Англия, Сомерсет, 6 июня 1932 года



Голд сжал губы и тяжело вздохнул. Казалось, он собирается с силами перед тем, как рассказать нечто очень для него важное.

– Это случилось, – откашлявшись, начал он, – в конце июля 1524 года. Лето стояло жаркое и засушливое, то в одном, то в другом конце города загорались деревянные дома. Помню, я шел домой после собрания цеха. Свернув на маленькую улочку, я внезапно услышал крики и почувствовал запах дыма. Я ускорил шаг и вскоре дошел до дома, объятого пламенем пожара. Вокруг метались люди с ведрами, стоял шум и суета. Но пользы от этого было мало, дом горел так сильно, что потушить его не было никакой возможности. Некоторые смельчаки бросались внутрь дома, но тут же выбегали, задыхаясь и кашляя.

Отойдя на другую сторону улицы, я поднял глаза и с ужасом увидел, что на маленьком балкончике горящего дома стоит девочка лет пяти. На лице ее застыл испуг, она не плакала, не звала на помощь, просто с мольбой смотрела вниз. Люди на улице кричали ей что-то, призывая прыгать, делали какие-то знаки, но малышка не двигалась с места. За ее спиной из открытой двери вырывались клубы черного дыма. Языки пламени лизали внешнюю стену и постепенно подбирались к балкону. Над ним нависал массивный деревянный портик, уже охваченный огнем.

Как завороженный наблюдал я за девочкой, казалось, она смотрит прямо на меня. Мне вдруг почудилось, что снова я, маленький мальчик, стою на Мельничьем мосту и смотрю в глаза маленькому тонущему щенку. И опять отец склоняется надо мной: «Запомни, сынок, ты обязан помочь тому, кто в этом нуждается. Даже если это опасно. Только так ты сможешь стать настоящим мужчиной».

Я стоял неподвижно, уже понимая, что не смогу остаться безучастным или уйти. Малышка словно притягивала меня к себе. Я чувствовал, что должен, обязан ее спасти! Почему? Я не знал. Словно какая-то неведомая сила руководила мною и действовала помимо моей воли.

Я стремглав бросился к дому, выхватил у пробегающего мимо толстяка полное ведро и, сорвав с себя рубаху, намочил ее. Подняв ведро над головой и вылив воду на себя, я кинулся к двери.

В доме я прижал мокрую рубаху к лицу, чтобы легче было дышать. Оглядываясь, я пытался найти лестницу. Вокруг бушевало и гудело пламя, густой дым разъедал глаза и горло, от моего мокрого тела сразу же пошел горячий пар. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мне удалось разглядеть перила и ступени в дальнем углу комнаты. Я двинулся туда, быстро и осторожно поднялся на второй этаж. Здесь горело меньше, но было нестерпимо жарко. Я ощутил, как закипела вода на коже, задыхаясь, рванулся было обратно, но в эту секунду лестница с грохотом обрушилась, сноп искр разлетелся в разные стороны, на мгновение осветив комнату. Мне ничего не оставалось, как пробираться в непроглядном дыму к балкону. С оглушительным звоном лопнули стеклышки окна, обдав меня колючим ливнем, и стало немного светлее. Рубашка в моей руке загорелась, пришлось ее выбросить. Почти теряя сознание, я чувствовал, как лопается кожа на плечах. Наконец сквозь дым я разглядел белое платье девочки и из последних сил рванулся к ней.

Люди на улице дружно ахнули, когда я, задыхаясь и кашляя, вывалился на горящий балкон. Малышка оглянулась и, увидев меня, с надеждой протянула ручки. Я схватил ребенка и лихорадочно огляделся, ища выход. Не стоило и мечтать о том, чтобы пройти через дом. Вдруг снизу раздались крики, и, взглянув туда, я увидел телегу с сеном, которую приволокли прохожие. Это было спасение. Показав знаком, чтобы телегу подтащили прямо под балкон, я перенес девочку через перила и прохрипел сквозь гул пламени:

– Ничего не бойся, прыгай!

Я уже готов был разжать руки, но в это мгновение балкон со страшным грохотом рухнул вниз. Уже теряя сознание от боли и дыма, я успел увидеть, что горящий портик летит прямо на меня.

