с мольбой к «отцу-Борису» принять престол московский.

Проигравшие Романовы с тревогой ждали развития событий. Они не знали, что бывший думский дьяк Щелкалов был убит по приказу Шуйского, и в любой момент ожидали, что их вздернут на дыбу, чтобы выпытать, где прячется Димитрий. Однако Годунов, напротив, осыпа́л Никитичей милостями, и жили они в достатке и почете. О Шуйском же, наоборот, царь словно забыл, обращался к нему редко и никакого расположения не выказывал. Коварный Василий Иванович терпел больше двух лет и наконец не выдержал: выдал государю тайну, когда-то поведанную ему Яшкой Кулаком. Борис, которого и без того беспокоило положение выбранного, «неприродного» царя, пришел в ужас, узнав, что где-то прячется законный наследник Иоанна Мучителя. Для Романовых начались страшные времена.

* * *

Ничего о событиях, происходящих в Москве, Димитрий не знал. И потому, когда в конце января 1598 года в Ильинскую обитель дошла весть о смерти царя Федора, с нетерпением ждал прибытия кого-нибудь из Романовых. Но дни шли за днями, а никто из Никитичей не объявлялся. В конце зимы стало известно об избрании на царство Бориса Годунова. Димитрий терялся в догадках, пытаясь понять, почему за ним никто не приехал. Спросить было не у кого: Прохор к тому времени уже умер. Самостоятельно действовать пятнадцатилетний Димитрий пока был не готов и потому остался в обители до лучших времен.

Настоятель монастыря, отец Афанасий, составлял подробную летопись о последнем столетии истории Руси. Грамотный и расторопный Димитрий приглянулся ему, и игумен, уже плохо видевший, поручил ему записывать летопись. Юноша этой работе обрадовался, ведь он получил возможность подробно ознакомиться с историей страны, которой собирался править. Но через некоторое время он заскучал, дело это было монотонным и медленным, а ему хотелось приключений и авантюр. Молодая кровь бурлила, в теле чувствовалась мощь и удаль. Тем не менее он старательно делал записи, и через три года летопись была готова. В день окончания работы он пришел к настоятелю Афанасию, поклонился ему в пояс и сказал:

– Отец, мы закончили летопись. Позволь же теперича мне уехать.

– Что ж, – вздохнул игумен, – я знал, что рано или поздно это случится. По природе своей ты не монах, я давно это узрел. Тебе уже осьмнадцать годков, верно? Самое время совершать подвиги во славу отечества.

– Благодарствую, батюшка, – снова поклонился Димитрий.

– Когда боярин Михаил Никитич привез тебя, он оставил мне кое-что. И велел отдать тебе, когда ты, Иван, вырастешь. Чую, время пришло.

Настоятель ушел в свою келью, а через несколько минут вернулся, неся в руках кованый ларец. Было заметно, что ему тяжело держать сундучок, и Димитрий поспешил освободить старца от его ноши.

– Что это?

– Сие мне неведомо, сын мой, я его не открывал. Ларец заперт, вот ключ, вернись к себе, отомкни и увидишь.

– Отец, а о Михаиле Никитиче не слыхал ли ты чего?

– Ох-ох-ох, – лицо старца стало печальным, – горькая судьбинушка постигла и его, и его братьев. В опале они, обвинили их в ворожбе, и приказал царь наш государь сослать их всех. Старшего, Феодора, в монахи постригли, остальных в кандалах держат.

Димитрий остолбенел, широко раскрытыми глазами глядя на игумена.

– Да за что же?!

– Так за ворожбу, вроде как венценосца нашего извести они хотели. Но люди сказывают, что будто ведают братья тайну какую-то, и пытались царевы слуги ее выпытать, да только Романовы держались крепко, вот и сослали их на верную смерть.

– Вор [34]! – вскипев, неосторожно выкрикнул Димитрий. – Ничего, скоро он узнает, что есть на Руси настоящий царь!

Настоятель в ужасе перекрестился:

– Господь с тобой, сын мой, грех и думать-то такое.

Несколько успокоившись, юноша сказал:

– Прости, отец мой. Прошу тебя, напиши мне грамоту, что иду я в Киев, в Печерскую лавру, поклониться святыням. И молись за меня. Дело мне предстоит нелегкое и опасное.

* * *

Неделей позже Димитрий уже был на пути к границе Речи Посполитой. Он решил, что самое правильное – поискать поддержку в Великом княжестве Литовском и в Польше. Среди панов уйма авантюристов, и наверняка кое-кто из них захочет поддержать русского царевича, незаконно лишенного трона. А в том, что он действительно сын Иоаннна Мучителя, не было теперь никаких сомнений: в кованом ларце Димитрий нашел золотой наперсный крест, усыпанный драгоценными камнями, довольно большой и полый, внутри него лежали частички мощей. Абсолютно ясно, что такая вещь могла принадлежать только очень знатной персоне.

Кроме того, в сундучке находились бумаги, подтверждающие личность Димитрия. Там было письмо от матери, Марии Нагой, в котором она объясняла, почему дала согласие подменить сына другим мальчишкой, документ, подписанный его дядей, Афанасием Нагим, с изложением того, как был найден некий Ивашка Истомин, отрок, «схожий обликом с царевичем», и бумага за подписью Федора Романова – в ней подробно был изложен план замены Димитрия и маршрут побега. Последняя строка была дописана Михаилом: «И оставил я сего спасенного отрока в Ильинском монастыре Ростиславля на попечении игумена Афанасия, хотя тот и не ведал об его особе, лета Господня 7099 июня в двадцатый день». Дата Димитрия не удивила, он давно привык, что летоисчисление на Руси велось от сотворения мира, а не от Рождества Христова, как в остальной Европе.

Польша, XVII век

Благополучно миновав приграничную заставу, летом 1601 года Димитрий оказался в Литве. Он направился в глубь Речи Посполитой, рассчитывая примкнуть к свите или войску какого-нибудь знатного шляхтича, которого могла бы заинтересовать история царевича.

Но это оказалось сложнее, чем он предполагал. Раньше в Польше он считался вельможей, дядюшкой короля, и все двери для него были открыты. А как свести дружбу с панами, если ты бедный безвестный юнец? Очень скоро Димитрий понял, что не только сблизиться, но даже познакомиться с каким-нибудь шляхтичем будет трудной задачей. Сообразив, что о присоединении к чьему-либо войску мечтать не приходится, он решил поступить в услужение к богатому пану.

Поначалу он направился в Оршу, надеясь найти работу у владельца своего прежнего замка. Но оказалось, что Ян-Станислав Ваповский, которому он, еще будучи Франсуа, завещал все земли, продал их короне, и в Оршанском замке никто теперь не жил. Еще несколько недель Димитрий потратил, чтобы найти работу где-то в округе, но безуспешно. Приближались холода, и он отправился на юг.

Останавливаясь в тавернах и на постоялых дворах, он заводил бесчисленные знакомства, но все они были бесполезны, пока наконец в начале зимы не встретил пухлого, болтливого человека по имени Демид Голун. Тот служил подчашим у воеводы киевского, которым, по иронии судьбы, оказался князь Константин, дядя и опекун Эльжбеты Острожской. Узнав, что Димитрий ищет место, Демид пригласил его помощником. Тот, не раздумывая, согласился: кроме корыстного интереса, ему было любопытно посмотреть на дядюшку своей несостоявшейся жены. Вместе с новым знакомым он отправился в Острог, где в родовом замке жил князь.

 

Острожский замок оказался небольшим, но крепким. Возведенный на холме, он был окружен толстой зубчатой стеной с четырьмя башнями и донжоном. По всему периметру в стенах виднелись бойницы, из которых торчали пушечные стволы. Сам замок был трехуровневый, на нижнем, подземном, хранились боеприпасы, лошадиные сбруи, продовольствие, запасы вина, в одной из комнаток из земли бил родник. Средний уровень был отдан под хозяйскую трапезную и гостевой зал, а на верхнем находились жилые комнаты. Рядом с замком возвышалась кирпичная Богоявленская церковь – князь Острожский был православным. Среди прочих построек была и типография, в которой двадцать лет назад приглашенный князем дукарь [35] Иван Федоров напечатал первую русскую Библию.

Князь Константин оказался дородным стариком лет семидесяти пяти. Вид его разбередил в душе Димитрия давно зажившую рану. Он ходил по коридорам замка и думал, что когда-то здесь жила княгиня. Впрочем, он ни о чем не сожалел: не умри тогда Эльжбета, вряд ли он мог бы сейчас претендовать на московский престол.

Да и тосковать по ней Димитрий не мог: вся жизнь в теле Франсуа, словно подернутая легкой дымкой, казалась ему теперь далекой и ненастоящей. Господи, как давно это было, да и было ли?

 

В обязанности Демида входил выбор вин и медовухи, он пробовал каждый напиток и после этого подносил его князю. В ведение Димитрия он отдал винные погреба. С утра до вечера царевич принимал пузатые деревянные бочонки с вином, маркировал их, раскладывал по полкам, а когда Демид присылал список напитков к обеду, тащил их в трапезную и переливал из бочонков в большие золоченые емкости. Хозяина он видел лишь издалека и никогда с ним не общался, но это его не смущало: Димитрий верил в свою счастливую звезду и в то, что рано или поздно ему представится случай открыть свою тайну князю.

Через полгода так и случилось: Демид занемог и попросил Димитрия подменить его на время болезни. Царевич, одетый в богатую ливрею, торжественно встал рядом с золоченой купелью, держа в руке чашу и внимательно глядя на распорядителя трапезы.

В этот вечер князь ужинал один. По знаку дворецкого Димитрий поднес к столу чашу с вином и осторожно перелил его в кубок. Пан Острожский пригубил вина, даже не взглянув на подчашего. Димитрий вернулся на свое место.

Через несколько минут дворецкий-распорядитель снова подал знак, и юноша направился к князю. Но, не дойдя до него пары шагов, споткнулся, и хотя и удержался на ногах, но пролил наполненную чашу на нарядный камзол пана Константина.

Князь, с ног до головы облитый вином, вскочил и в ярости залепил Димитрию пощечину.

– Да что ж ты делаешь, неуклюжая бестолочь! – заорал Острожский. – Вон отсюда!

Кровь бросилась юноше в лицо, но он сдержал свой гнев и лишь горько заметил:

– Если б его светлость ведал, на кого поднял руку, то жалел бы об этом до конца своих дней.

Константин удивленно отпрянул и с усмешкой спросил:

– И кто же ты, подчаший?

Димитрий расправил плечи, вскинул голову и торжественно ответил:

– Так знай же, князь, что за столом тебе прислуживал сам царевич московский Димитрий, сын Иоаннов!

С этими словами он расстегнул пуговицы ливреи и продемонстрировал висящий на груди крест. Константин, изумленно хлопая глазами, долго смотрел на него. Было заметно, что богатый крест и гордый вид подчашего произвели впечатление. Но пан был человеком осторожным, потому, поколебавшись, сказал:

– Мне неведомо, царевич ты или нет, и узнать правду я не способен. А потому прошу тебя – покинь мои владения, кем бы ты ни был. Как пришел, так и уходи.

* * *

Пришлось Димитрию искать другого покровителя. Невозможно описать, как он был разочарован реакцией князя Острожского. Царевичу казалось, что стоит лишь открыться какому-нибудь знатному пану, как он, Димитрий, тут же получит и почет, и помощь. Но он ошибся. «Что ж, придется начинать сызнова. Только не отчаиваться! Я непременно найду того, кто даст мне войско и поможет отобрать у Бориса московский престол!»

И Димитрий снова отправился в путь. Помотавшись несколько месяцев, он оказался в литовском городке Брагин, и тут ему улыбнулась удача: он смог устроиться сокольничим к князю Адаму Вишневецкому, владельцу этих мест. Поскольку юноша прекрасно ездил верхом и в своей прошлой жизни не раз принимал участие в королевской охоте, выполнять эту работу для него не составляло труда. В его ведении находился Соколиный двор, где разводились кречеты, соколы и ястребы. Наравне с девятью другими сокольничими Димитрий кормил птиц, ухаживал за ними, обучал их. На княжескую охоту брались чаще всего соколы, с красотой полета которых другие птицы соперничать не могли.

Охоту князь Вишневецкий любил, и царевичу часто доводилось его видеть. Он был высок, широкоплеч, лет тридцати пяти, с коротко стриженными волосами и лихо закрученными усами.

Пан Адам, в свою очередь, приметил молодого сокольничего: тот держал себя почтительно, но с достоинством, без подобострастия и угодничества. «Ему бы самому князем быть», – не раз думал Вишневецкий, глядя на гордую осанку юноши.

Несмотря на частые встречи с паном Адамом, возможности открыться ему все не представлялось. Время шло, со дня отъезда Димитрия из монастыря минуло два года, а он ни на шаг не приблизился к своей цели. Устав ждать счастливого случая, царевич решил действовать сам.

 

В августе 1603 года княжеского духовника позвали к умирающему слуге. Войдя в прохладную комнату, которая располагалась в подвале Брагинского замка, он увидел лежащего на кровати бледного юношу. Священник осторожно подошел и сел на стоящий рядом с постелью стул.

Наблюдая за ним из-под ресниц, Димитрий мысленно улыбнулся: «Какое горестное выражение лица… Он меня жалеет. Не зря я двое суток не ел и не спал, выгляжу хуже некуда».

Он открыл глаза и тихо заговорил:

– Похоже, отец, пришел мой смертный час. Я хотел бы покаяться в своих грехах.

– Говори, сын мой.

– Я называл себя ложным именем и всю жизнь вынужден был скрываться. Меня зовут не Иван Прохоров. Я – Димитрий, сын царя московского Иоанна. Дядья мои и братья Романовы обманом заменили меня похожим мальчиком, который и был убит. И грех этот, батюшка, мучает меня всю жизнь.

Димитрий говорил долго, и хотя голос его был слаб и часто прерывался, история казалась весьма убедительной. Закончив свой рассказ, он добавил:

– Прошу тебя, отец, исполни мою просьбу: в изголовье моей постели спрятаны бумаги, передай их князю, когда я умру. Пусть убедится, что слова мои правдивы, и похоронит меня с почестями, достойными особы царской крови. Коли не дал мне Господь жить в соответствии с моим положением, так пусть хоть после смерти получу я то, чего достоин.

Ошарашенный духовник пробормотал приличествующие случаю слова, покинул «умирающего» и тут же направился к князю Вишневецкому.

 

Пан Адам был человеком умным и проницательным, а потому не спешил верить в рассказ сокольничего. Но не мог не вспомнить: он сам, глядя на юношу, не раз думал, что держится тот достойнее многих знатных особ. Живя на границе Московии, Вишневецкий знал о слухах про выжившего царевича, слышал и о том, что Романовы по надуманной причине были сосланы. Сложив все воедино, он решил, что по меньшей мере история эта заслуживает внимания, и отправил к Димитрию лакея с заданием незаметно вытащить бумаги. Другого слугу он послал за лекарем.

Царевич лежал, повернувшись к стене, когда дверь тихонько приоткрылась. Он замер, притворившись спящим. Через несколько мгновений он почувствовал, как чья-то рука осторожно обыскивает изголовье кровати. «Сработало!»

Внимательно изучив бумаги, составленные и подписанные Нагими и Романовыми, пан Адам тотчас велел привести лекаря, который к тому времени уже успел осмотреть «больного». Едва тот зашел в комнату, князь поднялся ему навстречу:

– Вы уже побывали у него, пан доктор? Что с ним?

– Лихорадка, немочь и сильная усталость, ваша светлость, – с поклоном ответил эскулап.

– Прошу вас, заклинаю, не дайте ему умереть! – воскликнул пан Адам. – Просите любую награду, лишь бы он остался жив.

– Непременно, ваша светлость. Конечно, все в руках Господа, но я сделаю все, что смогу.

Лекарь покинул пана Адама в приподнятом настроении. Он прекрасно понимал, что Димитрий отнюдь не при смерти и поставить его на ноги будет несложно. «Я теперь богатый человек!»

* * *

Едва Димитрий увидел эскулапа, то сразу понял, что вслед за ним появится и князь. Так и случилось: вечером пан Адам уже сидел рядом с его кроватью, пытливо глядя на «больного».

– Я должен покаяться перед вами, – начал князь, – я приказал похитить ваши бумаги, пока вы спали. Простите мою дерзость, но важность известия, дошедшего до меня, перевесила доводы совести.

Царевич слегка улыбнулся:

– Я понимаю вас, пан Вишневецкий. Не каждый день мертвецы встают из гроба.

– Вот именно. Полагаю, вам понятна и моя растерянность. Ныне я даже не знаю, как к вам обращаться.

– Зовите меня Димитрием Иоанновичем или просто паном Димитрием. Я скоро предстану пред Господом, поэтому смысла скрываться больше нет.

– Что вы, пан, что вы, – замахал руками князь, – поверьте, вы поправитесь, обещаю. Я понимаю, сейчас вы устали, и мучить вас не буду, позвольте лишь один вопрос: в бумагах вашей… эм-м… Марии Нагой упоминается некий крест как порука вашего высокого положения…

Димитрий развязал ворот рубахи:

– Вот он, пан Вишневецкий, прошу взглянуть.

Князь помог юноше снять с шеи тяжелый наперсный крест, подошел к стоящей на столе свече и замер, любуясь мерцающими драгоценностями. Вещица явно произвела на него впечатление.

– Да-а, такой крест достоин царевича московского. Как же случилось, что вы… пан Димитрий, сумели спастись?

Снова пересказав уже ставшую привычной историю, Димитрий устало откинулся на подушку. Заметив это, князь виновато сказал:

– Ох, вы утомились, простите великодушно. Я тотчас ухожу, отдыхайте, но сегодня же прикажу перевести вас в мои покои.

И на цыпочках вышел из комнаты.

 

Димитрию понадобилось несколько дней, чтобы «выздороветь». Он отоспался, наелся и теперь чувствовал себя превосходно. Счастливый лекарь доложил князю, что опасность миновала, получил щедрое вознаграждение и благополучно отбыл. А пан Адам связался со своими родичами, кузеном Михаилом и троюродным братом Константином, и вскоре царевич, сидя за накрытым столом, беседовал со всеми троими.

– Пан Димитрий, – осторожно начал хозяин, – теперь, когда вы здоровы, не могли бы мы поговорить о наших планах?

Недоуменно посмотрев на него, Димитрий старательно делал вид, что не понимает, о чем идет речь.

– Видите ли, пан, – вмешался Михаил, худощавый шляхтич с усами и казацким чубом на лысой голове, – мы полагаем, что вам нет нужды таиться. Напротив, вам следует занять престол московский, а мы вам в этом поможем.

«Вот оно, начинается», – с ликованием подумал Димитрий, а вслух сказал:

– Трон отца принадлежит мне по праву, да, но откуда взять силу, чтобы вырвать его из рук Годунова?

– Мы поможем вам, Димитрий Иоаннович, – произнес Константин, гордого вида пан лет сорока.

– Позвольте мне спросить, панове: что сейчас происходит на Руси? Уже больше двух лет минуло, как я оттуда уехал. Будут ли мне люди рады?

Пан Михаил нахмурился:

– В государстве твоем, царевич, дела идут худо. Голод в Московии невиданный. Прошлым и позапрошлым летом беспрерывно лили дожди, урожаи погибли на корню, и вот уже третий год происходят голодные бунты. Едят кошек, собак, по улицам московским ползают и щиплют траву, ровно скот. Народ шепчет, что это наказание Господне за то, что выбрали в цари убийцу Димитрия.