 

Голд в изнеможении откинулся на подушки. Лицо его раскраснелось, было видно, что эти воспоминания причиняют ему боль.

Добросердечный викарий заботливо сказал:

– Отдохните, друг мой, я вижу, как тяжело вам говорить.

Доктор покачал головой:

– Нет, я продолжу. Теперь я подхожу к самому ужасному месту в моей истории.

– Разве может быть что-то страшнее того, что вы рассказали? – спросил священник, в душе не очень веря, что все это правда.

– Может, Джон, может, – горько произнес Майкл Голд. Помолчав пару минут, он снова заговорил: – Я не помню, что было после пожара, каким образом я оказался в своем доме на улице Сен-Поль. Позже я узнал, что был без сознания двое суток. Я лежал в беспамятстве, а в моем воспаленном мозгу проносились жуткие картины. Мне чудился пожар, в дыму и пламени стояла маленькая девочка в белом платье, а я кричал ей: «Я не хочу умирать!»

В бреду я не понимал, ребенок это или ангел. Все мое тело болело, я чувствовал запах своей горящей кожи. И вдруг малышка протянула мне руку, как бы успокаивая, и произнесла: «Ты не умрешь. Я открою тебе секрет».

Она коснулась моего плеча, и мгновенно боль моя утихла, стало вдруг хорошо и спокойно. Девочка наклонилась ко мне и прошептала: «Когда придет твой смертный час, возьми кого-нибудь за руку и произнеси: «Твоя душа во мне, моя душа в тебе». И ты останешься жить. И даже если тебе не грозит опасность, ты можешь использовать это заклятие, когда только пожелаешь. Оно твое».

Сказав это, девочка-ангел исчезла и больше уже не появлялась. А мне все чудились разные картины из моей жизни. То видел я отца, которого топчет толпа, то Филиппа, зовущего меня в монастырь Сен-Дени, то войну, то пожар. Потом видения кончились, и я впал в беспамятство.

Очнулся я от какого-то монотонного звука. С трудом открыв глаза, я понял, что это священник читает надо мною слова последнего причастия. Никто не сомневался, что я умираю. Да я и сам это чувствовал, жизни во мне оставалась лишь одна, последняя капля. Я мало что понимал, и все виделось мне в каком-то тумане. Священник исчез, видимо, сознание снова оставило меня. Когда я в последний раз пришел в себя, у постели моей стояла заплаканная Женевьева, к ней жался Франсуа, несчастный и испуганный. Я понял: жена привела сына, чтобы попрощаться со мной. С трудом пошевелившись (а каждое движение причиняло мне немыслимую боль), я взял его за руку.

«Не плачь, сынок», – пытался сказать я, но из груди моей вырвался лишь слабый хрип.

Не могу передать вам, Джон, как ужасно я себя чувствовал. Все мое тело горело и болело, мысли путались, глаза слезились от света. Я практически ничего не соображал, но вдруг мне пришла в голову мысль, за которую я себя проклинаю все четыреста лет моей дальнейшей жизни. Я взглянул на ручонку сына в своей руке и вдруг подумал: «Как было бы просто, если б можно было сделать, как учила девочка-ангел, всего лишь сказать – твоя душа во мне, моя душа в тебе».

То, что произошло потом, не поддается пониманию. Перед глазами моими появилась белая пелена, боль мгновенно ушла, голова закружилась. Когда пелена спала, я увидел, что стою рядом с кроватью, на которой лежит замотанная фигура. Тогда не было бинтов, и раны перевязывали небеленым полотном, разрезанным на полосы и пропитанным маслом. Вот в такое-то полотно и был замотан лежащий на постели человек. Мне понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, что этот мужчина – я, Рене Легран. Еще не поняв, в чем дело, я опустил глаза и увидел на своих ногах маленькие башмачки Франсуа. И тут наконец я осознал, что произошло: заклинание сработало и моя душа переселилась в сына. А душа Франсуа… Она перешла в это умирающее тело, которое минуту назад было моим.