– Что ж, это нам на руку, – кивнул Адам. – Они будут рады, что «природный» царь вернулся, и поддержат вас.

На глазах Димитрия выступили слезы.

– Значит, народ умирает от голода? Господь карает их, потому что на троне не я? Тогда я приложу все усилия, чтоб вернуть престол отца моего!

Димитрий не лукавил: за последние десять лет он успел привыкнуть к мысли, что все жители Московии – его подданные, и это породило в нем любовь к русским и ответственность за них. Он не просто хотел власти, он желал стать добрым правителем, который покончит с деспотизмом прежних царей, введет на Руси европейские законы и в конце концов сделает свой народ счастливым.

Братья Вишневецкие одобрительно закивали.

– А не знает ли кто из вас, что стало с Романовыми?

– Ой, их судьба всем известна, – махнул рукой князь Константин. – Старшего из них с супружницей насильно в монастырь постригли, а остальных по ссылкам раскидали. Двоих или троих уже сгубили, но кто-то из них еще жив.

Кулаки у Димитрия сжались, он оглядел всех троих и решительно сказал:

– Что ж, панове, ежели вы дадите мне войско, я отплачу сторицей, когда на Москве сяду.

– Давайте разработаем план, братья, – обернулся Адам к родичам. – Во-первых, начнем с того, что представим пана Димитрия королю. Если Сигизмунд не даст армию для похода, то начнем собирать ее сами.

– В Запорожскую Сечь гонцов пошлем, казаки до драки охочи, многие придут, – добавил Константин.

Димитрий откашлялся.

– Еще надобно послать в Русское царство людей, чтоб разнесли по стране слух обо мне. Не сомневаюсь, это нам очень поможет.

– Хорошо, – кивнул пан Адам, – сделаем.

– Вам надобно перейти в католицизм, – обратился Константин к царевичу, – это позволит вам получить поддержку нашего духовенства, иезуитов и, возможно, самого папы римского.

Димитрий задумался: «А кто я на самом деле? По убеждениям католик, но тело мое крещено в православие». Он согласно кивнул.

– Что еще, панове? – спросил Адам.

– Я готов выделить в своих владениях город, скажем, Лубны, – сказал Михаил, – для вербовки и сбора войска.

– А я, – подхватил Константин, – постараюсь привлечь к нашему делу пана Мнишека, моего тестя. Он, как вы знаете, великий кравчий коронный, воевода сандомирский и прочее, в общем, человек весьма влиятельный. Если нам удастся заинтересовать его, то, возможно, он сумеет привлечь на нашу сторону Сигизмунда.

Они еще долго оговаривали детали своего плана, и в конце концов решено было отправляться к королю немедля. Для начала договорились ехать в Вишневец, в замок князя Константина, а оттуда – через владения пана Мнишека в Краков.

* * *

Жители Вишневца встретили Димитрия с почестями: благодаря усилиям трех братьев не только город, но вся Волынь уже знала о появлении чудесно спасшегося царевича.

В течение двух недель в просторном замке князя Константина ежевечерне проходили приемы и балы, на которые съезжалась знать со всей округи. Димитрий выступал на всех обедах, темпераментно произнося речи, призывая панов поверить в серьезность его дела и помочь ему. Здесь он завел множество знакомств и впервые воочию увидел, что собрать войско для похода на Москву вполне реально: многие шляхтичи проявили к нему интерес и обещали поддержку. В числе гостей князя были и русские, они относились к царевичу с восторгом и благоговением. Он был для них полубогом: три голодных года убедили московитов, что Господь против правления Бориса Годунова; все мечтали, чтобы на трон вновь сел «природный» царь.

Князь Константин надарил Димитрию одежды, лошадей, драгоценностей, и вскоре вместе с паном Адамом огромным кортежем они выехали в Краков. А Михаил Вишневецкий вернулся в свои земли, чтобы набирать войско для будущего похода на Русь.

Через десять дней кортеж прибыл в Самбор: здесь на холме возвышался замок Ежи Мнишека, тестя пана Константина. Слуги разместили гостей в просторных комнатах замка, выделив Димитрию самую удобную.

Кроме обычной мебели – кровати, резных стульев и лавок, стола и многочисленных подсвечников – в комнате стояло обитое бархатом кресло под балдахином, подозрительно напоминающее трон. «Похоже, пан Мнишек уже наслышан обо мне», – с удовлетворением подумал юноша.

Часом позже раздался стук в дверь, вошел пан Адам.

– Нас ждут с ужином, царевич, – поклонился он. – Мы с Константином готовы вас сопроводить.

 

Посреди огромного зала для приемов стоял заставленный яствами и канделябрами стол и множество стульев, а во главе стола Димитрий увидел такое же кресло, как в его комнате. Гости склонились в почтительном поклоне. Вперед вышел высокий полный господин лет пятидесяти с зачесанными назад волосами и длинной черной бородой, одетый в темно-синий жупан и бордовый кунтуш. Это был хозяин Самбора, сандомирский воевода Ежи Мнишек. Он тепло и почтительно приветствовал Димитрия и даже попросил разрешения его обнять. Поговорив пару минут с царевичем и князьями Вишневецкими, он сделал широкий жест рукой, указав на стоящих среди гостей юношу и девушку лет пятнадцати.

– Позвольте представить вам, пан Димитрий, моего сына Николая и дочь Марианну, или по-русски – Марину.

Те приблизились и поклонились. Царевич наклонил голову, а подняв ее, встретился глазами с Мариной и… Ему показалось, что весь мир вокруг исчез, он не видел ничего, кроме ее темных глаз, которые изучающе смотрели на него. Высокий лоб, тонкий прямой нос, небольшие коралловые губки… Димитрий почувствовал, что ему не хватает воздуха, внутри все горело, сердце бешено колотилось, а пальцы начали странно дрожать. И в то же мгновение понял: ему не нужен поход на Русь, не нужна корона московская, если этой невысокой стройной девушки не будет рядом с ним.

Еще никогда он не влюблялся столь внезапно и сильно. Сидя во главе стола на кресле-троне, он вспоминал женщин, которые украсили его жизнь, – Женевьеву, Анну де ла Тур, Луизу дю Руэ, Эльжбету Острожскую – и понимал, что ни к одной из них не испытывал ничего подобного. То, что он чувствовал сейчас, не походило ни на что: это была любовь-жажда, любовь-молния, ему казалось, что он просто умрет, если какое-то время не будет видеть этого лица… Живя на свете больше века, он научился рациональности и сейчас пытался анализировать, что же с ним происходит. Он внимательно разглядывал Марину: розовое, расшитое золотыми нитями платье, украшенное высоким гофрированным воротником-фрезой, на черных, гладко зачесанных волосах покоится усыпанная жемчугом тиара, изящные руки, холодный взгляд и горделивое, даже надменное выражение лица. Конечно, она красавица, но мало ли привлекательных женщин встречал он? «Да, с ней будет нелегко, глаза ее горят умом и силой».

Весь ужин как завороженный наблюдал Димитрий за Мариной, рассеянно отвечая на тосты в его честь. Он понимал, что вряд ли такая панна увлечется им: он был невысок, широк в плечах, кряжист и, конечно, внешне явно проигрывал многим здешним щеголям. Но он был царевичем и на это решил сделать ставку.

После ужина гости перешли в соседний зал, еще большего размера, и начались танцы. Димитрий не раздумывая подошел к Марине и поклонился. Она слегка присела в реверансе, и они отдались во власть полонеза.

Царевич вел партнершу, замирая от восторга. Она же, по-прежнему сохраняя надменное выражение лица, иногда бросала на него любопытные взгляды. Димитрий наклонился к ней и восхищенно прошептал:

– Как вы прекрасны, панна Марина! В жизни своей не встречал подобной красоты!

– Подозреваю, пан Димитрий, что, живя в монастыре, вы вообще немногое видели, – лукаво улыбнулась она.

– О, вам знакома история моей жизни?

– О ней все говорят. Особенно о том, как вы чудом избежали гибели в Угличе.

– Ну, то было вовсе не чудо, – засмеялся Димитрий, – а преданность моих подданных.

– И что же вы теперь собираетесь делать? Соберете войско, чтобы отнять у Бориса трон? Боюсь, чтобы победить царя московского, вам не хватит и всей армии Речи Посполитой.

– Я готов рискнуть и пойти с несколькими тысячами, – запальчиво ответил царевич. – Я верю в свою счастливую звезду. Не сомневайтесь, вельможная панна, я буду править в Москве.

Девушка посмотрела на него долгим, изучающим взглядом и кивнула:

– Странно, но я верю вам, пан Димитрий.

От этих слов душу царевича захлестнула теплая волна, словно Марина ответила на его чувство.

Музыка кончилась, и Димитрий проводил партнершу к ее креслу. Пан Мнишек, стоявший рядом, взял его под руку и, отведя в сторону, спросил:

– Как вам понравилась моя Марина, пан Димитрий?

– О, она прекрасна, – восторженно ответил тот, – я и представить себе не мог, что на свете бывает подобная красота!

Довольный воевода рассмеялся:

– Большая честь слышать это от вас.

Снова зазвучала музыка, Димитрий обернулся и увидел, что Марина танцует в паре с молодым франтом. Девушка улыбалась ему, а он что-то нашептывал, склонившись к ее ушку. У царевича свело скулы от ревности. Рассеянно отвечая пану Мнишеку, он с трудом дождался окончания танца и решительно двинулся к Марине. Взяв ее под руку, Димитрий с улыбкой произнес:

– Дорогая панна, от вас невозможно отойти. Чуть отвернешься, и вас похищают какие-то щеголи.

– Уж не ревнуете ли вы, пан Димитрий? – кокетливо спросила девушка.

– Конечно.

– С чего бы?

Зазвучала музыка, и они снова отдались плавным волнам полонеза.

– Я люблю вас, прекрасная панна, – горячо зашептал Димитрий, – едва увидев вас, я почувствовал в душе огонь, который не сможет погасить ни время, ни расстояние.

– Не рано ли вы заговорили о любви?

– Смейтесь, панна Марина, смейтесь. Я сам готов смеяться над собою, потому что отныне я себе не принадлежу. Все мои мысли – лишь о вас, все мои желания – это ваши желания. Приказывайте, а я буду исполнять!

Марина в который раз посмотрела на него долгим взглядом. Казалось, она прикидывает шансы. Если она ответит на его любовь, то ее ждет непростая, мятежная судьба, может быть, даже гибель. Зато и выигрыш будет огромен: она может стать царицей! И она решилась.

– Думаю, пан Димитрий, я могла бы полюбить вас, лишь дайте мне шанс узнать вас поближе. Вы же пробудете в Самборе некоторое время? Очень возможно, что его хватит, чтобы решить наши судьбы.

Обомлевший от счастья царевич восторженно стиснул ее руку.

* * *

В Самборе Адам Вишневецкий получил послание из Москвы: до Бориса Годунова дошла весть о Димитрии, и царь предложил пану Адаму выдать «вора», взамен обещая уступить земли Западной Руси, на которые Вишневецкий давно претендовал.

Пан Адам со смехом прочитал письмо Димитрию. Тот равнодушно улыбнулся:

– Вольно ж Борису.

Вишневецкий внимательно посмотрел на царевича:

– Скажите, пан Димитрий, вы в самом деле не боитесь, что кто-то может вас предать и отправить в Москву?

– Чего ж мне бояться? – усмехнулся царевич. – Ведь там все те, кто меня в детстве видел. Да, пусть прошло много лет, но узнать меня можно, это точно.

– Но Борис теперь рассылает грамоты, что вы, дескать, самозванец.

– Вот это, – Димитрий указал на бородавку под правым глазом, – да еще то, что одна рука у меня короче другой, определенно докажут, что я настоящий царевич. Это Борису надо бояться меня в Москву привозить. Лишь только меня там увидят, как тут же от него отрекутся.

Пан Адам только головой покачал: «Господи, какой же он отчаянный!»

 

Димитрий пробыл в замке пана Мнишека несколько недель, и в течение этого времени он каждый день встречался с Мариной. Любовь его разгоралась, он едва помнил о цели своего пребывания здесь и все время грезил лишь ею.

Накануне отъезда царевича в Краков Марина сидела за вышиванием в комнате для рукоделия, а Димитрий примостился рядом, наблюдая за ней. Он смотрел на локон, выбившийся из ее прически и небрежно падающий на шею, и его вдруг охватила какая-то пронзительная нежность, отдававшаяся в сердце щемящей, почти физической болью. Он решительно опустился на одно колено.

– Я не мыслю своей жизни без вас, панна Марина, – горячо заговорил он. – Ни Русь, ни трон отцовский не нужны мне, если вас не будет рядом! Умоляю вас стать моей женой и царицей московскою. Коли вы мне откажете, клянусь, я останусь тут, в Самборе, чтобы хоть изредка видеть вас!

Гордая полячка опустила глаза. Казалось, она потупила взор под напором страстных речей царевича, но на самом деле Марина лихорадочно обдумывала ответ. «Ох, как некстати, зачем он так торопится?! – мелькнуло у нее в голове. – Ведь мы даже не знаем, как примет его наш король, поддержит ли… Если нет, то мало будет у Димитрия шансов стать царем московским. Что же делать?»

– Панна Марина! – упорствовал решительный царевич.

– Да, пан Димитрий, я слышу вас. Но что вам ответить – не знаю, ведь мы еще так недавно знакомы.

– Если вас смущает моя вера, то прошу вас, не тревожьтесь. Ради вас я не задумываясь перейду в католичество. Но завтра мне ехать в Краков, яснейшая панна. Дайте мне сил для встречи с королем, скажите «да», и я тотчас же отправлюсь к вашему батюшке.

– Ах нет, прошу, не торопите меня. Поезжайте к королю, поговорите с ним, решите свои дела, а на обратном пути остановитесь снова в нашем замке. И я дам вам ответ. «Когда ты вернешься, будет ясно, поддержали ль тебя король и шляхта. Тогда и посмотрим, выходить ли за тебя».

Димитрий поднялся и печально вздохнул. Он прекрасно понимал, что Марину останавливает неопределенность его положения. «Я ей не нужен, она просто мечтает стать царицей. Если я получу помощь Сигизмунда, то у меня будет войско для похода на Бориса. И тогда она не замедлит согласиться. Что ж, буду пока доволен и этим». Но просто уйти он не мог, горечь вырвалась наружу, и он сказал:

– Мне жаль, светлейшая панна, что ваше решение столь зависимо от результатов моей поездки.

Димитрий слегка поклонился и вышел, а гордая полячка осталась сидеть с пунцовыми от стыда щеками.

* * *

На следующее утро кортеж отправился в Краков. На этот раз Димитрия сопровождали пан Мнишек, Адам и Константин Вишневецкие и дюжина других шляхтичей со своими воинами и слугами. Оставив позади более трехсот верст, в марте 1604 года они прибыли в столицу и разместились в Вавельском замке.

К удивлению Димитрия, при дворе теперь было принято одеваться на французский манер, по образцу костюмов, которые привез тридцать лет назад в Польшу Генрих Валуа и его свита. Из-за этого порой царевичу казалось, что он снова находится в Париже, при дворе французского короля.

Димитрия разместили в покоях, расположенных по соседству с комнатами, где он когда-то жил. Он шел по анфиладам и коридорам, и сердце его сжималось. Все здесь было до боли знакомо. Ему вдруг стало бесконечно жаль потерянной жизни Франсуа. Конечно, он обладает великой тайной, позволяющей ему продлевать свое существование, но что взамен? Он потерял родину и всех тех, кто был ему дорог, вместо этого он ищет способ, как стать правителем незнакомой и такой чуждой ему страны! Зачем?

Димитрий тряхнул головой, отгоняя воспоминания и неприятные мысли. «Зачем? Да чтобы иметь власть, бесконечную власть над людьми! Кто ж в здравом уме от этого откажется?!»

* * *

В Вавельском замке он встретил немало знакомых, в том числе и своего старинного друга, великого гетмана коронного Яна Замойского. Тому уже перевалило за шестьдесят, но он был все тем же влиятельным магнатом с решительным и прямолинейным характером. К большому огорчению Димитрия, пан Замойский не только не поддержал его, но открыто сказал, что считает самозванцем, и всячески демонстрировал царевичу свое пренебрежение. Откуда ж гетману было знать, что этот юноша с задумчивым взглядом и печальной усмешкой – тот самый барон де Романьяк, с которым он дружил двадцать лет назад?

 

Пятнадцатого марта король польский дал Димитрию приватную аудиенцию. Сигизмунд принял его в том же самом кабинете, в котором когда-то работал Генрих, а позже – Стефан Баторий.

Димитрий, одетый в парадный жупан, перехваченный дорогим поясом из золотых нитей, и бледно-зеленый кунтуш, украдкой осматривался: все здесь было хорошо знакомо. При его появлении из-за стола поднялся высокий плотный господин лет сорока в темном костюме европейского типа с отложным кружевным воротником. Вытянутое лицо, залысины, большие круглые глаза под высоко поднятыми бровями, усы вразлет и остроконечная бородка – таким увидел Димитрий Сигизмунда.

Царевич сдержанно поклонился, король в ответ наклонил голову.

– Сударь, мне радостно и горестно видеть вас, – начал Сигизмунд по-польски.

– Отчего же горестно, сир?

– Если бы судьба не обошлась с вами столь несправедливо, вы сейчас сидели бы в кремлевских палатах, князь Димитрий.

Сердце царевича радостно подпрыгнуло. «Похоже, король не сомневается, что я законный наследник престола!» – подумал он, а вслух сказал:

– Ваша правда, сир. Но в этом случае мы не могли бы встретиться с вами здесь, в вашем замке, как друзья. Так что я благословляю жестокую судьбу, приведшую меня к великому государю польскому.

Король был приятно удивлен. «Где он успел научиться таким изысканным речам?» – мелькнуло у него в голове.

Некоторое время они говорили ни о чем, а потом перешли к делам насущным:

– Нимало не сомневаясь в вашем происхождении, князь Димитрий, я все же не могу во всеуслышание признать вас царевичем. Это было бы равносильно объявлению войны Московии, с которой три года назад мы заключили двадцатилетний мир.

– Я понимаю, сир, – кивнул Димитрий, – для вас прежде всего важны интересы Польши, как для меня – интересы Руси. Но мы могли бы договориться на условиях, выгодных не только для меня и моей страны, но и для вашей.

И начался торг. Король и царевич проговорили более двух часов и в результате пришли к соглашению: Сигизмунд в частном порядке признал царевича, выделил ему содержание в сорок тысяч злотых ежегодно и позволил польским шляхтичам снабжать Димитрия войсками. Взамен царевич обещал по вступлении на престол московский отдать Польше Смоленскую и Северскую земли, ввести на Руси католичество, а также содействовать Сигизмунду в получении короны шведской, на которую тот давно претендовал.

Они расстались, довольные друг другом и заключенным договором. Сигизмунд радовался, что может получить почти даром огромные территории, а Димитрий в глазах поляков теперь становился не самозванцем, а признанным сыном царя Иоанна.

Ежи Мнишек и братья Вишневецкие ликовали: договор с королем давал им возможность пускаться в любые предприятия против Московии. И после того как несколькими неделями позже Димитрий тайно принял католичество, они все вместе с торжеством вернулись в Самбор.

* * *

– Теперь вы считаете меня достойным вашей руки, панна Марина? Ныне я католик, меня признал Сигизмунд. Хотите стать царицей? Хотите быть ровней вашему королю?

Глаза гордой полячки блеснули торжеством. После холодного расставания она опасалась, что Димитрий не повторит своего предложения, ведь он раскусил ее. Но нет, любовь царевича оказалась сильнее всех доводов рассудка. Она станет царицей!

– Если мой отец изволит принять ваше предложение, пан Димитрий, то я с радостью покорюсь его воле.

– Благодарю, светлейшая панна. Я знаю, как много в Польше претендентов на вашу руку, и клянусь, вы не пожалеете, что предпочли меня.

 

Пан Мнишек знал жизнь и понимал, как ненадежно положение царевича. И потому, не возражая против женитьбы Димитрия на его дочери, он поставил условием отложить свадьбу до того времени, когда тот взойдет на московский трон. К тому же, желая упрочить положение Марины, пан Ежи уговорил Димитрия обещать ей в полное владение Псков и Великий Новгород «со всеми уездами и пригородами».

– Господь свидетель, пан Димитрий, я всем сердцем желаю, чтобы Марина родила вам наследников, но настаиваю на том, чтобы эти города остались за нею даже в случае ее неплодия. Это будет ваше вено – плата, которую жених дает за невесту ей самой и ее семье.

– Хорошо, пан Мнишек, обещаю: панна Марина получит эти города, сможет строить там костелы и раздавать эти земли кому сочтет нужным. Я не буду стеснять ее в вере.

– Пан Димитрий, я собрал для вас войско в полторы тысячи человек, и всем им заплачено из моих средств. Долги мои перед казной возросли и достигли почти миллиона злотых. Я был бы несказанно благодарен, если б вы, взойдя на престол, смогли возместить мои затраты. Для Русского царства эта сумма ничтожна, а для меня – почти кабала.

Ослепленный любовью, царевич согласился. Тут же был подписан договор с длинным списком его обязательств, и Димитрий стал женихом Марины.

 

У Димитрия образовался собственный двор. Пан Мнишек выделил в его распоряжение целое крыло Самборского замка, и теперь у царевича были свои дворецкий, кравчий, постельничий, стольник, подчаший, казначей и даже ловчий. Димитрию оказывались царские почести, а многие беглые русские, жившие теперь в Литве и Польше, уже называли его государем.

 

Царевич сидел в кабинете и писал грамоты для отправки в русские города. В них Димитрий объявлял, что он сын царя Иоанна, сообщал о своем скором приходе и призывал встретить его с покорностью, без сопротивления открыть ворота городов и признать своим государем.

Закончив очередную грамоту, Димитрий встал и подошел к окну. Сквозь разноцветные ромбики витража он задумчиво смотрел, как под руководством одного из рыцарей пана Мнишека во внутреннем дворе замка полсотни солдат маршируют строем. Любой другой на его месте задумался бы, как сможет он с несколькими ротами победить могущественного русского царя, но Димитрий ни на секунду не сомневался в своем предназначении. Он – царевич, Господь охранит его от всех врагов, и ничто не помешает ему занять престол предков!

У окна Димитрий заметил томик стихов Ронсара. Открыв его, юноша словно вернулся в свою прежнюю жизнь, ко двору Екатерины. Он помнил Пьера де Ронсара – этот тщедушный, полуглухой человечек был придворным поэтом Генриха II. Король, Диана де Пуатье, Гизы… Как это было давно!

Зачитавшись, Димитрий не услышал, как скрипнула дверь, и в кабинет вошла Марина. Он поднял голову и, увидев перед собой невесту, неосторожно воскликнул:

– Oh mon amour! [36]

– Простите, пан Димитрий, я искала батюшку… – начала Марина и вдруг, осознав, что сказал жених, удивленно спросила: – Вы говорите по-французски?

– Видите ли, – смешался царевич, переходя на польский, – в Угличе у меня был учитель…

Марина посмотрела на Димитрия долгим, проницательным взглядом и растерянно пробормотала:

– Как мало я о вас знаю. Наверное, вы навсегда для меня останетесь загадкой…

«Как и для всего мира», – мысленно усмехнулся царевич.

* * *

В середине лета пришло известие от князя Михаила Вишневецкого – в Лубны прибыли две тысячи запорожских казаков. Вкупе с польскими наемниками, собранными паном Мнишеком, рать Димитрия составила четыре тысячи человек. И хотя и сам Мнишек, и Адам Вишневецкий советовали подождать до весны и навербовать еще людей, Димитрий решил выступать. Ему не терпелось сесть на московский трон, не терпелось получить наконец ту власть, о которой он мечтал целое столетие! И потому, презрев все опасности, он приказал полкам выступать в сторону Киева, куда на соединения с его ратью должно было подойти казачье войско из Лубен.

Последний день своего пребывания в Самборе Димитрий провел с Мариной. Он не мог наглядеться на нее, бесконечно любовался ее темными глазами, горделиво изогнутыми бровями и маленьким, красиво очерченным ртом. Сердце его рвалось на части, ему было страшно подумать, что завтра он расстанется с ней по меньшей мере на несколько месяцев. Но что делать – он прекрасно понимал, что, не став царем, не добьется руки этой надменной красавицы. Ему оставался один путь – в Москву, на престол Иоаннов.

15 августа 1604 года Димитрий во главе двухтысячного польского войска выступил к Киеву. Его сопровождали Ежи Мнишек, его сын Станислав и многие другие шляхтичи. Братья Вишневецкие отправились в свои владения, чтобы продолжить там вербовать войска.

 

Въезд в Киев был торжественным и праздничным. Местные паны устроили царевичу грандиозную встречу со звоном колоколов, пушечными залпами и фейерверком. Это смешение словно отражало состав Димитриева войска: хоругви летучих гусар, польские пехотные полки и откровенные разбойники, приставшие к рати в поисках возможности поживиться.

Здесь же, в Киеве, к войску царевича присоединились казачьи сотни атамана Андрея Корелы. Они привезли с собой пленного – дворянина Ивана Хрущова, посланника царя Бориса к казакам. Тот должен был объявить им, что Димитрий – жалкий самозванец, и уговорить его не поддерживать. Но Корела приказал заковать его и в кандалах привезти к царевичу.

Два дюжих запорожца вывели Хрущова и поставили перед Димитрием. Увидев царевича, пленный задрожал и упал на колени:

– Прости, государь родимый! – возопил он. – Вижу, теперь вижу я, что ты и впрямь сын Иоаннов, законный владелец трона Мономахова! Молю, прими к себе, верой и правдой служить буду, пока я жив!

Димитрий засмеялся и поднял дворянина с колен.

– Полно, полно, в чем твоя вина? Что верно служишь тому, кого считаешь государем? Так напротив, это заслуга. Другое дело, что ты заблуждался, считая Бориса законным царем. Но теперь ты прозрел, и я рад этому.

«А вот и первый служилый человек перешел на мою сторону», – с удовлетворением подумал Димитрий и, обернувшись, крикнул:

– Накормите его получше да оденьте потеплее!

Вечером царевич почтил своим присутствием торжественный обед в его честь, а уже наутро двинулся со своей ратью к границам Русского царства.

 

Семнадцатого октября, подойдя к последнему литовскому городку, Димитрий разделил свою армию на две части: с одной, состоящей из казаков Андрея Корелы и поляков, он двинулся на Чернигов, а вторую, возглавляемую атаманом Белешко, отправил через Путивль и Рыльск к Белгороду.

Вперед обеих армий Димитрий послал лазутчиков, которые раскидывали в городах, селах и на дорогах грамоты о том, что Божественной рукою спасшийся царевич спешит в Москву, дабы принять трон отца, просит «отложиться от хищника Бориса» и верно служить законному государю. Эти грамоты сделали больше, чем могло бы сделать любое войско: жители, давно наслышанные о появлении Димитрия, заволновались, и вскоре то там, то здесь начались восстания против местных властей.

Русское царство, XVII век

Восемнадцатого октября прибыли гонцы из Монастыревского острога с известием о том, что город готов открыть ворота Димитрию. На следующий день царевич со своим войском торжественно вступил в него, и жители встретили его хлебом и солью.

Через неделю те же вести пришли из Чернигова, а еще через две – из Путивля. Везде жители вязали воевод, городских старейшин и в оковах приводили к царевичу.

Димитрий принимал всех радушно, пленников сразу освобождал, не выказывая какого-либо недовольства, напротив – хваля их за преданность государю. И бояр, и людей служилых он одаривал деньгами и подарками, сдавшиеся города запрещал грабить, и слава о добром царевиче распространялась в глубь русских земель.

* * *

Первое большое сражение произошло у Новгород-Северского, который Димитрий осадил и несколько раз безуспешно пытался штурмовать. В городе с полуторатысячной московской дружиной заперся воевода Петр Басманов, и за три попытки штурма царевич потерял более сотни человек. Хотя к его рати присоединялись все новые и новые отряды, теперь уже из русских городов, но все же потери были ощутимы. Вскоре положение стало еще тяжелее, лазутчики Димитрия донесли, что на помощь Басманову идет сорокатысячное войско князя Федора Мстиславского и оно уже близко.

Димитрий не хотел ввязываться в бой, он понимал – по обе стороны теперь воюют преимущественно его подданные, но выбора у него не было. Царское войско подоспело к середине декабря, и через два дня неподалеку от Новгород-Северского состоялось сражение.

Под звуки труб, с развевающимися знаменами устремилось войско Димитрия на противника. Царевич лично возглавил атаку польской кавалерии. Размахивая саблей, он скакал впереди роты гусар и выкрикивал то ли команды, то ли воодушевляющие призывы:

– Вперед!

– Сомкнуть ряды!

– Пики к бою!

По рядам войска Мстиславского пронесся шепот:

– Царевич!

– Это сам Димитрий!

– Какой отчаянный!

Кавалерия с налета ударила в правый фланг царских войск, стремясь прорваться в тыл противника. Русские, многие из которых не желали воевать с царевичем, дрогнули. Удар подоспевших казаков и польской пехоты заставил войско Мстиславского отступить, а затем и побежать. Гусары бросились было в погоню, но Димитрий скомандовал:

– Стоять!

Станислав Мнишек, скакавший рядом, прокричал:

– Почему, пан Димитрий? Мы сейчас их всех перережем.

– Не сметь! – воскликнул царевич, взмахнув саблей и едва не задев Мнишека. – Это мои подданные! Вели трубить отбой!

* * *

Петр Федорович Басманов, окольничий лет тридцати пяти, сидел за ужином в своих палатах, в самом сердце Новгород-Северского. В дверь постучали, и вошел Жак Маржерет, французский капитан, пятый год командовавший отрядом иностранных наемников царя Бориса.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил Басманов.

– Весь вечер наблюдаем со стен за полем боя, сударь.

– Так ведь бой давно кончился? – удивился окольничий. – Эх, жаль, не успели как следует в тыл самозванцу ударить. Только вышли – а тут Мстиславский и побежал.

– Не хотят они, сударь, против природного государя выступать, – наставительно сказал Маржерет.

– Эва, сказанул… природного. Да самозванец он, и не говори мне иного, не поверю. Так что там на поле боя?

– Димитрий там. Ходит меж тел поверженных, плачет. Привел с собой попов из Чернигова и Путивля, отпевают.

– Вольно ж ему плакать, у него небось половина войска полегла.

Маржерет покачал головой:

– О наших плачет, о наших… то есть о ваших. О русских, в общем.

Брови Басманова поползли вверх.

– Не пойму я тебя что-то. Да ты толком говори.

– А чего ж неясного? – пожал плечами француз. – Природный государь оплакивает своих почивших подданных.

Окольничий задумчиво уставился в окно. «А может, лжет про него Борис? Может, он и вправду сын Иоаннов?» Он встал и самолично отправился на стену.

* * *

Несмотря на победу в битве, взять Новгород-Северский Димитрию не удалось. Когда было закончено погребение убитых, он вызвал князя Шаховского, захваченного в Чернигове, и спросил:

– Кто обороняет город?

– Окольничий Петр Басманов, государь.

– Прекрасный воин, как я погляжу, умелый и преданный. Сделайте все, князь, чтобы переманить его на нашу сторону.

– Слушаюсь, государь.

Шаховской поклонился и вышел.

 

Провиант кончался, стоять лагерем под стенами Новгород-Северского больше не было возможности, и царевич двинулся дальше, оставив непокорный город позади.

В начале января войско покинули пан Мнишек с сыном, торопившиеся в Краков на сейм. Будущий тесть клятвенно обещал Димитрию защищать на сейме его интересы и собрать для него дополнительные войска. В ответ царевич выбрал самые дорогие трофеи и передал в подарок Марине.

Между тем все новые города сдавались Димитрию без боя: один за другим ему присягнули Рыльск, Оскол, Царев-Борисов, Белгород, Елец, Кромы, Воронеж. «Моя власть растет, – с восторгом думал он, – мне уже подчинилась территория размером с Францию!»

Дав войску передохнуть, царевич двинулся к Москве.

* * *

Видя, что Димитрий направился дальше, Петр Басманов счел возможным вернуться в столицу, куда давно звал его Годунов.

Царь прислал за Басмановым собственные сани, а на въезде в Москву его встретили самые знатные бояре и, непрестанно восхищаясь героической защитой Новгород-Северского, проводили к Борису. Тот осыпал своего любимца милостями, наградил деньгами и возвел в чин думного боярина.

– Надеюсь на тебя, Петр Федорович, – говорил Годунов. – Уж ты-то, знаю, душу изменой не опоганишь.

Басманову приходилось нелегко. Конечно, он защитил Новгород-Северский и сохранил верность царю, но сомнение поселилось в его душе с того самого вечера, когда он увидел скорбящего о погибших воинах Димитрия. В руке он держал факел, и со стены Басманов его хорошо видел. Горе его было неподдельно, он ходил между трупами, наклоняясь к ним, подолгу вглядываясь в лица, и не стеснялся своих слез. А когда заметил, что один из лежащих ратников шевельнулся, радость его была безгранична. «Нет, так притворяться нельзя, – думал окольничий, – да и зачем? Самозванцу это просто в голову не придет». Душа Басманова разрывалась надвое.

* * *

В конце января неподалеку от Брянска дорогу Димитрию преградило войско Бориса. Это были те самые воины Мстиславского, которым он позволил бежать под Новгород-Северским, усиленные тридцатью тысячами ратников, собранных в Москве и прибывших сюда под началом Василия Шуйского, того самого, который когда-то задумал убийство восьмилетнего царевича.

В этом сражении у Димитрия не было шансов. Против его пятнадцати тысяч Борис Годунов выставил семидесятитысячную рать, благословленную на битву самим патриархом. Но царевич, гонимый вперед отчаянной жаждой власти и уверенностью в своей неуязвимости, все-таки принял бой.

Поначалу казалось, что удача сопутствует Димитрию. С бесконечной храбростью, граничащей с безумием, он повел в атаку три тысячи всадников, за которыми следовали конные казаки и пехота. Кавалерия ударила по конникам царя, и те дрогнули, смешались и бросились врассыпную. Воодушевленный успехом, Димитрий поскакал навстречу московским пехотным полкам. Но когда всадники приблизились, войска Шуйского ударили по ним из сорока пушек и нескольких тысяч ружей. Половина нападавших пала после первого же залпа, остальные запаниковали и кинулись назад. Напрасно Димитрий метался среди гусар, призывая их атаковать, его кавалерия в страхе отступила, на полном ходу смяв шедших позади них казаков. Вслед за ними неслась царская конница, на скаку рубя головы пытавшимся спастись воинам Димитрия.

Это был разгром. Пушки, знамена, трубы армии царевича – все было захвачено. Сам же он с горсткой сторонников успел отступить в Путивль.

 

Казалось, все кончено. Димитрий, едва сумевший покинуть поле боя на раненой лошади, заперся в единственной в Северской земле каменной крепости и не смел высунуться из нее. Он был ошеломлен и угнетен столь стремительным – после первого залпа! – бегством его войска. Потери убитыми и пленными были огромны. В голове мелькала предательская мысль о возвращении в Польшу.

Но нет! Он так просто не сдастся! Он хотел стать царем, и он станет им! Да, пусть от его войска осталась всего пара тысяч человек, но он начнет заново, он привлечет новых сторонников, он не уйдет из Московии! Царевичу придавала силы не только жажда власти, но и любовь к Марине: он прекрасно понимал, что не сможет жениться на ней, если не сядет на престол.

Верный своему слову, Димитрий начал действовать. Он надиктовал новые грамоты и разослал их по всем окрестным городам, и присягнувшим ему, и остававшимся верными Борису. Он устроил в Путивле вторую столицу, где принимал послов, духовенство, бояр и воевод. Он создал даже свою думу, в состав которой вошли переметнувшиеся к нему бояре.

С Дона прибыло четырехтысячное подкрепление. Димитрий отдал их под начало атамана Корелы и послал защищать Кромы, чтобы отвлечь от Путивля войско Годунова.

Со всех ближайших сел и городов к царевичу стекались подданные, просящие лишь одного – чести умереть за истинного государя. И Димитрий понял: ничего не потеряно, все только начинается.

Из Курска пришла группа «сомневающихся» жителей, решивших взглянуть на царевича своими глазами. Их провели к Димитрию, один из них, старик с длинной белой бородой, выступил вперед и с поклоном заговорил:

– Прости нас, князь, коли слепы покамест. Открой же нам очи, скажи, кто ты есть.

– Я державный изгнанник Мономаховой крови, – решительно ответил царевич, – Иоаннов сын, не пускаемый к венцу предков.

– А вот Борис ныне рассылает грамоты, что ты, дескать, самозванец, бывший монах по имени Григорий Отрепьев, из Чудова монастыря, который в Москве. Что был-де ты писцом при патриархе Иове, а потом сбежал в Польшу.

– Что за глупость? Я в сознательном возрасте в Москве не бывал. Сами рассудите, как это можно: быть слугой патриарха, а потом представиться царевичем? Ведь сам Иов первым разоблачит такого «государя».

– И то… – зашептали пришедшие, – верно… прав он…

– А как же ты выжить-то сумел? – не отставал старик.

– Бояре Романовы подменили меня на другого, я же был увезен ими в Ростиславль. Любой из братьев это подтвердит.

– Да ведь некому подтверждать-то почти. Михайло, сказывают, в Ныробе удавили, Василия тоже, да и с другими что-то приключилось. А вот ты скажи, князь, коли матушку твою позовут – не испужаешься?

– Не только не испугаюсь, но и сам за ней поеду, как только на Москве сяду, – улыбнулся Димитрий.

Белобородый старик нерешительно обернулся к товарищам. Те недружно кивнули. И, словно по указанию невидимой руки, гости разом упали на колени и заголосили:

– Прости нас, государь, слепы были, теперь видим, что ты истинный венценосец. Отложимся от злодея Бориса сами и других позовем.

* * *

В отличие от Димитрия, который своими мудрыми действиями привлекал все больше сторонников, царские воеводы, да и сам Годунов совершали ошибку за ошибкой. После победы под Брянском Шуйский, взбешенный тем, что все окрестные города и села поддерживают «самозванца», приказал убивать местное население без разбора. Сотни семей были зарезаны и повешены, и жители Северской земли, видя такое беззаконие, присягнули Димитрию и поклялись стоять насмерть. Все понимали, что сдавшихся не минует жестокая расправа.