Не могу передать, что со мной сделалось, когда я ощутил весь ужас произошедшего. Из глаз моих хлынули слезы, я рванулся к кровати, чтобы повторно произнести заклинание и вернуть душу Франсуа в его тело. Но Женевьева, по-своему истолковав мои эмоции, потянула меня к выходу. Она подумала, что сын расстроился у постели умирающего отца, и решила оградить малыша от тяжелого зрелища. Я упирался, но силы были неравны, ведь я был в теле семилетнего ребенка.

– Не упрямься, милый, пойдем, – говорила она, таща меня к двери.

Но все же мне удалось вырваться, я бросился к постели, схватил за руку лежащего человека и лихорадочно прошептал:

– Твоя душа во мне, моя душа в тебе!

Но ничего не произошло. Я по-прежнему был маленьким ребенком, а мой сын, заточенный в это обгоревшее тело, лежал неподвижно. Он умер!

Боль и тяжесть содеянного обрушились на меня с невыносимой силой. Я убил собственного сына! Я забрал себе его тело, я пожертвовал им, чтобы спастись самому! Как это могло произойти? Проклятая девчонка не предупредила, что слова заклинания можно не только произнести, но и подумать! Мой сын стал жертвой моих же мыслей!

Помню, я выбежал из дома да так и застыл в растерянности посреди улицы, не зная, что мне делать и как жить дальше. Обуревавшие меня чувства искали и не находили выхода. Клянусь вам, Джон, сам не понимаю, как я тогда не умер от ужаса и горя.

Я забился в чулан и просидел там много часов, стараясь справиться со свалившейся на меня бедой. Нет смысла рассказывать, что мне пришлось пережить. Думаю, вы и сами можете представить весь ужас моего положения, Джон. Я, взрослый мужчина, оказался в теле семилетнего ребенка, моя жена стала моей матерью, но самое главное – я был убийцей своего собственного малыша, которого безмерно любил. Я ненавидел и презирал себя, меня терзал жгучий стыд, боль потери давила тяжелым гнетом. Если бы не страх перед Господом, я немедленно бы покончил с собой. Впрочем, еще одно удерживало меня от самоубийства – я не хотел, чтобы погибло тело моего сына. Пока я был жив, он хотя бы частично оставался со мной, стоило мне посмотреть в зеркало.

Надо вам сказать, что в то время зеркал в нашем понимании еще не было. Незадолго до этих событий мастера придумали окунать плоское стекло в ртуть, и на его поверхности образовывалась тонкая пленка в виде фольги. Такой прообраз современного зеркала изготавливался в Венеции и стоил довольно дорого. Как раз на Рождество я подарил Женевьеве такое стеклышко. И теперь я не отходил от него, любуясь чертами ушедшего от нас сына.

Мое горе усугублялось тем, что я вынужден был переживать его в одиночку. Я ничего не мог рассказать Женевьеве: помня, как тяжело ей далась смерть Катрин, я понимал, что она не пережила бы потери еще одного ребенка. Да и не смел я ей признаться, что явился причиной его смерти. Вот так и сбылось предсказание старухи Дюшон – я лишил Женевьеву самого дорогого.

 

Спустя два дня состоялись похороны, тело, еще недавно мое, было погребено. Хотя отчаяние по-прежнему обуревало меня, мне поневоле пришлось привыкать к своему новому положению. Прошло время, и я постепенно смирился с тем, что стал Франсуа Леграном.

Франция, XVI век

Горе обрушилось на Женевьеву внезапно и буквально раздавило ее. Рене был частью ее жизни, частью ее естества. Боль душила ее, и она не могла ни на секунду от нее избавиться. Ей казалось, что жизнь навсегда потеряла смысл.

Но, помня о том, как она чуть было не потеряла Франсуа после смерти Катрин, Женевьева не позволяла горю поглотить себя и с удвоенным вниманием присматривала за мальчиком. Рене больше нет, но остался его сын, и она будет беречь его изо всех сил.

К собственной боли примешивалось беспокойство за сына. Франсуа очень переменился после смерти отца, словно в одно мгновение стал старше на много лет. Женевьева кляла себя за то, что повела малыша прощаться с умирающим Рене. Отец умер прямо на глазах у Франсуа, и малыш не желал выходить из комнаты, как безумный, бросался к постели отца, а потом несколько часов просидел в маленьком чуланчике. Когда он вышел оттуда, мать с трудом его узнала, столько боли было в глазах ребенка. А еще, словно переданная по наследству, у малыша появилась горькая усмешка, нередко мелькавшая на лице его отца. Но на этом изменения не закончились. Франсуа категорически отказывался рисовать, и это, пожалуй, больше всего беспокоило Женевьеву. Словно после смерти отца он начисто потерял интерес к живописи. Но зато он стал не по-детски чутким и внимательным, поддерживал мать в ее горе и иногда говорил фразы, немыслимые в устах семилетнего малыша. Женевьева не переставала поражаться своему внезапно повзрослевшему сыну.

* * *

Рене потихоньку обживался в обличии Франсуа. Поначалу ему было непривычно ощущать себя ребенком, в этом маленьком теле он чувствовал себя неловким и неуклюжим. Все вокруг вдруг стало большим, а сам он – крошечным и слабым. Привычные предметы стали намного тяжелее, ступени в доме доставали до колена, а дотянуться до ручки двери было целой проблемой. Но постепенно он привык и к своему новому росту, и к тому, что к нему обращаются «Франсуа», смотрят как на ребенка, и изо всех сил старался соответствовать образу семилетнего мальчика. Иногда, забывшись, он мог сказать что-нибудь, больше свойственное взрослому, и тогда ловил на себе удивленный взгляд Женевьевы. Ему нелегко было научиться называть ее мамой, но он привык и к этому. Сердце его разрывалось, когда он видел, как она горюет по усопшему супругу, однажды он едва сдержался, чтоб не открыть ей правду. Но со временем боль притупилась, и он перестал слышать за стеной ее плач по ночам.

Франсуа отчаянно скучал. Детские игры не были ему интересны, а любовь к живописи, которой раньше малыш отдавал все свободное время, ушла вместе с его душой. В надежде уговорить его вернуться в мастерскую три раза приходил маэстро Гетти и дважды – Франческо Мельци, но мальчик был непреклонен. Он смотрел на итальянцев серьезными взрослыми глазами и повторял одно и то же:

– Спасибо, сударь, но рисовать я больше не буду.

Однако со временем Франсуа начал осознавать открывающиеся перед ним возможности. Судьба подарила ему еще одну жизнь, при этом разум его был взрослым, и он мог здраво обдумать, чему эту жизнь посвятить. Поняв всю выгоду своего положения, Франсуа задумался, кем бы ему стать. Перчаточное дело порядком надоело. Думая о прошлой жизни, прожитой в теле Рене, он понимал, как мало успел узнать и увидеть. «Раз уж судьба дала мне возможность снова стать юным, – думал он, – я должен использовать этот шанс, чтобы научиться чему-нибудь стоящему, интересному и важному. Но что же выбрать? Вернуться в ордонансную роту? Нет, это уже было». Он решил посоветоваться с Женевьевой.

– Послушай… мама, – сказал он как-то за ужином, старательно имитируя лексику ребенка, – мне скучно. Я хочу учиться чему-нибудь.

Женевьева замерла с плошкой в руке.

– Я не знала, – медленно проговорила она, – что ты уже об этом задумываешься. Не рановато ли, дружок? Тебе только восемь.

– Нет, не рано. Я не хочу быть перчаточником, это точно. Надо придумать что-нибудь поинтереснее.

Женщина с нежностью посмотрела на сына:

– Дорогой, думаю, раз уж ты не хочешь больше рисовать, то мог бы пойти в класс при соборе Святого Мартина. Там тебя научат многим полезным вещам, а потом ты сможешь выбрать себе занятие по душе.

На том и порешили.

* * *

С наступлением лета Женевьева отвела мальчика к отцу Бенедикту, руководившему детским обучающим классом при соборе Святого Мартина. Франсуа понравилась спокойная церковная обстановка, благожелательные наставники. Класс был наполнен разновозрастными мальчишками, почти все – из небогатых семей. Преподавались в основном те науки, которые Франсуа уже знал, и это позволило ему сразу стать лучшим школяром. Ребятишки в большинстве своем жили при соборе, но Франсуа каждый вечер возвращался в свой дом, благо до него было совсем близко.