Между тем Борис, получивший подробные донесения о победе, отправил к войску окольничего Петра Шереметева, который высказал Шуйскому и всей рати царскую немилость за то, что не смогли пленить Димитрия «своим нерадением и неслужбой». Воеводы, среди которых было много «колеблющихся», не на шутку обиделись, и хотя открыто еще не выступали против Годунова, но уже подумывали о переходе в стан царевича. И то ли по недомыслию, то ли злонамеренно, но на Путивль они не пошли, а принялись осаждать Кромы.

Атаман Корела, засевший там с несколькими тысячами запорожцев, оборонялся не только умело, но и находчиво. Он приказал прорыть в насыпном валу ходы и норы, и в них казаки прятались во время обстрелов крепости. Несколько раз Шуйский бросал свои войска на штурм, но удачное расположение города и умелые действия обороняющихся не позволили ему взять город. Царская армия надолго застряла под Кромами.

* * *

В укрепленном царском лагере под Кромами в теплом шатре сидел князь Василий Шуйский. Лицо его было задумчиво, лоб нахмурен, глаза прикрыты. Не менее получаса он размышлял, потом, словно бы очнувшись, крикнул:

– Эй, кто там есть?

В шатер заглянул стрелец-стражник.

– Голицына ко мне, быстро, – приказал Шуйский, и стрелец тотчас исчез.

Вскоре вошел усатый боярин с маленькой бородкой, прямым тонким носом и темными глазами. Было ему слегка за тридцать, выше среднего роста, вьющиеся волосы свободно падали на плечи. Это был князь Василий Васильевич Голицын, воевода и судья Московского судного приказа.

– Звал, Василий Иваныч?

– Проходи, князь, присаживайся. Сказывают, ты хворал?

– Немудрено, – ответил Голицын, – то солнце, то стужа. Март не лучший месяц на Руси.

– И то, – кивнул Шуйский и, понизив голос, добавил: – Поговорить надо.

– Слушаю тебя, Василий Иваныч.

– Худо дела складываются, а?

– Да уж куда хуже. Царь недоволен, что самозванца не поймали, сказывают, на Москве лютует. От кого разговор о Димитрии услышит, сразу в каторгу аль язык резать.

– Слыхал, слыхал, – снова кивнул Шуйский. – Что делать-то будем?

– А чего ж? Наше дело подневольное.

– Э, князь, не скажи. Могем тут посидеть, под Кромами, а могем на Путивль двинуть, самозванец-то там сидит.

– Ну двинем, а нам в спину казаки ударят, да? Полно, Василий Иваныч, нешто у тебя нет, с кем посоветоваться? Вон тот же Мстиславский.

– Нет, князь, Мстиславский мне в этом деле не помощник. Но я вот все думаю, ну, словим мы вора-самозванца, и что?

– Да ничего, будем жить, как жили.

Шуйский погладил бороду и осторожно спросил:

– И Борис по-прежнему на царстве будет?

– А то как же? – удивился Голицын.

– А опосля него сынок его, Федька?

– Конечно. – Голицын внимательно посмотрел на собеседника и добавил: – Не пойму, Василий Иваныч, к чему ты клонишь?

– А к тому, что куда ни кинь, всюду клин. Победит вор – головы наши с плеч, победит Борис – опять радости мало. А я вот тут подумал…

Шуйский замолчал, хитро поглядывая на князя Голицына.

– Ну? Что подумал-то? – не выдержал тот.

– Да вот представилось мне, что могли бы мы с тобой Димитрия-то поддержать. Он бы Годуновых и скинул, помог бы нам от Борисова семени избавиться.

Глаза князя Голицына забегали. Шуйский замолчал, выжидательно глядя на него. «Знать ему мои дальнейшие планы без надобности, а вот поперву он сможет пособить. Конечно, рискованную игру я затеял, но нешто я Ваську не знаю? Согласится, никуда не денется», – подумал Шуйский. И оказался прав. Поколебавшись, Голицын сказал:

– Дело, конечно, опасное, но толковое. Только сейчас переметнуться к нему опасно, Борис еще слишком силен.

– Верно говоришь, – согласился Шуйский. – А потому, думается мне, надо его поторопить. С Федькой-отроком нам потом справиться будет просто.

Голицын непонимающе нахмурился:

– Неужто ты хочешь?..

– Да, князь, хочу. Сыщи мне надежного человека при царе, кто смог бы ему тихонько подсыпать нужных травок аль подлить какого зелья.

– Даже не знаю… – заколебался Голицын.

– Полно, Василь Васильич, не дури. А то мне не ведомо, что при царе половина твоих людей. Все уж договорено, поздно отступать.

Тяжело вздохнув, князь Голицын кивнул:

– Ладно. Найду я человека надежного, который в случае беды не выдаст. Попробуем извести Бориса.

Шуйский вскочил и радостно хлопнул его по плечу:

– Добро, князь. Вот увидишь, будет нам счастье.

* * *

Странное «стояние» продолжалось в течение двух месяцев. Все это время Димитрий «царствовал» в Путивле, армия Годунова осаждала Кромы, а брожение в умах царских ратников продолжалось. Неизвестно, чем бы кончилось дело, но в апреле 1605 года пришла весть о неожиданной кончине Бориса. Из уст в уста передавался рассказ о том, как вскоре после трапезы царь почувствовал себя худо, из ушей и рта его потекла кровь, которой он захлебывался, как самодержец потерял речь и вскоре умер, не успев взять с бояр клятву верности сыну, шестнадцатилетнему Федору Годунову. Народ, пораженный внезапностью смерти Бориса, еще более уверился, что Димитрий – законный государь и сам Господь, убрав с трона «повинного в младенческой крови» Годунова, расчищает царевичу дорогу к венцу.

* * *

Отец и дед Петра Басманова были опричниками, любимцами царя Иоанна. Оба были преданы ему, как верные псы, и ходили слухи, что дед, Алексей Басманов, для упрочения своего положения отдал в любовники царю своего сына Федора. Немало крови пролили они в годы опричнины, немало вина выпили на царских пирах, но настал день, когда оба были заподозрены в измене. Федор, пылая верноподданническими чувствами и желая выслужиться перед своим страшным повелителем, проткнул мечом своего отца. Но отцеубийство не убедило Иоанна в преданности Басманова, и царь велел казнить нечестивца.

Мать Петра, оставшись вдовой, снова вышла замуж, ее новым супругом стал Василий Юрьевич Голицын. Петра князь воспитал как родного, и со своими братьями, Василием и Иваном, Басманов был очень близок.

Все последние годы Петр преданно служил Борису Годунову и слыл его любимцем. Смелый, решительный, верный, он был одним из ближайших сподвижников царя и получил от него за службу множество чинов и наград.

Теперь же, уезжая из Москвы в войска через три дня после смерти Бориса, Петр пребывал в смятении: он не мог забыть Димитрия, плакавшего над телами русских ратников. И если раньше мысль о том, что на троне сидит опытный и рассудительный царь, перевешивала душевные сомнения, то теперь Басманов вконец растерялся. Ныне царем стал шестнадцатилетний отрок, не имеющий ни жизненной мудрости, ни опыта управления державой. Что-то будет с Русью? Петр был рад, что вскоре окажется в войсках, сможет встретиться со сводными братьями Голицыными и посоветоваться с ними.

 

– Звал, Петруша?

В шатер Басманова вошел Василий Голицын, а за ним – поразительно похожий на него Иван. Петр с улыбкой встал и по очереди обнял обоих братьев.

– Садитесь, ребята, разговор есть.

Он приехал уже неделю назад, успел привести войско к присяге Федору Годунову и провести кое-какие изменения в ходе осады, но только сейчас решился поговорить с братьями о сомнениях, терзавших его душу.

– Что говорят в войсках о Димитрии?

Василий притворно вздохнул и сказал:

– Верят ему, Петруша. А потому за Федора стоят неохотно.

– А что за история про то, что он под Новгород-Северским не позволил полякам преследовать наших?

– Ну, ты сам знаешь, нас там не было, – вступил в разговор младший брат, Иван, – но ребята Мстиславского сказывали, что так и было. Вроде одного поляка царевич даже чуть не изрубил.

– Царевич? – быстро переспросил Басманов.

– Прости, Петруша, – прошептал Василий, – это мы так его промеж собой кличем.

Басманов надолго замолчал, напряженно глядя перед собой. Наконец, вздохнув, он спросил:

– Что делать нам, братья?

Голицыны переглянулись.

– Мы тут с Шуйским поговорили, – осторожно начал Иван, – всё за то, что Димитрий не самозванец и надобно нам от Годунова отложиться.

– Хм, неужто и Василий Иваныч так считает?

– Да, Петя, он сам разговор и начал.

– Но как изменить царю? Понимаете вы, что, коли мы переметнемся с войском, путь Димитрию на Москву будет открыт?

– Само собой. И он нас отблагодарит, считай, мы его на трон и посадим. Представь, какая власть у нас при Димитрии будет!

– Дело-то не в этом. Я две недели назад в Москве юному Федору присягнул. И ладно б его трона лишили, а то ведь как Бог свят убьют.

– И что же? – презрительно спросил Василий. – Да, он дитя невинное, но все то же проклятое семя, добившееся венца обманом и детоубийством.

– Я от Годунова ничего, окромя хорошего, не видал, – возразил Басманов.

– Ну, то ты. А Романовы где? А Черкасские, Репнины, Сицкие? Вот то-то.

– Дык на то и царь, чтоб казнить да миловать. Как хотите, братья, а я Федора на погибель отдать не могу.

– Да что в нем хорошего? Дитя неразумное, в несовершенных летах, что он может державе благого сделать? А царевич в европейских землях воспитан, полегчит нас да воли прибавит. Слыхал небось, как польский-то король у них в желаниях скован? Уж про то не говоря, что царь он по крови и наш долг святой перед ним склониться.

Басманов встал:

– Ах, если б быть уверенным, что он не самозванец… Ладно, спасибо вам за разговор, братья, буду думать. А вы без меня ничего не затевайте.

– Хорошо, Петруша, – согласился Василий, – ты думай, а мы подождем. Только помни, дело-то весьма спешное.

* * *

В Путивле, в стане Димитрия, настроение было приподнятое. Неожиданную смерть Годунова сочли знаком Божиим, то тут, то там слышалось:

– Сам перст Господень, покарав царя, указал нам на Димитрия.

– Длань Божия хранит царевича и устраняет его врагов.

– Нечего теперича и сомневаться, сам Бог ведет его к трону.

Сам же Димитрий хоть и радовался нежданному подарку судьбы, но понимал, что до трона еще далеко. И главным препятствием было царское войско. Когда царевич узнал, что во главе его теперь стоит Басманов, он вызвал князя Шаховского и требовательно спросил:

– Я, князь, просил тебя позаботиться, чтоб Петр Басманов мне служил. Сделал ты что-нибудь?

– Трижды, государь, в Новгород-Северский посылал я переговорщиков, и всех этот нечестивец повесил. А потом уехал он в Москву, и с тех пор мы добраться до него не можем.

Подойдя к кованому ларцу, стоящему в углу комнаты, Димитрий открыл его, достал бумаги и протянул их Шаховскому:

– Возьми. Это самое дорогое, что есть у меня. Пошли к Кромам переговорщика надежного и знатного, да вот хоть Гаврилу Пушкина, пусть тайно покажет эти бумаги Басманову. А там уж Петр Федорович пусть сам решает. Передай – свою судьбу я без колебаний ему вручаю, знаю, что не сподличает.

* * *

Шестого мая, когда Басманов осматривал пушки, к нему подбежали стрельцы:

– Петр Федорович, лазутчика схватили!

Они указали на нескольких ратников, державших за руки знатного вида вельможу в парчовой ферязи. Басманов, подойдя, встал напротив пленника и спросил:

– Кто таков?

– Пушкин я, Гаврила Григорьич. Мне с тобой, Петр Федорович, поговорить надобно.

– Он от самозванца прибыл, – наклонившись к уху Басманова, прошептал один из стрельцов.

– Что ж, давай поговорим, коли надобно. Только, ежели мне твой разговор не понравится, не обессудь.

Они прошли к шатру Басманова, и он, откинув полог, кивнул:

– Заходи, Гаврила Григорьевич.

Пушкин вошел и уселся на одном из обитых бархатом стульев, привезенных в лагерь по распоряжению Петра. Хозяин сел напротив и неторопливо предложил:

– Ну, сказывай.

Гость вынул из-за пазухи бумаги и протянул Басманову:

– Царь Димитрий Иоаннович велел тебе показать.

Глаза Петра сверкнули гневом.

– Не знаю такого царя и знать не хочу! – прогремел он. – Царем только Федора Борисовича почитаю!

Пушкин, нисколько не испугавшись, спокойно кивнул на бумаги:

– Прочти, батюшка Петр Федорович, а потом и ответствуй.

Басманов усмехнулся и погрузился в чтение. Со все возрастающим изумлением он внимательно прочел письма Марии Нагой, ее брата Афанасия и Федора Романова. И если подлинность бумаг, подписанных Нагими, еще могла вызвать у него сомнения, то руку старшего из братьев Романовых он знал и ясно понимал, что в данном случае о подделке речи и быть не может. «И мать Димитрия, и Романов – оба живы. Самозванец не стал бы писать от их имени, это просто глупо». Петр протянул бумаги Пушкину и мрачно произнес:

– Передай своему царю, что я буду думать.

– Думай, батюшка, думай, – кивнул тот.

Он поднялся и не спеша пошел к выходу. Басманов выглянул и повелительно крикнул:

– Проводить до границ лагеря и преград к отъезду ему не чинить!

 

Гаврила Пушкин благополучно уехал, а Петр все сидел, уронив голову, в глубокой задумчивости. «Господь великий, что мне делать? Теперича нет сомнений, что тот, кого я считал самозванцем, в самом деле подлинный сын Иоаннов. Ему, ему должно править на Руси! Как дерзнуть поднять на него оружие? Но как предать Федора? Отрока, доверившего мне судьбу свою и отечества? Помоги мне, Боже всемилостивый! Не омрачи изменой счастье видеть на престоле законного государя!»

Послышался осторожный кашель, Басманов поднял голову – перед ним стоял Василий Голицын.

– Что, братец?

– Петруша, тут такое дело… Роспись воевод пришла от боярина Семена Годунова. Там по старшинству все, как обычно, перечислены и ты назван вторым воеводою.

– Что-о? – вскочил Басманов. – Как вторым? А первый кто?

– Зять Семена Годунова, князь Телятевский.

– Кто, Андрюшка?! Да его дед был у моего отца на посылках!

– Да уж, проклятый боярин вопреки местническим обычаям зятя продвинул.

– А что же царь?

– Да что он… Сам знаешь, государь Разрядный приказ [37] в полное ведение Семена отдал и в его дела не вмешивается.

– Не бывать этому! – взревел Петр Федорович. – Стыдоба-то какая! Да я скорее умру, чем предамся такому позору!

Он в гневе принялся расхаживать по шатру, потом остановился и решительно сказал:

– Решено! Вот что, Вася, зови Ивана, будем бумагу писать. Переходим к Димитрию!

 

На следующий день осаждающие известили защитников Кром о переходе царской армии на сторону Димитрия. Басманов выстроил войска и, гарцуя перед ними на гнедом коне, во всеуслышание объявил его царем. Ратники опустились на колени и поклялись в верности сыну Иоанна. Немногие несогласные, видя, что все войско с восторгом перешло к «самозванцу», немедленно бежали в Москву.

* * *

А Иван Голицын со свитой уже скакал к Димитрию с покаянным письмом. Прибыв в Путивль, он пал к ногам юноши и произнес:

– Прости нас, неразумных твоих подданных. Лишь теперь нам открылось, что ты сын Иоаннов, и все войско тотчас же отложилось от мнимого царя. Тебе вручаем мы Русь, государь, иди же с нами в столицу, сядь на престол отца и правь нами множество лет!

Димитрий, сидевший на высоком кресле, похожем на трон, слушал его строго и величественно. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но в душе он торжествовал. Он все поставил на кон, отослав Басманову свои бумаги, единственное доказательство его царского происхождения, и все эти дни не находил себе места от волнения. Пушкин вернулся лишь накануне, но ничего утешительного сказать не мог. Петр Федорович обещал подумать – вот и весь ответ. И вдруг… «Получилось! Господь милосердный, благодарю тебя!»

Димитрий царственно кивнул:

– Я рад, что дети наконец признали отца своего. Долгонько же вы заблуждались.

– Прости, государь, раскаиваемся мы и лишь на твою милость царскую уповаем.

– Что ж, – улыбнулся Димитрий, – тронут я речью твоей, князь Голицын, и прощаю тебя, прибывших с тобою и все войско.

Царевич повернулся к стоявшим рядом стражникам и повелительно крикнул:

– Карту!

Ему тут же принесли большой свиток. Димитрий развернул его и, подумав несколько минут, сказал:

– Встань, князь, подойди. Вот что: передай Басманову, что я велю ему идти с войсками в Орел. Пусть займет город и ждет там меня, я не замешкаюсь.

 

Спать в эту ночь Димитрий не мог. Он понимал, что теперь ничто не сможет помешать ему сесть на трон московский. «Я царь! Невозможно поверить! Боже милостивый, благодарю тебя за все: за бессмертие, за то, что из всех людей русских на моем пути попался именно Димитрий, и, конечно, за то, что я выиграл эту борьбу. Дай мне знак, позволь понять, кто я: ведь не может обычному человеку так везти. Неужто те мысли, что витали в моей голове, верны? Неужто я и впрямь нечто большее, чем просто человек?»

Димитрия распирало от гордости. Он смог, он сумел! С жалким войском в четыре тысячи копий он смог одолеть грозного русского царя, который при желании мог бы выставить сотню тысяч воинов. И теперь все они – в его, Димитрия, руках! Он будет ими распоряжаться, он одолеет турок, заключит союз с европейскими государями и станет среди них самым сильным, самым великим!

Единственное, что угнетало его, – это отсутствие Марины. Он по-прежнему горячо любил оставленную в Самборе невесту, но утешал себя тем, что, приближаясь к трону московскому, он тем самым приближает и долгожданный миг свидания.

* * *

Через два дня, девятнадцатого мая, Димитрий в сопровождении нескольких тысяч самых верных сторонников двинулся через Орел к Туле. По дороге его приветствовали тысячи жителей окрестных городов и сел, кланялись ему до земли, с восторгом выкрикивали его имя, и постепенно в душу Димитрия начало закрадываться самодовольство. Ему все более казалось, что он и в самом деле имеет право на этот восторг, на это поклонение и бесконечное почитание.

На въезде в Орел его встретили Басманов, князья Голицыны и другие знатнейшие люди страны. Они преклонили колени и поклялись в вечной преданности. Димитрий милостиво выслушал их, осчастливил подарками, а Басманова включил в состав своей думы. С этих пор Петр Федорович не отходил от царевича и сделался его ближайшим помощником и советником.