За годы учебы мальчик так ни с кем и не подружился. Некоторые ребята ему нравились, но ни с одним не было интересно, ведь он был почти на тридцать лет старше каждого из них. Хотя со временем он стал замечать, что ему нравится бегать, двигаться: видимо, детский организм брал свое. И еще он с удивлением понял, что физическая тяга к женщинам исчезла.

Были и другие перемены. Франсуа казалось, что он стал более смелым, то, что раньше его пугало, теперь воспринималось совершенно спокойно. Стихийный, подавляющий волю страх смерти тоже куда-то исчез. Мало что могло теперь испугать Франсуа, он ощущал жажду приключений и путешествий. Кроме того, сейчас он был не так открыт и дружелюбен, как раньше, в его характере стала проявляться сдержанность. Поначалу все эти изменения он приписывал пережитому горю, но со временем стал понимать, что так проявляются черты характера настоящего Франсуа, душа которого ушла, но тело и мозг по-прежнему существовали и работали.

Поскольку обучение не занимало много времени, Франсуа упросил отца Бенедикта позволить ему практиковаться в госпитале при соборе. Здесь мальчик получал бесценные знания о лечебных свойствах трав, очень пригодившиеся ему впоследствии.

Так прошло пять лет. Наставники собора Святого Мартина дали своим питомцам все, что могли, и отпустили их восвояси. Франсуа, которого учеба отвлекала от безделья и грустных мыслей, снова заскучал. Ощущая потребность чем-то заниматься, он ломал голову, пытаясь определить, к какому делу более всего склонен. Неизвестно, сколько бы он еще обдумывал свое будущее, если б не случилось событие, вынудившее его ускорить принятие решения.

* * *

В тот мартовский день Женевьева дала ему пару денье и отправила в лавку бакалейщика. Франсуа выбежал на улицу и застучал башмаками по булыжной мостовой. Услышав, что его кто-то окликнул, он обернулся и увидел Андре, десятилетнего сына их соседки, мадам Бюжо. Мальчик нагнал Франсуа, и они пошли рядом.

– Ох, скорее бы уже лето, – пробормотал Андре, кутаясь в накидку, и вдруг ни с того ни с сего спросил: – Говорят, у тебя скоро появится новый папаша?

– Что-о? – изумился Франсуа.

– Ну как же! Тот господин, что захаживает к твоей матушке, явно собирается на ней жениться, мы все так думаем. Видный парень, ничего не скажешь. А плащ-то какой! Не то что моя тряпица.

Франсуа молчал, пытаясь осмыслить услышанное. Значит, у Женевьевы появился кавалер? Он почувствовал жгучую ревность. Впрочем, этого следовало ожидать, она и так слишком долго была одна.

Андре удивленно смотрел на него:

– Ты что же, не знал ничего?

– Ну-у… как тебе сказать… Расскажи-ка мне про этого господина.

Мальчишка воодушевленно замахал руками:

– Ох, он вот какой! Высокий, статный, а одет как! Сразу видно – дворянин.

– И давно он к матери моей захаживает?

– Да уж с осени, а то, может, и раньше. Неужто ты и правда не знал?

– А ночевать оставался? – спросил Франсуа и затаил дыхание.

Андре энергично покачал головой:

– Нет, вроде не было такого. Да ты не беспокойся, матушка твоя – тетка умная, не допустит до всяких глупостей.

«Ну и дети, все знают!» – подумал Франсуа, а вслух сказал:

– Я и не волнуюсь, подумаешь… Часто этот дворянин приходит?

– Ну-у… каждые два-три дня появляется. Сначала-то реже, а теперь зачастил. Влюбился он в нее, это уж точно!

 

Ночью Франсуа лежал без сна, припоминая поведение Женевьевы в последнее время. Он вынужден был себе признаться, что она стала гораздо веселее, и, в общем, можно было поверить, что она и в самом деле влюблена. Неужели она действительно выйдет замуж? В душе Франсуа бушевали противоречивые чувства. Он прекрасно понимал Женевьеву и признавал ее право на повторный брак. Ведь она и понятия не имела, что ее муж жив. Да полно, жив ли он на самом деле? Нет, Рене умер и похоронен, а он – лишь ребенок с душою взрослого. Он не имеет никакого права на Женевьеву. И все же глухая ревность грызла Франсуа. Ему было больно даже представить свою супругу рядом с другим мужчиной.

Всю ночь ворочался он с боку на бок, а к утру принял решение: если Женевьева и в самом деле решит выйти замуж, он не будет возражать, напротив, примет отчима по возможности радушно.

 

За обедом Женевьева завела разговор, которого ждал и боялся Франсуа.

– Милый, ты хорошо помнишь папу? – спросила она, накладывая ему вареные овощи деревянным черпаком.

Прикинув, что мог бы помнить ребенок, Франсуа осторожно ответил:

– Нет, мам, не очень.

– Ты скучаешь без него?

«Да уж, скучаю по самому себе», – с горечью подумал Франсуа. Он снова помедлил.

– Ну-у… да…

– Тебе, наверное, очень не хватает отца, сынок? – продолжала допытываться Женевьева.

«Она так никогда не дойдет до главного».

– Мам, к чему ты все это говоришь?

– Видишь ли, дорогой, – старательно избегая его взгляда, нерешительно проговорила женщина, – я просто подумала, что тебе, наверное, нужен отец…

– Ты что, замуж собралась?

Женевьева залилась краской.

– Ну… в общем-то, могла бы… если тебе это не будет неприятно…

– Ну что ты! Делай, как тебе хочется. А кто он?

– Это один мой старый друг, ты его не знаешь, – с видимым облегчением проговорила она.

Мальчик встал из-за стола и, легонько ткнув Женевьеву локтем в бок, направился к двери.

– Все в порядке, мам, женитесь, коли он тебе нравится.

 

Франсуа был озадачен. Что это за старый друг такой? Он знал Женевьеву с пеленок, но не мог представить, кто бы это мог быть. Возможно, кто-то из приятелей ее отца? Тогда этот ухажер уже старик, ему за пятьдесят. «Господь милосердный, за что мне это – видеть свадьбу собственной жены?!»

Вечером Женевьева предупредила сына, что в воскресенье придет «тот самый господин».

– Он очень хочет познакомиться с тобой, дорогой.

Что ж, он пройдет и через это. Он будет милым и предупредительным, лишь бы Женевьева была счастлива. Пусть живет, как ей хочется, а он… он потерпит.

В воскресенье после мессы Женевьева с сыном торопились домой. Не успели они переодеться, как пришел гость. Пока мать открывала дверь, Франсуа опрометью бросился наверх, кинулся на постель и замер, переводя дыхание.

Ох… Сейчас он увидит господина, на которого его променяла Женевьева. Впрочем, он несправедлив. Она хранила верность мужу в течение долгих шести лет после его смерти. И все же ревность, как ядовитая змея, притаилась в его душе, отравляя ее.

– Сыно-ок! – услышал он голос матери.

Надо идти. Он глубоко вздохнул и направился к лестнице.

Внизу в тени пузатого буфета сидел высокий широкоплечий господин в бархатном плаще. При звуке шагов он поднялся и шагнул к лестнице. Франсуа взглянул и… почувствовал дурноту. Он судорожно вцепился в перила, чтобы не упасть, попытался что-то сказать, но из пересохшего горла вырвалось лишь слабое клокотание. Мысли метались, и он, бестолково таращась на гостя, понимал лишь одно: перед ним стоял Филипп де Леруа. Он постарел, волосы подернулись легкой сединой, но это, безусловно, был он, живой и здоровый. Так, значит, он не погиб! Франсуа почувствовал, как тяжелейший груз вины упал с его души. Одновременно он ощутил тихую ярость: он так переживал, так мучился, а оказывается, напрасно! Но почему же его друг так неожиданно исчез, почему не дал о себе знать?!

– Здравствуйте, Франсуа, – промолвил Филипп, – давно я хотел с вами познакомиться.