Войску во главе с князем Василием Голицыным Димитрий повелел идти на Москву, туда же он отправил Гаврилу Пушкина с грамотой, которую следовало прочесть на Лобном месте, а сам с ближайшим окружением не спеша двинулся в Тулу. Здесь ему устроили временный дворец, где будущий царь диктовал грамоты, принимал иностранных послов и даже самолично составил текст присяги на верность. Здесь же, в Туле, он узнал о бунте против Федора Годунова, произошедшем в Москве. Восставший люд низложил юного царя и запер его вместе с матерью и сестрой Ксенией в старых палатах Годуновых.

В начале июня из столицы прибыли бояре во главе с вездесущим Василием Шуйским. Они поклонились Димитрию, и князь сказал:

– Государь, третьего дня заседали мы в думе и порешили промеж собой бить челом тебе как царю законному. Отуманены мы были Годуновыми, но просветлился ныне наш разум, прозрели очи, видим мы, что ты потомок крови Мономаховой, и крест тебе целовать готовы.

Димитрий, сидевший на троне в тульских палатах, смотрел на боярина с интересом и неприязнью. Он впервые видел Шуйского, но прекрасно помнил, что именно он четырнадцать лет назад пытался убить маленького царевича, а вину за это свалить на Бориса. «Негодяй, интриган! С ним, однако, надо держать ухо востро», – подумал Димитрий и сухо ответил:

– Вольно ж вам думать так долго. Уж и люд простой, и казаки, и дворяне признали во мне сына Иоаннова, и лишь вы все заседаете, все размышляете. Прикидываете, как для вас будет удобнее да выгоднее, а, бояре?

Шуйский, хорошо помнивший нрав Иоанна, побледнел. Он был одним из немногих, кто точно знал, что человек, ныне называвший себя Димитрием, в самом деле мог быть им, поскольку еще при расследовании смерти царевича в Угличе многие жители говорили ему, что ребенок, лежавший в гробу, был лишь отдаленно похож на истинного царевича, и намекали на подмену. Еще тогда в коварном уме Шуйского зародились сомнения: а того ли мальчика убили? Он, однако, никак своих подозрений не выдал, а свидетелей, говоривших о подмене, приказал сослать якобы за бесчинства, устроенные ими в Угличе. Опале подверглись и братья царицы Марии Нагой, сама же она была насильно пострижена в монахини. И все это ради того, чтобы тень Димитрия не витала над Русью. И вот теперь он стоял перед ожившим царевичем и видел в его глазах грозный блеск, так хорошо знакомый ему по тем временам, когда на троне сидел Иоанн.

– Прости, государь, нашу нерасторопность. Грешны, каемся и на милость твою царскую уповаем. Вот, царскую печать привезли да ключи от казны.

Димитрий величаво ответил:

– Не желаю омрачать начало своего царствия казнями да опалами. Потому прощаю вас и жду, что в другой раз не будете вы столь неспешны в исполнении моей воли. А теперь рассказывайте, что там на Москве?

Облегченно вздохнув, Шуйский поклонился и затараторил:

– Не усомнись, государь, всю жизнь будем тебе служить верно и петь славу твоей милости царской. А на Москве все для тебя складывается благополучно: Гаврила Пушкин с Лобного места прочитал грамоту твою, жители взбунтовались, Федора низложили да с семейством заперли в палатах годуновских. Ожидают слова государева, как поступить с ними. Люд столичный в нетерпении великом ждет прибытия твоего и венчания на царство. И дума боярская, и духовенство, и посадские – все жаждут прихода сына Иоаннова.

«Ожидают слова государева»… Это была одна из самых трудных проблем, которую предстояло решить Димитрию. Он давно думал, что же делать с юным Федором. Сослать? Опасно – живой, хоть и бывший царь, может стать знаменем для противников Димитрия. Убить? Страшно и подумать об этом: убить невинного шестнадцатилетнего мальчишку! Да и как посмотрят на это русские?

Димитрий обернулся к стоявшему рядом с троном Басманову. Тот, правильно поняв вопрос в его взгляде, выступил вперед и провозгласил:

– Царь не пойдет в Москву, доколе будут там люди, для него опасные. Слишком дорог для Руси единственный потомок царского рода, чтобы так рисковать.

Расчет Басманова был прост: он, как и Димитрий, пребывал в сомнениях по поводу участи Федора и потому решил отдать этот вопрос на волю провидения. Выразился он так, чтобы его можно было понять двояко, и потому решение судьбы бывшего царя останется на совести думы. Он велел лишь позаботиться, чтобы Федора не было в Москве, а там уж пусть бояре сами думают, и коли порешат его убить, так грех этот на них будет.

Димитрий понял и оценил замысел своего советника: «Ай да Басманов, ай да молодец! Теперь, даже если Федора убьют, никто не сможет обвинить меня в смерти предшественника, я всегда могу сказать, что требовал лишь его высылки из Москвы».

Между тем Шуйский, в очередной раз поклонившись, ответил:

– Все поняли, государь, исполним волю твою.

* * *

Что же делать? Этот вопрос бесконечно задавал себе тот, кто еще несколько дней назад назывался царем московским – Федор Борисович Годунов. По ночам он подолгу не мог уснуть, а заснув, метался в постели, мучимый дурными снами. За себя он почти не боялся – несмотря на юный возраст, он был человеком мужественным и готов был со смирением принять смерть, коли на то будет Божья воля. Но мать? Сестра? Им-то за что это? Нельзя ли как-нибудь повлиять на это дело, что-то изменить, чтобы их миновала страшная участь? Как? Попытаться умилостивить палачей? Попробовать сбежать? Надо, что-то надо делать, невыносимо просто сидеть и ждать смерти!

Подперев вихрастую голову кулаком, он расположился у стола, светлое беззлобное лицо его было задумчиво, взгляд скользил по комнате. Горница была просторной и светлой. Стены украшали расписные узоры, у небольшого оконца стоял стол с четырьмя обитыми бархатом стульями, в углах комоды и сундуки, рядом – резная деревянная кадушка, из которой виднелась ручка ковша. Ах, если бы им, Годуновым, позволили остаться здесь навсегда!

Раздался стук, дверь приоткрылась, и в проеме появилось миловидное девичье личико.

– Можно мне войти, братец?

– Конечно.

В горницу вошла девушка лет двадцати двух в распашном платье с длинными, почти до пола, разрезными рукавами. Ее прелестное лицо сияло кротостью и сейчас было печально. Она подошла к сидевшему у стола брату и положила руки ему на плечи:

– Пока тихо, Феденька?

– Да, сестрица. Как там маменька?

– Плачет все время, очень боится.

Федор сжал губы, словно ему больно было слышать эти слова.

– Полно, все будет хорошо. Ее тронуть не посмеют.

На кротком лице девушки появилось выражение легкой укоризны.

– Да нешто она за себя боится? За нас ей страшно, Феденька.

Снова раздался легкий стук в дверь, и в горницу вошла боярыня лет пятидесяти в светлом платье-летнике. Лицо ее не отличалось кротостью, как у дочери, напротив, было что-то жесткое в ее плотно сжатых губах и колючем взгляде. Но едва она увидела детей, как глаза ее ласково засияли.

– Милые мои, вы тут, – слабо улыбнулась она.

– Матушка, – Федор поднялся навстречу боярыне. Он был на голову выше нее, и ему пришлось наклониться, чтобы она смогла поцеловать его в лоб.

– Феденька, – пробормотала Мария Годунова и заплакала.

Юноша смотрел на нее с болью в душе. Господи, помоги ей!

– Полно, маменька, полно, – забормотала Ксения.

– Все из-за меня, все из-за меня, – всхлипывала женщина. – Батюшку моего, Малюту Скуратова, уж больно на Москве не любили, потому и меня не привечали, а теперь вот и вас. Да еще Марфа эта…

– Какая Марфа, матушка?

– Да мать царевича… Как слух о Димитрии пошел, так батюшка ваш повелел Марию Нагую, инокиню Марфу, из монастыря привезти. Расспрашивал ее вместе с патриархом, а тут я, как на грех, вошла…

– И что же?

– Она так нахально отвечает, мол, знать не знаю, жив мой Димитрий аль нет. Злость меня взяла… Схватила я свечку да в лицо ей… Стрелец на страже стоял, он, поди, и разболтал, а может, и не он… Только в народе теперь говорят, дескать, царица старице Марфе глаза выжечь пыталась.

Ксения тихонько заплакала:

– Феденька, родненький, что ж делать-то нам?

– Молись, сестрица, Господь поможет.

Ему было всего шестнадцать, но он, оставшись единственным мужчиной в семье, ощущал себя ответственным за мать и сестру.

– И то правда, – сказала Мария и встала, утирая слезы, – пора к обедне. Счастье еще, что в доме молельная комната есть, а то ведь и в церковь не пускают.

– Я сейчас, – Ксения метнулась к двери. – Четки в светелке забыла.

Из горницы было слышно, как она поднимается на второй этаж в свою комнату. И через минуту – как бежит обратно, крича на ходу:

– Идут, идут! Матушка, братец, идут!

Она вбежала в комнату и почти без сознания повалилась на руки Федору.

– Что ты? Кто там? – испуганно залепетала мать.

– Князь Василий Голицын, с ним Мосальский и еще двое, и стрельцы, – в ужасе пробормотала девушка. – Я из светелки в оконце увидела, как они на двор зашли.

И правда, в сенях раздались тяжелые шаги, вскоре в дверях горницы появились рослые мужчины во главе с князем Голицыным. Вошли и остановились в нерешительности. Потом сняли шапки и поклонились.

– Мир дому сему, – проговорил Василий и снова замялся.

Федор подвел сестру к стулу, осторожно посадил ее и ответил:

– И вам не хворать, бояре. С чем пожаловали?

Пришедшие молчали. Федор подошел к кадке, зачерпнул ковшом холодной воды и жадно сделал несколько глотков, выжидательно глядя на Голицына.

Тот вздохнул и повернулся к Марии:

– Разговор есть к тебе, царица…

– Что ж, говори, – кивнула Годунова, пытаясь унять дрожь в голосе.

– Пойдем к тебе в светлицу, там удобнее.

Мария встала, перекрестилась на иконы в красном углу и обреченно направилась к двери. Ей было боязно оставлять детей, но возражать она не смела. «Неизвестно, зачем они пришли, быть может, ничего плохого и не случится», – успокаивала она себя.

Двое из пришедших пошли вслед за Марией Григорьевной. Голицын, немного освоившись, обратился к Ксении:

– И ты, царевна, иди к себе, тебя проводят. А мы пока с Федором Борисовичем поболтаем.

Но девушка вдруг заупрямилась. Она вцепилась в рукав брата и отчаянно затрясла головой:

– Нет-нет, я с ним останусь. Я не пойду.

Верным женским сердцем она почуяла беду и теперь в отчаянии цеплялась за руку брата. Голицын нахмурился и настойчиво повторил:

– Иди, царевна, нечего тебе тут…

Вперед вышел дюжий боярин с бородой до пояса. Это был князь Василий Рубец-Мосальский, воевода Путивля, сдавший крепость Димитрию. Теперь он ходил в любимцах у царевича и выполнял все его поручения.

– Не упрямься, Ксения Борисовна, – произнес Мосальский и, взяв ее за локоть, потянул к двери.

Глаза бывшего царя сверкнули:

– Оставьте ее!

– Ну что ж, воля твоя, – зловеще прошипел князь.

Он подошел к кадушке, зачерпнул ковшом воды, высыпал в него какой-то порошок и, поболтав ковш в воздухе, протянул его юноше.

– Выпей, Федор Борисович.

Ксения смотрела на ковш глазами, полными ужаса. Она вцепилась в руку брата и крикнула:

– Нет-нет, не пей!

– Выпей по-хорошему, – настаивал Мосальский.

Годунов, сжав зубы, решительно покачал головой. В этот момент раздались шаги, и в горнице появились те двое, что недавно ушли с Марией Григорьевной. В ответ на вопросительный взгляд Голицына один из них прикрыл глаза и чуть заметно кивнул.

У Федора перехватило дыхание: он видел этот немой диалог и понял, что это означает – его мать мертва. Глаза его загорелись яростью, он попытался закрыть собой сестру, но Мосальский, на долю секунды опередив его, схватил Ксению за руку и толкнул к стрельцам:

– Держите ее покамест!

– Братец! – заголосила девушка.

Федор рванулся было к ней, но три человека бросились ему наперерез и схватили за руки. Он попытался вырваться, стряхнуть их с себя, и на какое-то мгновение ему это удалось. Однако те снова набросились на него, на помощь им кинулись все, даже князья Голицын и Мосальский, лишь один стрелец крепко держал Ксению.

Федор был молод, высок, широкоплеч и очень силен. Отбиваясь, он изловчился и пнул Мосальского так, что тот отлетел к противоположной стене и затих. Голицын благоразумно отошел и больше в драке не участвовал.

Ксения завизжала, и остановить ее было невозможно. Она кричала и кричала, а Федор, извиваясь и напрягая все силы, пытался освободиться. Ему казалось, что эта борьба продолжалась долго, бесконечно долго… Нападавшим наконец удалось повалить его на пол, и пока трое держали его руки и ноги, четвертый схватил за шею и принялся душить. Последним отчаянным усилием Федор попытался сбросить их, но воздуха уже не хватало, дышать стало нечем, в голове зашумело, лицо налилось кровью. Глаза низложенного царя затуманились, и последним, что различил его помутившийся взор, было мертвенно-бледное лицо Ксении, без чувств оседающей на пол.

* * *

Двумя днями позже князь Рубец-Мосальский уже был в Туле и сообщил Димитрию, что Федор и Мария Годуновы отравились. Перекрестившись, царевич велел собираться и на следующий день направился к Москве. По дороге он заезжал в села и деревни, везде его встречали хлебом-солью, радостными криками и заверениями в покорности. Царевич со всеми разговаривал ласково, обещая быть не судьей, а родным отцом.

Наконец 20 июня 1605 года через Серпуховские ворота Димитрий въехал в столицу. Впереди него шествовала польская охрана, конная дружина с трубами и развевающимися знаменами, следом маршировали барабанщики, за ними степенно шли священники с крестами, позади – казаки, стрельцы в алых кафтанах и остальные войска. Замыкало шествие огромное количество карет и повозок, в которых ехали бояре и видные горожане со всего Русского царства. Посреди всего этого великолепия на богато украшенном коне ехал царевич в парадном наряде, расшитом золотом. Во всех московских церквях звонили колокола, улицы были запружены народом, люди влезали на балконы, крыши и колокольни, чтобы хоть одним глазком увидеть «солнце земли русской».

Димитрий, спокойный и величественный, беспрестанно улыбался, кивал направо и налево, а в душе его царил сумбур. Господи, неужели это все происходит наяву? Неужели он и вправду добился бесконечной, неограниченной власти? Ему вспомнился приезд Генриха на коронацию в Реймс. Да тот joyeuse entrе2e ничто по сравнению с тем, какой въезд в Москву устроили ему, Димитрию! На каждом лице читалось ликование, то и дело к нему подходили группы кланяющихся вельмож с подарками от разных земель русских, со всех сторон неслись восторженные крики встречающих его горожан.

По Ленивской мостовой кортеж Димитрия проехал через Стрелецкую слободу, по Живому мосту перебрался через реку и, миновав Москворецкие ворота, достиг Троицкого собора [38] и Пожара [39]. Здесь, на Лобном месте, царевича с молебном встретило московское духовенство. Димитрий спешился, приложился к образам, и процессия направилась к Фроловскому мосту, перекинутому через охранный ров в Кремль.

Отстояв службу в Соборной церкви Успения, Димитрий велел отвести его на могилу отца. Священники и бояре повели его в собор Святого Архистратига Михаила, где в усыпальнице был похоронен старый царь. Сам саркофаг находился под полом, и видеть можно было только белокаменную плиту, украшенную бязью многочисленных букв. Фрески на стенах вокруг изображали этапы перехода царя в иной мир: прощание с семьей, последнее причастие, оплакивание умершего. Вся окружающая обстановка настраивала на скорбный и торжественный лад.

Димитрий смотрел на саркофаг Иоанна, а видел могилу своего настоящего отца – Клода Леграна. Ему вспомнилось, как тот во время болезни сына поседел за одну ночь, как спасал маленького Марселя, как ждал их с Филиппом из военной школы по выходным, как радовался, когда его выбрали в Городской совет… Почему он, Рене, не смог спасти отца в той ужасной давке? «Мне до сих пор чудится, что я слышу его крик… Прости меня, папа».

Слезы текли из глаз Димитрия, но он их не замечал. Мыслями он находился в Париже, в далеком 1511 году.

Стоявшие рядом с умилением смотрели, как молодой царь, восходящий на трон, оплакивает своего отца, сошедшего с этого трона двадцать лет назад. «Слава тебе, Господи, не прервалась династия», «Истинный Димитрий», «Свершилось правосудие Божие», – шептали они.

* * *

Для Димитрия началась жизнь, о которой он мечтал целое столетие. У него появилась абсолютная власть, подданные его не просто почитали, а боготворили, и не из-за его заслуг – так традиционно относились на Руси к царям. Для любого русского царь был чем-то средним между человеком и Богом, а Димитрий к тому же олицетворял возвращение династии Рюриковичей, за что народ любил его еще сильнее. И хотя он еще не был помазан на царство, с самого прибытия в Москву власть его ограничивалась лишь собственными желаниями и фантазией.

Его многолетнее стремление к богатству приняло теперь причудливые формы: Димитрий велел сделать себе трон из чистого золота с жемчужными и алмазными кистями, золотые стремена и седла для своих коней, сам он носил множество украшений и окружал себя дорогими вещами.

В первые же дни Димитрий выбрал из царской казны самые красивые драгоценности, кубки, чаши и отправил их с посольством к Мнишекам. Для пана Ежи он присовокупил обещанные деньги и все это сопроводил письмом, торопя Марину с приездом. Его влюбленная душа тосковала по невесте, и даже блеск царского величия не мог заглушить потаенной грусти.

Приближенные торопили его с венчанием на царство, но Димитрий пожелал сначала получить благословение от матери. «Удивительно, – думал он, – за сто лет, за три моих жизни это первая женщина, которую я могу по праву так назвать. Ведь не могу же я всерьез считать матерью Женевьеву». По его повелению князья Рубец-Мосальский и Скопин-Шуйский поехали к далекой реке Выксунь, где в монастыре жила Мария Нагая, в иночестве старица Марфа, чтоб привезти ее в Москву.

Димитрий поспешил вернуть и других опальных, сосланных Борисом: Нагих, тех из Романовых, кто еще остался жив, Василия Щелкалова, брата того самого Андрея, который участвовал в спасении царевича, и многих других. И хотя первые дни его пребывания в Москве превратились в один нескончаемый пир, он успел сделать кое-какие распоряжения: удвоил жалованье войску и чиновникам, приказал раздать царские долги, специальным указом запретил мздоимство и казнокрадство.

* * *

– Государь, в народе шушукаются, – сказал Басманов.

Они с Димитрием сидели в рабочем кабинете царевича и просматривали донесения Посольского приказа [40].

– Что такое?

– Да ведешь ты себя не по-нашему, государь. Ходишь сам, да так стремительно…

Димитрий удивленно уставился на Басманова:

– О чем ты?

– Да разве ж царю пристало так бегать? Тебя, государь, под руки водить должны, чтоб передвигался степенно и важно. А ты ходишь сам, да как шустро… Вон давеча тебя даже польская охрана потеряла.

– Брось, Басманов, все это глупости, – раздраженно махнул рукой царевич.

– Нет, государь, это важно. И еще – после обеда спать положено. Вековой обычай, традиция. А ты не спишь, все бегаешь. И со всеми так запросто общаешься, словно равный.

– Пока вы все в Кремле дрыхнете, я по Москве гуляю, в Зарядье, Чертолье, Заречье. К людям захожу, в лавки, кузни, мастерские всякие, расспрашиваю, как народу живется да что надобно.

– Да ты только прикажи, тебе бояре все доложат.

– Знаю я, как они доложат, – махнул рукой Димитрий.

– Негоже тебе, как приказчику худому, по городу бегать.

– Оставь, ради Христа, ерунда все это.

– Ну смотри, государь, я тебя предупредил.

* * *

Москва понравилась Димитрию. Она не была похожа ни на один из городов, которые он видел раньше. Центр ее занимал Кремль, обнесенный стеной из красного кирпича. В нем размещались царские палаты, несколько великолепных белокаменных соборов и монастырей, резиденция патриарха и здания приказов. Рядом, через ров, находился Китай-город, который некоторые по старинке называли Большим Посадом; тут располагались дома высшей знати и торговые ряды. Он тоже был окружен кирпичной стеной. Вокруг Кремля и Китая раскинулся Белый город с белокаменной стеной, где жили бояре и дворяне, а еще дальше – Земляной город, обнесенный частоколом, который жители называли Скородомом. В Земляном городе селились ремесленники, торговцы и землепашцы.

Широкие улицы Москвы на ночь перекрывались специальными рогатками и, что особо удивляло Димитрия, были вымощены досками. Над многочисленными речушками и ручьями нависали перекинутые мостки. Дома, по большей части деревянные, имели по несколько маленьких слюдяных окошек и традиционно для русских городов были небольшими по площади – по одной комнате на каждом этаже. Знать жила в двух-трехэтажных строениях, беднота – в одноэтажных избах, которые топились по-черному. Вокруг каждого дома имелся большой двор с хозяйственными пристройками, плодовым садом и огородом. Расстояния между дворами старались сохранять побольше – на случай пожара. Димитрия, как и всех иноземцев, поражало огромное количество церквей.

В целом город выглядел как нарядная деревянная игрушка. «Конечно, он не такой современный, как Париж, – думал царевич, – но выглядит гораздо уютнее. Посмотришь на эти бревенчатые терема – и на душе становится теплее».

* * *

За дверью кабинета Димитрия послышалась какая-то возня, голоса стражников, потом дверь отворилась и вошел Басманов:

– Беда, государь!

Димитрий оторвался от бумаг и выжидательно посмотрел на него.

– Измена, – чуть отдышавшись, заговорил Петр, – сказывают, боярин Шуйский всем ближним да знакомым своим бает, что не царевич ты, а беглый монах, а маленького Димитрия он, мол, своими очами во гробе видел.

– Это который из них? Василий?

– Он, государь.

– Да, может, слухи это?

– Донос получен от верных людей.

Димитрий сжал кулаки:

– Ах, негодяй, двуличный предатель! Сам убить меня хотел, сам потом в Тулу приезжал и мне царскую печать вручал, а теперь сам же напраслину на меня возводит. Так будет же ему. Прикажи, Басманов, схватить его с братьями, устрою им суд, погляжу, как он при всем честном народе докажет, что я беглый монах и самозванец!

 

По приказу Димитрия десятого июля был созван Земский собор. Обычно он собирался для решения вопросов государственной важности, но этот стал особенным – на нем решалась судьба Василия Шуйского.

Впервые собор был столь представительным: духовенство, бояре, дворяне, посадские – все были здесь. Проводить его решили в огромной, расписанной фигурами святых Соборной церкви Успения.

Патриарх и высшая знать в легких атласных шубах и высоченных горлатных шапках полукругом сидели рядом с возвышением, на котором стоял трон Димитрия. За ними плотной толпой стояли участники собора. Теснота была такая, что, казалось, и кошке негде было прошмыгнуть. Немного ниже Димитрия на специально возведенном помосте сидел, кусая губы, Василий Шуйский.

Никто из присутствующих не понимал, зачем Димитрий созвал собор. Казнил бы предателя по-тихому, да и дело с концом.

Петр Басманов кратко рассказал о доносе и о том, как князь Шуйский признался, что действительно не раз называл царя самозванцем и призывал к его свержению. Присутствующие ахали и вполголоса возмущались.

Димитрий смотрел на Шуйского, и в душе его бушевала буря, но внешне он оставался совершенно спокойным. Выслушав Басманова, он сказал:

– Что ж, князь Василий Иванович, здесь собрались люди от всей земли русской, расскажи им, каков я самозванец. Сказывай, какие у тебя доказательства.

Шуйский молчал, уткнувшись взглядом в пол.

– Не бойся, князь, говори смело. Умел шептать за моей спиной, сумей и при всех повторить.

Василий сидел, закусив губу, и упорно разглядывал пол у своих ног.

– Говори! – топнул ногой Димитрий. – Сказывай тотчас же, почему считаешь меня самозванцем! Какую поруку за то готов дать?

– Я сам царевича во гробе мертвым видел, – пробубнил Шуйский, не поднимая головы.

– А почем ты знаешь, что то был царевич? – удивился Димитрий. – Ты бывал до этого в Угличе? Приезжал к Нагим?

– Нет, но я видел его в Москве.

– Но нас с матушкой и дядьями отослали в восемьдесят четвертом, мне лишь два года было. Как же ты мог во гробе узнать ребятенка, которого с младенчества не видывал?

– Ну-у, – замялся Шуйский, – все кричали – Димитрия убили, все на мальца этого во гробе показывали, я и не сумлевался.

– Ага, то бишь ты сам мертвеца не узнал?

Василий наконец поднял глаза и развел руками:

– Нет. Все сказывали, что это Димитрий.

– Ты лжешь, князь. Я знаю, многие посадские говорили тебе, что царевич во гробе на себя не похож.

– Не припомню такого.

– А почто ж вы с Годуновым сослали две сотни угличан? Не для того ли, чтоб закрыть рты тем, кто считал, что мальчика подменили?

– Они Битяговского убили, царева слугу.

– Что, все двести человек его убивали? – ехидно поинтересовался Димитрий, и Шуйский вновь потупился.

Собравшиеся снова зашумели: аргументы царя произвели впечатление. Сейчас уже все понимали, зачем Димитрий созвал собор – он хотел прилюдно развеять все подозрения в самозванстве, лично опровергая аргументы Шуйского.

– А за что убили Битяговского, князь?

– Ну-у… он царевича зарезал…

– А почто ж ты тогда написал, что я… то есть он… сам умер в припадке падучей немочи?

– Это те, кто не видел, сказывали, что он зарезал, – заволновался Шуйский, – а кто там был, те про припадок поведали.

– А сказывали ли они тебе, что и раньше падучая немочь у царевича была?

– Да вроде нет.

– А ее и вправду не было. Ни до этого, и ни в тот день, потому что ты припадок сам придумал, чтоб детоубийство скрыть! – Димитрий привстал, торжественно указав на Шуйского, и собравшиеся снова заволновались.

– Нет, – испуганно затряс головой Василий.

– И ведомо мне, князь, кто дитя невинное убить приказал! Ты верно смекнул – царевич будет мертв, а молва в том Годунова обвинит. Вот и получится, что тебя на трон выберут. Удивлен, что я про то ведаю? Так Романовы сказывали, когда мы из Углича бежали, я и запомнил.

Бояре вскочили, все зашумели, послышались крики: «Обезглавить нечестивца!», «Казнить, казнить!». Димитрий поднял руку и крикнул:

– Тихо! Пусть князь ответит!

Шум стих, но Шуйский молчал.

– Ладно, ведаю я, что ты не сознаешься, князь. Пойдем дальше. Ты баял, что на самом деле я чернец Чудова монастыря, какой-то там Отрепьев, верно?

– Так царь Борис сказывал, – угрюмо ответил Василий.

– А служил ли тот чернец у патриарха Иова?

– Да.

– А бывал ли писцом в государевой думе?

– Да.

– А ты нешто не был в то время думным боярином?

– Был.

– Значит, и ты, и другие должны Отрепьева в лицо знать? И что же? Вы его во мне признаете?

Бояре, переглядываясь, дружно качали головами, а Шуйский неуверенно ответил:

– Я того чернеца не помню.

– Ладно, пусть так, – улыбнулся Димитрий и указал на бородавку под правым глазом: – А вот это ты не узнаешь? Если ты в младости меня видел, то помнишь, должно быть? А что руки у меня разной длины – разве это не порука?

Шуйский не ответил. Помолчав, Димитрий встал и продолжил:

– А скажи мне, князь, не слыхал ли ты, что на поле брани я не стерегся?

– Да, все сказывают, что ты смел до безрассудности.

– А знаешь почему? Потому что Господь мне защитник, и я завсегда ведаю, что Он со мной плохому случиться не даст, поелику я есть семя Иоанново. И эта вера, эта моя смелость – лучшая порука!

В церкви снова зашумели, закричали, поддерживая Димитрия. Он и в самом деле в этот момент выглядел истинным царем – глаза горели уверенностью в своей правоте, лицо и поза были преисполнены величия. Когда все стихли, он торжественно провозгласил:

– Русские люди, оставляю вам князя Василия Шуйского на усмотрение. Я достаточно сказал всего, что может быть порукой моего рождения царского. Судите да рядите по совести своей, меня же ждут иные дела, а о вашем решении мне доложат.

Он неспешно сошел со своего возвышения и скрылся за алтарем, а оставшиеся в Соборной церкви Успения принялись обсуждать судьбу князя. Не прошло и получаса, как они единодушно решили его казнить. Услышав приговор из уст вчерашних друзей, Шуйский усмехнулся:

– Нам, боярам, хлеба не надобно, – с горечью сказал он. – Мы друг друга едим и этим сыты бываем [41].

* * *

За два дня до приезда матери Димитрий отправился ей навстречу. Он сам удивлялся, насколько не терпелось ему увидеть эту женщину. За те четырнадцать лет, которые он пребывал в новом теле, он свыкся и с ним, и с мыслью, что Мария Нагая приходится ему матерью. И теперь, обделенный ранее материнской любовью, он торопился навстречу той, которая подарит ему искреннюю, бескорыстную заботу.

Димитрий ожидал Марию в селе Тайнинское, где были поставлены богатые шатры. Ранним утром восемнадцатого июля прибыл гонец с сообщением – царица-мать едет следом и «вскорости изволит быть». В нетерпении царь вскочил на коня и поскакал ей навстречу.

Вскоре показался кортеж Марии Нагой. Димитрий пустил коня галопом, а приблизившись, спешился и кинулся к карете матери. Та отдернула занавеску, посмотрела на сына долгим взглядом… и слезы брызнули из ее глаз. Она распахнула дверцу и приняла Димитрия в объятия, а он приник к ее груди и, счастливый, затих.

– Благодарствую, Господи, – прошептала инокиня и наклонилась к сыну. – А я ведь боялась, что бояре и народ обманулись да приняли за тебя какого-нибудь лихого человека. А сейчас сама вижу, что ты плод чрева моего, милый мой сын.

Слуги, толпившиеся вокруг, без стеснения плакали, настолько умилила их встреча царя с матушкой.

Часом позже царский поезд двинулся к Москве. Димитрий, успевший коротко поговорить с Марией в одном из шатров, теперь шел возле ее кареты и нежно смотрел на эту пятидесятилетнюю инокиню. «Теперь у меня есть мать!» – с восторгом думал он.

 

Царицу разместили в Вознесенском женском монастыре на территории Кремля, и Димитрий ежедневно навещал ее, прося благословения на все решения. Сам же он жил в царских палатах, которые ему не нравились, и потому приказал построить на возвышении возле Кремлевской стены два новых дворца, примыкающие один к другому, – для себя и Марины.

Смиренная монашка, Нагая умоляла сына отменить казнь Шуйского.

– Грех это, сынок, он ведь родич нам, от Рюрикова колена происходит. Прости его, государь мой, ну хоть ради меня.

– Странно мне слышать эти слова, матушка. Ведь он задумывал убить меня маленького, он стал причиной моих скитаний и нашей разлуки, по его вине Годуновы на Москве семь лет царствовали.

– Все так, сынок, но чую, не будет тебе счастия, коль казнишь человека из племени царского. Господь учит прощать даже самых коварных врагов, молю тебя, не храни злобы в сердце, пощади князя.

– Ладно, маменька, – вздохнул Димитрий, – я подумаю. Но никаких обетов пока не даю.

 

В день казни Шуйского Димитрий с самого утра не находил себе места. Казалось бы, он все сделал правильно, через несколько часов расстанется с жизнью тот, кто когда-то дерзнул покуситься на царевича и еще недавно распространял о нем грязные слухи. Но что-то Димитрия тяготило, ему все время казалось, что он что-то должен сделать…

Запершись в палатах и запретив себя беспокоить, Димитрий нервно ходил из угла в угол горницы. Он пытался понять свои ощущения и не мог. Остановившись, он смотрел через слюдяное оконце во двор. Ивановская площадь, Чудов монастырь, за ним виднеются Спасская и Набатная башни… «Жители Углича поднялись по набату, – почему-то подумал он, – когда убили царевича… убили меня». И тут его осенило! Ну конечно! Он, Франсуа, никогда не смог бы переселиться в тело Димитрия, если б Шуйский не приказал того убить! Царевич так и жил бы спокойно в Угличе, а Франсуа, упавший с лошади, умер бы в том лесу на границе Литвы и Московии. «Выходит, я обязан Шуйскому жизнью?! И тем, что стал царем? И за это его казню?!»

Димитрий опрометью бросился к дверям, схватил за грудки стрельца, стоявшего на охране его покоев, и вытолкнул его, воскликнув:

– Беги немедля на Лобное место, кричи, чтоб остановили казнь Шуйского. Скажи, царь его милует. Грамоту сей же час напишу. Скорее, скорее!

Царский посланец успел в последний момент. Василий Иванович уже попрощался с народом и положил голову на плаху, когда из Кремля во весь дух прискакал нарочный. Народ, благоволивший к Шуйскому как члену династии Рюриковичей, возликовал и принялся славить доброго и милостивого царя.

Димитрий приказал заменить казнь на ссылку, а несколькими месяцами позже и вовсе простил его, вернул в Москву и возвратил отнятый сан и владения. Басманов, знавший Шуйского лучше, умолял царя оставить боярина в ссылке, но не преуспел. Петр покорился монаршей воле, сказав со вздохом:

– Чую, государь, не только свою, но и мою судьбу решил ты этим указом.

* * *

30 июля 1605 года наконец состоялось венчание на царство. С раннего утра Димитрий, облаченный в парадную царскую ризу и сафьяновые сапожки, сидел на чертожном месте – специальном возвышении для венчания царя посреди Соборной церкви Успения – и внимал торжественной службе, которую проводил новый патриарх, грек Игнатий. Через два часа он начал томиться, его горячий темперамент не позволял долго оставаться на одном месте. Наконец литургия закончилась, на Димитрия надели барму – полукруглый царский воротник, покрывающий плечи и грудь и расшитый жемчугами, и увенчанную крестом шапку Мономаха.

Началось таинство миропомазания, патриарху поднесли Августову крабицу – небольшой сосуд, принадлежавший, по легенде, древнеримскому императору Октавиану Августу, и Игнатий помазал царю лоб и руки. Под колокольный перезвон патриарх вручил Димитрию скипетр и державу, которую здесь называли яблоком державным. Грянул церковный хор, и Димитрий глубоко вздохнул – все, свершилось! Сто лет шел он к этому дню, и вот наконец он настал!

Медленным шагом, сопровождаемый патриархом, духовенством и боярами, Димитрий вышел на Соборную площадь, где его восторженно приветствовал народ. Но церемония на этом не закончилась: царя повели в церковь Святого Михаила и там Игнатий возложил на его голову шапку Казанскую, что означало принятие Димитрием титула царя казанского.

Как когда-то сбылась его мечта о бессмертии, так теперь исполнилась и мечта о власти. Димитрию покорилась огромная страна, и сейчас ему казалось, что больше не о чем и мечтать.

 

Началась будничная жизнь. Каждый день Димитрий присутствовал в думе и раз от раза все сильнее возражал против медлительности бояр, лености и привычки затягивать решение любого вопроса. Он обладал острым умом и неиссякаемой энергией, а кроме того, не был связан вековыми русскими традициями, и это позволяло ему подходить к любым проблемам по-новому и решать их быстро и успешно.

Бояре дивились уму и решительности царя, а он часто стыдил их за медлительность, советовал поучиться у Европы и нередко неосторожным словом или острой насмешкой задевал их.

По средам и субботам Димитрий самолично принимал челобитные, сидя на Лобном месте. В эти дни Пожар, и без того всегда людный благодаря расположенным здесь торговым рядам, набивался народом аж до самого Гостиного двора. Царь тут же и без колебаний решал все споры и приказывал своему секретарю, поляку Яну Бучинскому, делать записи для будущих указов. Просители подходили один за другим, и очередь шла быстро.

– Государь ясно солнышко, не откажи, прими мою челобитную. Хозяин мой, боярин Сотников, в голодные лета отказал мне в прокорме, я и побег, дабы с голодухи не помереть. Прибился к другому барину, а давеча меня к старому за волосья притащили, да он меня лаял и хулил. Прикажи, государь, мне к нему не вертаться, дабы совсем не пропасть.

– Что ж, оставайся у нового хозяина. Бучинский, запиши памятку для указа, чтоб тем, кто в голодные лета прокорма своим холопам не давал, их не возвращать.

А перед Димитрием уже стоял другой проситель:

– Надежа-царь, и мне пособи, меня мой барин в голодные лета тоже прокорма лишил, я все, что было, собрал да в бега подался. А теперича меня снова к нему же тащат.

– Э нет, ты с имуществом сбежал, значит, не ради спасения от голода. Так что вертайся, друг любезный, к хозяину, так будет по справедливости. Бучинский, запиши.

И следующий:

– А я, государь, запродался дворянину Ладушеву, а теперича сынок его требует, чтобы я и его хозяином признал, и служил им обоим. Сам-то я умишком не востер, уж и не ведаю, как быть, но я ж не двужильный, и так силушки едва хватает одному-то хозяину отрабатывать.

– Кому запродался, тому и служи. Бучинский, запиши: двойное холопство запрещаю.

Следующей подошла целая группа посадских:

– Царь-батюшка, смилуйся, ни на кого надежи не осталось, только на тебя уповаем. Замучил нас воевода поборами, и добро бы в казну твою отправлял, а то все присваивает, палаты себе отгрохал в самой середке нашего Белоомута, а с нас три шкуры дерет, уж и не продохнуть.

– Бучинский, пиши: велю землям отправлять подати на Москву с выборными людьми, кого они промеж себя сами назовут. А лихоимца-воеводу таскать силой по Белоомуту и бить палками, и так со всеми же мздоимцами впредь поступать, дабы неповадно было.

За день Димитрий успевал принять несколько сотен челобитных и к вечеру падал от усталости, а народ все шел и шел, и поток людских проблем не оскудевал ни на час.

* * *

– А скажи мне, друг Басманов, сын Бориса помер, а что с дочерью его стало?

– Князь Рубец-Мосальский ее в тереме своем покамест держит, ждет твоих повелений, государь.

– Она, сказывают, писаная красавица? – подмигнул Димитрий.

– Да уж, зело хороша.

– Вели привести ее ко мне в палаты, скажем, завтра. Поглядим, какова красна девица.

– Государь, – насторожился Басманов, – ты же не… ужель ты ее…

Димитрий пожал плечами:

– Поглядим.

– Да бог с тобой, царь-батюшка, что люди-то скажут? Братца и мамку ее извели, а с ней теперича срамно поступают?!

– Пустое, Басманов.

– Государь…

Но власть уже окончательно вскружила голову Димитрию. Хороши ли его поступки в глазах других, плохи ли – не важно. Он властитель этой земли, и его воля священна.

– Оставь, я сказал! – топнул ногой Димитрий. – Моя воля царская: привести Ксению Годунову ко мне завтра же!

Басманов поклонился, вздохнул и вышел.

 

На следующий день Петр Федорович доложил Димитрию:

– Государь, прибыл князь Мосальский с девицей Годуновою.

Царь повелительно махнул рукой – пусть войдут.

Дубовая дверь с полукруглым верхом отворилась, и появился князь Василий, ведя за руку молодую красавицу. Девушка отворачивалась и в ужасе закрывала лицо. Мосальский поклонился в пол и сказал:

– Вот, государь, это Ксения Борисовна, привел, как ты велел.

Димитрий, развалившись в кресле, с интересом разглядывал девицу.

– А ну-ка, – поманил он Годунову, – подойди, покажись.

Но та стояла, закрыв лицо руками, и не двигалась.

– А ты, князь, ступай себе. Благодарствую за службу.

Мосальский снова поклонился и исчез за дверью. Ксения, прятавшаяся за его спиной, осталась одиноко стоять перед царем. А тот, раздраженный ее упрямством, начал терять терпение:

– Руки с лица отыми, княжна. Слышишь?!

Сгорая от стыда, Ксения опустила дрожащие руки. Димитрий подошел к ней, с удовольствием ее разглядывая. Она и в самом деле была редкой красавицей: блестящие волосы цвета воронова крыла заплетены в две толстые косы, большие темные глаза, кроткое, миловидное личико, яркие, изящного рисунка губки…

– Хороша-а, – протянул Димитрий, – любо поглядеть.

Басманов кашлянул:

– Дозволь слово молвить, великий государь.

– Ну? – обернулся к нему Димитрий.

Басманов подошел к нему вплотную и жарко зашептал:

– Не позорь девицу, государь, разве ж это дело? Вот если б ты женился на ней, было бы славно. Она царского семени, ты тоже, ох как было бы любо. Ведь та-то – католичка, и крови хоть и знатной, но не державной.

Димитрий, с трудом сдерживая гнев, вполголоса сказал:

– Не тебе судить о ней, Петр Федорович. Думку твою я понял, и с тем ступай. Прошу тебя, не мешайся в дела мои личные.

– Неможно тебе, великий государь православный, царицей католичку на Москве ставить. Народ такого не простит.

– Ступай! – закричал Димитрий, и Басманов вышел.

«Совсем распоясались, – раздраженно подумал царь, – что ни слово, все поперек. Взяли волю!»

Он вновь воззрился на Ксению, любуясь ее скромностью и красотой. Она стояла перед ним, зардевшись, опустив руки и голову, в ее глазах блестели слезы. Властолюбивое сердце Димитрия дрогнуло: «Надо быть с ней помягче, вон какая перепуганная».

Он улыбнулся и ласково сказал:

– Тебе нечего бояться, княжна. Подними свои дивные глазки, посмотри на меня.

Ксения, дрожа, робко взглянула на царя, а тот рассмеялся:

– Вот видишь, я не сильно и страшный.

Но девушку не обманул ласковый тон Димитрия. Она хорошо помнила, кому обязана смертью матери и брата, задушенного на ее глазах. Поэтому она молча опустила глаза.

– А теперь слушай, княжна. Жить будешь здесь, во дворце. Теперича мне недосуг, а когда будет время, приду к тебе, поговорим. И не бойся, ничего с тобой худого не случится.

Царь обернулся к двери и крикнул:

– Эй, Басманов!

Петр тут же появился на пороге. Димитрий указал на Ксению:

– Отведешь княжну в бывшие палаты Софьи Фоминичны [42], пусть там пока поживет. Кликнешь мамку ее, чтоб с ней пребывала. Палаты замкнешь, стрельцов на стражу поставишь, ключи мне. Вели ни в чем княжне не отказывать, что попросит – лакомства всякие, одежду аль там жемчуга, – все ей нести, но из палат не выпускать.

– Сделаем, государь. – Басманов поклонился сначала царю, потом Ксении и мягко указал рукой на дверь, приглашая ее следовать за ним.

* * *

Пришло известие от пана Мнишека: сандомирский воевода не спешил в Москву, жаловался на нехватку средств для долгой поездки с дочерью, благодарил за подарки и просил прислать еще денег. Димитрий, и так уже изрядно потрепавший царскую казну, отправил новое посольство во главе с дьяком Афанасием Власьевым. Царь всерьез опасался, что невеста может выйти замуж за другого, поэтому поручил дьяку организовать в Польше обручение с Мариной, где Власьев представлял бы его, Димитрия.

Ближние бояре качали головами, когда он заговаривал о женитьбе на полячке. Все, как и Басманов, считали ее происхождение слишком низким и, главное, не хотели и думать, что царицей московской станет католичка.

 

В ожидании Марины жизнь шла своим чередом. Днем Димитрий присутствовал в думе, писал указы, гулял по городу, общаясь с торговцами, ремесленниками, землепашцами, слободскими и посадскими.

Вечером же, питая слабость к роскоши, наряжался в пышные польские или русские одежды и устраивал празднества, причем не стеснялся пировать даже в пост, когда православным положено было мало есть и молиться. Димитрий искренне считал, что его царская воля выше набожности и любых традиций.

* * *

В один из сентябрьских дней Димитрий пришел в палаты Ксении. Он застал ее за рукоделием: она вышивала жемчугом и тихонько напевала. Завидев царя, испуганно вскочила и отбежала в угол, закрыв лицо руками.

– Ну вот, – притворно вздохнул Димитрий, – опять напужалась. Сказывал же, тебе нечего сторожиться. Ну чего ты, княжна? Иди, сядь вот здесь, подле меня.

Девушка покорно подошла и села на лавку рядом с царем.

– Ну как тебе здесь?

Молчание.

– Княжна?

Она едва заметно кивнула, что должно было означать «хорошо».

– Вот и ладно, – улыбнулся Димитрий. – А меня ты не бойся, разве ж я зверь какой?

Ксения сидела не двигаясь, словно каменная. Царь принялся рассказывать забавный казус, случившийся на заседании думы, и она, казалось, заслушалась, слегка повела плечами и даже пару раз взглянула на него. Обрадованный Димитрий, не переставая говорить, словно случайно взял ее за руку, и в ту же секунду девушка вскочила и снова забилась в угол. Он в сердцах плюнул и вышел вон.

 

Еще трижды приходил Димитрий к Ксении, стараясь ее разговорить. Всякий раз при ней была мамка, которую он тотчас отсылал, но рассеять ужас, сковывавший девушку при виде него, ему не удавалось. Постепенно царь начал терять терпение и злиться. «Да что же это? – в ярости думал он. – Я, человек, которому покорилась огромная страна, не могу подчинить своевольную девицу?!» Он снова и снова пытался найти слова, пытаясь пробиться к ее сердцу, но ничего не помогало. Девушка смертельно боялась его и при малейшей попытке Димитрия до нее дотронуться испуганно жалась к стене. Ее сопротивление заводило и раздражало его. Наконец, не выдержав, он рявкнул:

– Ты меня злить не смей! Моя воля царская, захочу – силком возьму!

Ксения съежилась, сжалась в комочек, но промолчала. Димитрий перевел дух и строго сказал:

– Видит бог, я хотел по-доброму. В следующий раз, надеюсь, ты будешь со мной поласковее. А нет – так не обессудь. Ты мне по сердцу, и боле я ждать не намерен.

* * *

Папа римский прислал в Москву посла – графа Александра Рангони, которому дано было задание тайно встретиться с царем наедине и убедить его ввести в Московии католичество. Димитрий с посланником встретился, но вопрос об объединении церквей ловко обошел, а вместо этого передал папе грамоту, в которой описывал свой план по совместному походу христианских государей на Османскую империю и просил содействия в этом вопросе.

Начать поход на турок Димитрий планировал с захвата Азова, крепости в устье Дона, закрывавшей Руси выход к Азовскому морю. Готовясь к войне, царь приказал отливать на Пушечном дворе ружья и мортиры, а для тренировки велел возвести недалеко от Москвы небольшие крепости с земляными валами. Он поставил поляков обучать стрельцов искусству осады и штурма и сам не раз помогал им, воодушевляя своим примером.

* * *

Басманов, который полюбил Димитрия как сына, с беспокойством видел растущее среди бояр недовольство. Он помнил, как равнодушно царь относился к его предостережениям, но все же решил еще раз попробовать его вразумить. Когда Димитрий закончил диктовать очередные указы и Бучинский вышел, Петр осторожно сказал:

– Не гневайся, государь, но скажу тебе как на духу – бояре тобой недовольны.

– Что такое? – поднял брови Димитрий.

– Телятину к ужину требуешь, а ведь мы ее не едим, ибо яство это грешное. За стол с музыкой, а не с молитвой садишься. Сам ходишь во всем европейском, русскую охрану прогнал и веришь лишь полякам, да и они же в твоих тайных министрах ходят, а наших ты туда не берешь.

– И что же? – надменно спросил царь.

– А то, государь, – бесстрашно ответил Басманов, хотя видел, что приближается гроза, – что все это не по-нашему, бояр раздражает и лишь множит слухи о твоей незаконности. Почто тебе это? Ну делай, как все другие цари, и не будет ни у кого причины хулить тебя.

Димитрий глубоко вздохнул, призывая себя к терпению, сел рядом с Петром и заговорил спокойно и поучительно, как с ребенком:

– Пойми ты, милый мой Басманов, что я именно так и делаю. Ведь, по сути, чем другие цари занимались? Творили, что бог на душу положит, и как считали нужным, так Русью и правили. И в этом я ни от отца, ни от других государей не отличаюсь. Просто время сейчас уже другое, понимаешь? Хватит сидеть на печи да за дедовы традиции держаться. Вон, в Кракове уж лет тридцать как канализация существует, а мы все во двор до ветру ходим. Я ж хочу, чтоб у русских все самое лучшее было, самое современное или, по крайней мере, не плоше, чем во всей Европе.

– И потому бояр да духовенство поносишь да срамишь?

– Ну бояре наши только спать горазды: и ходят, и говорят – медленно, точно во сне. И дела толком не решают, все спорят друг с другом. Презирают Польшу – а ведь сами рядом с панами точно медведи неотесанные. А про монахов мне и не сказывай, не люблю их, дармоедов. Одни слова: там молись, здесь святой водой кропи, а сами под монастыри полстраны забрали да деньги с земель и слобод хапают.

– Ох, государь, да видано ль, чтоб царь про церковников такие слова сказывал? Они ж за православие радеют. Ты вот иезуитов привечаешь, позволяешь им на нашей земле служить латинскую обедню. А твои поляки… Вон, хоть Бучинского возьми – лютеранин.

– Да какое различие, Басманов?! Ну что ты на меня так смотришь? Все одному Богу поклоняются, все христиане, а православный ли, католик ли, протестант – только обряды разнятся. Слыхал ты про ночь Варфоломееву в Париже? Сколь там народу перерезали только потому, что к этим вот различиям маленьким внимания было много. И только теперича там мир установился, когда пришел на трон Генрих Наваррский и разрешил всем верить и молиться, кому как кажется правильным. Вот и я так хочу.

– И потому ты мечтаешь католичку царицей русской сделать?

– Люблю я ее, Петр Федорович, пойми. Жизни своей без нее не мыслю. И обещался еще в Польше в вере ее не стеснять.

– Ну гляди, государь, дело твое. А все ж поостерегись…

– Брось, Басманов, мне в слободе ведунья напророчила тридцать четыре года на Московском престоле, так что бояться нам нечего. Вот погоди, возьмем Крым, победим турок, и будет нам с тобой всемирная слава и почет. И вот еще титул новый хочу себе взять, дабы зваться не просто царем, а императором. Вы еще узнаете, кто такой Димитрий!

Петр улыбнулся, смотря на царя, как отец смотрит на неразумного ребенка.

– Вот, кстати, государь, про войну… Уж больно бояре серчают, когда ты эти крепости свои учебные приступом берешь. Сам пушки испытываешь, сам на валы со стрельцами лезешь, они тебя там толкают, а бывает, и опрокидывают, нешто это дело? А лошади? Ведь сам садиться изволишь, никто тебя не подсаживает и стремена не придерживает. И ты все время верхом, ни саней, ни кареты не пользуешь, как положено.

Димитрий вдруг рассмеялся, задорно и весело:

– Эх, Басманов, ты безнадежно пропитан старой Русью. В Европу тебе надо, вот хоть во Францию. Побудешь там годик – другим человеком вертаешься.

Боярин лишь усмехнулся – ничем этого молодца не проймешь, хоть кол на голове теши.

 

Разгоряченный разговором с Басмановым, Димитрий отправился к Ксении. «Это еще что? – со злостью думал он, идя по коридору. – Бояре да церковники пустоголовые будут мне указывать, что делать? Совсем страх потеряли, гнева царского не боятся. Да еще девица эта строптивая… Ну ничего, вы еще увидите, каков он, сын Иоаннов!»

 

В комнате Ксении он снова застал мамку и велел ей немедленно удалиться. Девушка, вжавшись в стенку у окна, испуганно смотрела на него. Он подошел и ласково сказал:

– Аксиньюшка…

Ксения вздрогнула, словно от удара: так ее называли только отец с матерью да брат – все те, кого убили по приказу стоявшего сейчас перед ней царя. Она широко раскрытыми глазами посмотрела на него, и в этом взгляде был весь ее ужас, вся ненависть к убийце брата и матери. Димитрий на мгновение оторопел, а потом его охватила злость к этой девке, которая так яростно сопротивляется ему, царю! Он кинулся к дверям, крикнул мамку и, когда та прибежала, отрывисто приказал:

– Помоги ей раздеться. Пусть ложится в постель и ждет меня.

И, не глядя на перекосившееся лицо старухи, почти бегом вышел из палат Ксении, встал у окна, чтобы отдышаться. На мгновение мелькнула мысль: «Господи, что я делаю?!» Но ярость его была слишком сильна, и он уже плохо соображал, что творит. Пройдя туда-сюда по коридору, он кинулся назад в палаты, рванул на себя ручку двери…

Ксения была в кровати, с головой укрытая одеялом. Раздеваясь на ходу, Димитрий подскочил к постели, сдернул одеяло… Она лежала на спине в длинной рубахе, глаза закрыты, косы раскинуты по подушке. Уже ничего не соображая, он набросился на нее, рванул ворот сорочки… Из уголков ее глаз побежали слезы, но она не произнесла ни слова. И лишь когда он резким движением вошел в нее, она издала тихое, жалобное поскуливание, словно маленький щенок, брошенный на растерзание своре бульдогов.

 

Первые день-два после изнасилования Ксении Димитрий чувствовал себя неловко, но потом самоуверенность вернулась, и его снова потянуло к своей жертве. «Что ж, разве я не имею на это права? Разве я не самодержец? Разве не должна она быть счастлива, что стала избранницей царя?» И он снова отправился к ней в палаты, а потом опять и опять.

Вскоре ее молчаливая неподвижность стала его раздражать, и он заставил Ксению отвечать на его ласки. Она покорно делала все, что он требовал, но при этом Димитрий чувствовал – она его ненавидит. И ему доставляло какое-то болезненное наслаждение издеваться над нею, пытаться сломить ее безмолвную покорность. Пусть она закричит, зарыдает, даже ударит его – все, что угодно, только не эта безропотная податливость, в которой он чувствовал огромную силу.

Со временем, однако, он почувствовал, что напряжение между ними стало спадать. То ли Ксения примирилась со своей участью, то ли достигла того предела страданий, за который не может шагнуть человек, но из взгляда ее исчезла ненависть, зато появилось равнодушие и даже апатия. Димитрий пытался ее развлекать, рассказывал смешные истории, дарил драгоценности, а она отстраненно благодарила, но никогда не смеялась и не надевала его подарков.

* * *

Двенадцатого ноября в Польше дьяк Афанасий Власьев обручился от имени царя с Мариной Мнишек. Димитрий хоть и привязался к Ксении, но помнил невесту и по-прежнему хотел на ней жениться, поэтому с удвоенной энергией стал торопить Мнишеков с приездом. Однако пан Ежи не спешил, а вместо себя прислал письмо с вернувшимся посольством, в котором, между прочим, писал: «Поелику известная панна, с Борисом Годуновом связанная, как нам ведомо, находится подле вас, заклинаю вас всем святым отослать ее от персоны вашей царственной прочь, дабы не причинить расстройства будущей жене вашей, а моей дочери». Речь, конечно, шла о Ксении. Димитрий признавал справедливость этой просьбы, но отсылать девушку не спешил. «Подождем покамест».

 

Незадолго до Рождества ко двору прибыл Василий Шуйский, прощенный Димитрием и вернувшийся из ссылки. Басманов насторожился и начал внимательно приглядывать за князем, но тот никакого повода к подозрениям больше не давал, выказывал к царю почтение и вел себя безукоризненно.

* * *

Ужин только начался. Димитрий, как того требовала традиция, сидел за отдельным столом на специальном возвышении, бояре же трапезничали чуть ниже. Одно за другим подавали богатые блюда, в том числе и столь нелюбимую русскими телятину.

– Да куда ж, – удивился Шуйский, он недавно вернулся из ссылки и понятия не имел, что царь наплевал на вековую традицию, – дурная ведь пища.

Димитрий, услышав эти слова, возразил:

– Ты, Василий Иваныч, глупости говоришь, вся Европа ест телятину, и никого пока Господь не покарал.

– Князь прав, – вступил в разговор Михаил Татищев, думный дворянин и дипломат, прибывший недавно из Грузии, – отродясь мы эту гадость не ели!

Царь нахмурился и угрожающе произнес:

– Это ты так мое вам угощение величаешь?

– А коли ты православный царь, – запальчиво воскликнул дипломат, – так и не ставь на свой стол грешные блюда и нас их вкушать не принуждай! Потому как грязные яства лишь такие же грязные люди и едят!

Димитрий вскочил и, гневно топнув ногой, приказал охране:

– Схватить этого лиходея и сослать на Вятку!

Стрельцы бросились к Михаилу Игнатьевичу, выдернули его из-за стола и, толкая бердышами, вывели через боковую дверь из трапезной.

 

Двумя неделями позже Басманов умолил государя простить Татищева, который находился в темнице в ожидании ссылки.

– Ладно уж, – милостиво махнул рукой Димитрий, – пусть его. Земле русской он еще пригодится. Вели, чтоб отпустили.

– Благодарствую, государь.

* * *

Димитрий диктовал Яну Бучинскому указ, когда в его кабинет ворвался Басманов.

– Что ты, Петр Федорович, чина не ведаешь? – удивился царь.

– Беда, государь, – тяжело дыша, ответил тот, – Ксения отравилась.

Царь вскочил да так и замер, прижав руку к груди. Спустя полминуты, несколько придя в себя, он нерешительно спросил:

– Она жива?

– Да, государь, но ей совсем худо. Мамка ее прибежала, криком кричит, что царевна помирает.

Димитрий сорвался с места и метнулся к двери. Потом, опомнившись, кинулся к Басманову:

– Лекарей к ней, быстро! И чтоб спасли ее! Скажи, все на плаху пойдут, коли она умрет!

Весь день Димитрий в волнении метался по комнатам и успокоился лишь к вечеру, когда пришел Басманов и объявил, что опасность миновала. Перекрестившись, царь со вздохом облегчения опустился на стул.

 

Чувство вины беспощадно терзало Димитрия. Ксения пыталась покончить с собой из-за него. Терпела сколько могла, а когда сил уже не осталось, взяла да отравилась. Господи, это как же она его ненавидела! Насколько же он был ей противен, если православная душа на такое решилась!

Димитрий мучился, но не мог найти в себе мужества, чтобы пойти к ней. «Нет, не ради того, чтоб опять взять ее, боже упаси; просто проведать. Может, ей нужно чего…» Но когда он представлял, что придется взглянуть в глаза мамке и Ксении, его пробирал холодный пот.

«Нет уж, пусть поправляется, а потом я ее сплавлю куда-нибудь, чтоб глаза не мозолила. Не вечно же мне из-за нее терзаться», – малодушно решил он.

 

Месяцем позже, когда Ксения окончательно выздоровела, Димитрий распорядился постричь ее в монахини.

На следующий же день девушку посадили в сани и повезли в отдаленный монастырь на Белоозере. Царь в оконце видел, как ее кибитка проехала мимо Пыточной башни через Пожар и направилась в сторону Стенного рынка и Сретенских ворот, откуда начиналась дорога на северо-восток, к Ярославлю и дальше. У Димитрия вдруг сжалось сердце, словно из его жизни навсегда уходило что-то очень дорогое и очень важное.

 

Ранней весной пришло известие, что Марина с отцом наконец выехала из Польши. Их сопровождал кортеж из нескольких тысяч человек: родичи Мнишеков и прочие знатные шляхтичи, в том числе Адам и Константин Вишневецкие, католические священники, прислуга, парикмахеры, портные, музыканты и многочисленная охрана.

Бояре горестно качали головами, видя, какие огромные средства уходят из казны на проезд этой огромной свиты по русским городам и землям.

– Видите, бояре, как наши богатства спускаются ради девки-еретички, – осторожно говорил Шуйский, – а что будет, когда она царицею нашей станет?

* * *

– Опять беда, государь, – сказал Басманов. – Казаки на Москву идут с самозванцем.

– Ох, до чего ж ты осторожничать мастер. Еще ничего не случилось, а ты – «беда».

– Так поздно будет стеречься, когда случится.

– С каким самозванцем? Говори толком.

– Несколько тысяч казаков вверх по Волге движутся, и с ними какой-то Петр, вроде как сын брата твоего, Федора Иоанновича.

– Что за новости? Никогда не слыхал ни о каком сыне.

– Дык его никогда и не было. А они слух пустили, что-де родила царица Ирина, а Борис дитятю отнял да и спрятал у казаков. И ныне ребетенок этот подрос да на Москву-то и идет.

– И по какой надобности?

– Да вроде без злого умысла, тебя поддержать, а там кто его знает…

Димитрий нахмурился, раздумывая.

– Бучинский, слышь, напиши ему, что, дескать, коли и вправду он племянник мой, то велю ему спешить в Москву и тут мне поруку дать. А ежели нет – так пусть сидит у себя на Дону и боле людей не баламутит. А ты, Басманов, бумагу эту возьми и отправь кого-нибудь с ней к этому Петру, да вон хоть Юрлова-Плещеева.

– Сделаю, государь.

– И еще велю тебе, Петр Федорович: впредь меня этими глупостями не тревожь. А то как вбежишь, как закричишь «беда», так вот прям сердце каменеет.

– Ты, государь, горазд все трудные дела с ходу решать, а мне они все бедами кажутся, – засмеялся Басманов, поклонился царю и вышел.

* * *

Наконец прибыли гонцы Мнишеков: Марина с отцом и свитой подъезжает к Москве. Димитрий распорядился послать навстречу невесте покрытую серебром карету и дюжину белых лошадей. В селе Красном Мнишеков с богатыми дарами встречали дядя Димитрия Михаил Нагой и князь Рубец-Мосальский.

Такое огромное количество гостей требовалось где-то размещать, и Димитрий приказал слободским и посадским людям временно передать полякам свои дома в Китае и Белом городе, но этого не хватило, и царь повелел освободить Арбатский и Чертольский монастыри, чтобы и там поместить иноземных гостей. Москва зароптала. Но Димитрий, возбужденный предстоящей встречей, не обратил на это внимания. Переодевшись в простые одежды, он в сопровождении Бучинского и Шуйского инкогнито отправился смотреть церемонию прибытия Марины.

Третьего мая кортеж Мнишеков въехал в Москву и по старой смоленской дороге, называвшейся Орбат, направился к Кремлю. Воеводу и его дочь сопровождали бояре, дворяне и три дружины царских телохранителей. Впереди ехали несколько сот гайдуков с музыкантами, которые трубили и били в барабаны. При подъезде первых карет послышались пушечные залпы, а следом всю Москву огласил приветственный колокольный звон. По обеим сторонам Орбата толпились тысячи любопытных жителей, удерживаемых казаками и стрельцами.

Кортеж миновал Боровицкие ворота Кремля и, проехав мимо достраивавшихся дворцов Димитрия и Марины, достиг Вознесенского монастыря, где невесте предстояло жить до свадьбы.

* * *

– Чую, пришло наше время, – сказал Шуйский.

– Не пойму, о чем ты, князь? – удивился Василий Голицын.

– Да как же… Царь казну базарит, поляков на Москве без счета, аж монахов из келий повыгоняли. Народ серчает, так и до бунта недалече.

– Твоя правда, да мы-то тут при чем?

– А при том, что надобно нам этим воспользоваться. Взбаламутим народ еще поболе, царя скинем да и выберем кого-нибудь промеж себя.

Голицын недоуменно уставился на Шуйского:

– Господь с тобою, Василий Иваныч, мы ж сами, почитай, на трон его и посадили. Аль забыл, как прошлогод с тобою сговаривались царем его сделать? Что ж, не хорош он тебе боле?

– Прости, князь, – притворно вздохнул Шуйский, – да только еще тогда замыслил я Димитриевыми руками Годуновых скинуть, а потом и его самого. А тебе сказать не решился. Ты уж не кори меня, лучше давай вместе подумаем, как от него избавиться.

– Хитер, – усмехнулся Голицын. – А впрочем, твоя правда, царь-то у нас уж больно… необычный. Согласен я, сказывай, Василий Иваныч, что делать надобно.

– В общем, так, князь… Теперича будем пускать слухи, что царь, мол, самозваный и с Польшей уговор имеет: на Руси православную веру истребить, а бояр на Москве побить, потому так много ляхов и приехало, и все с оружием. А нам ныне надо их на пиры звать да поить посильнее, они к нашей медовухе непривычные, авось с пьяных глаз и натворят делов, снасильничают аль еще чего. И нам это пособит сильно.

– Вестимо, – кивнул Голицын. – Толково замыслил.

– Дождемся свадьбы, а потом пойдем. Царь совсем умом тронулся, слыхал, что послам сказывал? Я-де не вижу равных себе в этом мире, а выше меня лишь Господь. Женится на своей еретичке, так на радостях, глядишь, еще что-нибудь учудит, пущай бояре послушают. Чем больше он болтает легкомысленно, тем боле сердца возмущает и сторонников нам дает.

– Говори, что делать, князь.

– Вы с Иваном соберите бояр недовольных, Татищева там и других… Пусть призовут на Москву со своих владений по несколько тысяч человек, вроде как на свадьбу царскую глянуть, и с ними готовы будут к набату. Салтыкова, Куракина и Мстиславского я уже известил, они с нами.

– Сделаю, Василий Иваныч, не тревожься. Главное, по Москве слухов побольше пустить, чтоб за Димитрия, паче чаяния, не вступился б народ.

– Вот и поспешай, и я тоже расстараюсь. Ну Бог нам в помощь.

* * *

В первый же день пребывания Марины в Москве в Вознесенский монастырь пришел нетерпеливый Димитрий. Он склонился к руке невесты, блаженно закрыв глаза.

– Непередаваемая радость видеть вас после года разлуки, наияснейшая панна!

Красавица присела в легком реверансе:

– И мне приятно лицезреть вашу царскую милость во всем блеске государевом. Позвольте поздравить вас с тем, что дивным промыслом Господним вы достигли отцовского престола.

– Благодарствую.

Димитрий присел рядом с Мариной и, взяв ее за руку, прошептал:

– Если бы вы знали, сколько раз грезил я о той минуте, когда мы с вами соединимся. И какое счастье понимать, что эта минута скоро наступит. Впрочем, простите мою невежливость, панна Марина, на радостях я забыл поинтересоваться, хорошо ли вы доехали, приятно ли устроились, здоровы ли вы.

– Увы, мне здесь неуютно. Комнаты мои грубо обставлены и такие зловещие… Да и московские яства мне пришлись не по вкусу, я не могу их есть, ваша царская милость. Благоволите прислать сюда моего кухмистера [43], пока я не умерла с голоду.

– Как прикажете, моя прелестная невеста. Скажите же, скучали ль вы обо мне?

– Конечно, – равнодушно кивнула Марина. – Но здесь, в обители, так тоскливо, пан Димитрий. Из музыки – лишь молитвы. А мне нужны музыканты, так велите ж прислать.

Димитрий разочарованно смотрел на нее, с горечью понимая, что ничего не изменилось: как в Польше она не скрывала, что выходит за него только ради власти, так и сейчас ни о чем, кроме своих желаний, не думает. «Впрочем, мне ли ее винить, когда я сам столь властолюбив? Как жаль, что я так глупо влюбился, Ксения была бы мне куда лучшей женой».

* * *

Лазутчики Шуйского расстарались, и по Москве поползли дурные слухи:

– Ляхи хотят захватить столицу, а царь все дома им пожертвует и монастыри, иноков выгонит, а инокинь в жены еретикам отдаст.

– Димитрий повелел им всех бояр на Москве побить.

– Вместо исконного православия латинскую ересь на Руси введет…

Наряду с откровенными выдумками рассказывались и правдивые истории, порочащие Димитрия в глазах русских:

– Царева невеста замкнулась в монастыре, вроде как готовится к крещению. А сама-то не постится, вкушает мясную пищу, которую ей повар-лях варит, а тишину обители музыканты ее оскверняют.

– Государь всех ляхов одаривает дорогими подарками, в казне уже ничего и не осталось, голодать будем.

– Димитрий все уставы целомудрия и благопристойности нарушил, девство Ксении Годуновой блудом осквернил.

– Он принял грамоту от короля польского, а в грамоте той Сигизмунд назвал его не царем, а князем. Срам-то какой для русского самодержца!

– Царь впал в ересь и в вере пошатнулся…

– Всю русскую охрану уволил и заменил ее на немецкую.

– Свадьбу-то в канун Николина дня назначили, святотатцы!

Москва бурлила все сильнее, но Димитрий, опьяненный властью и грядущим счастьем с Мариной, этого не замечал.

* * *

И вот наконец настал день свадьбы. Накануне ночью Марина покинула монастырь в серебряной карете и в сопровождении факельной процессии перебралась во дворец, еще не полностью достроенный, но уже готовый принять царицу.

Утром восьмого мая во дворце состоялось обручение. Димитрий и Марина, оба в бархатных одеждах, с ног до головы усыпанных алмазами и жемчугом, стояли в окружении немногочисленных бояр. Царский духовник, протоиерей Благовещенский, преподнес молодым кольца и прочел молитвы.

Обручение прошло быстро, и процессия по красной парчовой дорожке направилась в Соборную церковь Успения, где чету уже ждали русские и польские вельможи. Димитрия вел пан Мнишек, а Марину – княгиня Мстиславская, перед ними торжественно шествовали царские стольники и стряпчие, князь Василий Голицын нес жезл и скипетр, а Петр Басманов – державу.

Царя и его невесту посадили на чертожное место, рядом с ними сидел патриарх. К изумлению присутствующих, это было не венчание Димитрия и Марины, нет – панну Мнишек венчали на царство. И во всем храме не было ни одного русского, который бы не ужаснулся и не подумал: «И благоверных православных цариц наших на царство не венчали, а тут еретичка, да еще и не жена, а всего лишь невеста царя!»

Но Димитрий хотел польстить обожаемой Марине, показать ей, что в брак она будет вступать, уже будучи царицей. И потому патриарх, прочтя молитву, надел на польскую красавицу барму и корону. В первый раз со дня своего появления в Москве Марина сияла, гордость и ощущение собственного величия читались на ее лице, в глазах блестело торжество.

Священники принялись читать литургию, патриарх надел на Марину золотую цепь Мономаха, помазал ее, причастил, и… польская панна стала царицею московской. Грянул церковный хор, а бояре выстроились в очередь, чтобы принести новой самодержице обет верности и поцеловать ей руку.

По окончании коронации царский духовник обвенчал Димитрия и Марину. Сверкающие драгоценными камнями на одежде и коронах молодожены представляли собой поистине великолепное зрелище. Держась за руки, они вышли из церкви и застыли на крыльце, и князь Мстиславский осыпал царя и царицу золотыми червонцами. Грянул колокольный звон, запели литавры и трубы, закричали толпы собравшихся подданных. Новобрачные по красной парчовой дорожке вернулись в царские палаты, где уже был накрыт богатый стол.

Спустя час молодых, осыпая зерном и хмелем, под праздничную песню проводили в опочивальню, где их ждала роскошная кровать с балдахином и десятком перин, убранная собольими и куньими мехами.

Едва закрыв за собой дверь, Димитрий кинулся к жене, но та отстранилась.

– Что же, никто не придет, чтобы помочь мне раздеться? – недовольно спросила она.

– Кому ж прийти, любовь моя? Ведь сейчас лишь наше время, – засмеялся царь. – Я помогу вам.

– Нет, пан Димитрий, тогда уж я сама.

– Помилуйте, Марина, да зачем же? Теперь я во всех делах ваш лучший помощник.

Но царица настояла и, приказав мужу отвернуться, сняла с себя тяжелые платья и легла на кровать. Димитрий, стоя спиной, в нетерпении срывал свои одежды. Наконец-то он добился этой упрямой красавицы! Едва услышав голосок супруги, он кинулся к ней, заключил ее в объятия и увлек в сладостную пучину любовного безумия.

 

Следующим утром начались свадебные торжества, пышные и роскошные. Они должны были продолжаться несколько недель, но судьба решила иначе.

Недовольство Москвы росло день ото дня. Людям не нравилось и то, что Марина стала русской царицей, не приняв православия, и разнузданное поведение разгоряченных хмельным поляков. В ответ горожане принялись вооружаться, наказав московским купцам не продавать иноземцам ни пороха, ни пуль. Шуйский и другие заговорщики тоже не дремали, распространяли слухи о нападении шляхтичей на русских, о насилии над женами и дочерьми посадских и слободских, и народный гнев разгорался все сильнее.

 

Димитрий, опьяненный счастьем, ничего этого не замечал, вернее, не хотел замечать. Его вера в Божий промысел, хранивший его на протяжении многих лет, была безгранична. «Я царь, я бессмертный – что со мной может случиться?»

– Государь, на Москве беспокойно, – увещевал его Басманов. – То и дело случаются стычки с ляхами, они ведут себя нагло и срамно. Давеча насмехались над боярами, которые под ноги царице скамеечку поставили, кричали, мол, дивятся такой низости, хвастались, что их король не смеет требовать столь презренных услуг от вольных подданных.

– Да Бог с ними, поживут да уедут.

– Так ведь прежде может худое случиться, царь-батюшка! Я доносы каждый день получаю, что заговор служилый люд и бояре готовят. Пьяные ляхи в городе разбойничают, а иногда стреляют удовольствия ради, а народ-то все видит и тебя винит.

– Вот ужо задам я твоим доносчикам! Я держу в руке Москву и государство, ничто не смеет двинуться без моей воли. Посему прекрати наводить смуту, Басманов! Я счастлив жизнию и никому, даже тебе, не дам поколебать своей благости.

* * *

В среду, четырнадцатого мая, Шуйский под видом званого обеда собрал заговорщиков в своем доме. Хозяин, по обычаю, расположился во главе стола, рядом сидели братья Голицыны, Михаил Татищев, князья Мстиславский, Салтыков, Куракин и другие бояре да дворяне.

– Братья, – торжественно начал Шуйский, – пришел наш час. Год назад мы с князем Голицыным предались в руки самозванцу, чтобы устранить с престола проклятое семя Годуновых. Тогда мы в надеже были, что Димитрий станет опорой православной веры на Руси. Однако ж он над заветами предков наших надсмеялся и предался ляхам-иноземцам и ныне будет выполнять свои посулы Сигизмунду: введет на Руси латинство и отдаст Смоленские и Черниговские земли Литве да Польше. Не буду повторять все его прегрешения супротив отечества – они вам всем ведомы. Потому единственный способ для нас противиться – избыть поганого само- званца.

– Верно сказываешь, верно, – зашумели гости.

– Ныне Москва кипит ненавистью к ляхам, и лучшего часа нам не сыскать. Я все обдумал, выслушайте, и, ежели будете довольны, так и станем действовать.

– Сказывай, князь, – сказал Куракин.

– Во все дни ближайшие надобно нам пометить дома ляхов и сразу с набата народ на них направлять, дабы уж поляков оттуда на помощь Димитрию не выпустить.

– Дельно, – кивнул Василий Голицын.

– По Москве слухи неплохо бы распустить, дескать, ляхи снасильничали дочерей боярских, но без имен, дабы потом сраму не было. Дале, от Вязьмы идут нам на помощь осьмнадцать тыщ народу с Новгорода и других городов, завтра ночью отворим ворота и их впустим. Царю, ежели проведает, скажем, что-де солдат для его похода на Крым собираем. А на деле дадим им ружья да будем использовать против тех, кто за Димитрия вступиться может.

Бояре дружно закивали – план им нравился.

– В пятницу к вечеру, – продолжал Шуйский, – захватим все ворота на Москве и вход в Кремль-город перекроем, ни туда, ни оттуда чтоб не пускать никого. На рассвете ударим в набат, мол, ляхи царя бьют, ну и направим народ на них. В Кремле будем кричать, что Москва горит. А тем временем в палаты Димитриевы пойдем и его посечем.

– Что ж, план хорош, – ответил за всех Татищев. – Принимаемся за работу, бояре, и молчок – чтоб никто ни о чем не проведал.

 

Не только Басманов, но и шляхтичи забеспокоились, предупредили пана Мнишека, но даже к словам тестя царь не пожелал прислушаться, лишь посмеялся над польской мнительностью. И в том, как он упорно отказывался признать опасность и постараться ее избежать, было какое-то предопределение. Злой рок лишил Димитрия осторожности, и он непостижимым образом стремился к своей гибели, как когда-то Генрих II спешил принять смерть от его копья. Словно сам Господь наказывал того, кто теперь именовался царем московским, за убийство короля Франции.


Дата добавления: 2018-11-24; просмотров: 74;