– Мое почтение, господин, – опустив голову, хрипло пробормотал мальчик. Он кое-как овладел собой и теперь лихорадочно пытался привести мысли в порядок.

– Зовите меня Филипп. Я знавал вашего отца, сударь, и даже имел честь называться его другом.

Франсуа решился. Надо, просто необходимо выяснить, что случилось в тот день у казармы.

– Вы мессир де Леруа? Мне папа рассказывал о вас.

– Да, верно, – с явным удивлением протянул Филипп. – Мне очень приятно слышать, что ваш отец вспоминал обо мне.

 

Немного позже они сидели за столом. Женевьева хлопотала у печи, а Франсуа, с аппетитом поглощая обмазанную патокой вафлю, расспрашивал Филиппа о его жизни.

– Папа говорил, что вы так неожиданно исчезли…

– Да, – кивнул тот, – конечно, твой отец не мог знать. В школе была компания мальчишек, возглавляемая неким Жаком Тильоном. Мы с Рене все время с ними враждовали. Однажды они подкараулили меня одного…

Франсуа с горечью слушал, как избитого, полуживого Филиппа нашел гарнизонный патруль, тут же отправивший юношу в госпиталь Святого Бернара. Сержант Дюпе, пришедший в ужас от произошедшего, сопровождал его, а наутро лично отправился в Отель Валуа и разыскал там Мишеля и Робера. Несколько дней Филипп находился между жизнью и смертью, братья не отходили от него ни на шаг, а Франциск прислал своего лекаря, строго-настрого наказав ему не дать Филиппу умереть. Много позже, когда юноша несколько оправился, его с величайшими предосторожностями перевезли в графство Ангулемское, в дом родителей, которые и после выздоровления еще долго не желали отпускать сына от себя.

«Иисус-Мария! – думал Франсуа. – Как я мог не спросить сержанта, был ли Филипп жив, когда его нашли! Почему я решил, что он непременно должен был умереть?! А он-то, он-то хорош! За столько лет ни единой весточки. Немудрено, что я считал его мертвым».

– Так что юность я провел в Ангулеме, – продолжал Филипп, – а потом пошел на службу к королю, нашему сюзерену. В двадцать первом году как раз началась война с Карлом Пятым за Милан и Северную Италию, там я и оказался. Братья мои, Мишель и Робер, тоже были в Италии, воевали бок о бок с королем. В битве при Павии Мишель погиб, а мы с Робером попали в плен вместе с его величеством. Так и оставались сначала в Ломбардии, а затем в Испании вместе с монсеньором, пока он не подписал Мадридский договор. Потом все вместе вернулись во Францию, но ненадолго – через год снова выступили в поход, на этот раз на Неаполь. Во время осады случилась чума, сколько французских воинов умерло без боя – не перечесть. Эта война, как вы знаете, закончилась неудачей. Король Франциск подписал Камбрейский мир и вывел армию из Италии. Я вместе со всеми вернулся во Францию и последний год служу его величеству здесь, в Париже.

– Мой папа тоже воевал, но раньше, когда Милан завоевали, – похвастался Франсуа.

– Да, то было время гораздо более славное для Франции, нежели нынешнее, – кивнул Филипп и, помолчав, продолжил: – Уже давно хотел я разыскать вашего отца, сударь, и даже успел предпринять кое-какие шаги для этого, как вдруг неожиданно встретил Женевьеву.

– И теперь вы хотите повенчаться…

– Да, – просто ответил Филипп. – И я надеюсь, что этим мы не потревожим вашу душу. Видите ли, я с юности люблю вашу матушку…

Франсуа, который для себя уже все решил, отрицательно покачал головой:

– Извольте, сударь, сделать так, как велит ваше сердце. А сейчас позвольте мне удалиться.

– Постойте. Примите от меня вот это… в знак нашей дружбы. Когда-то мы с вашим отцом отыскали старинную шкатулку, и в ней была эта вещица.

Филипп наклонился и надел на шею мальчика тонкую железную нить с прикрепленной монеткой, которую когда-то они с Рене нашли в ларчике мертвого крестоносца. Франсуа смотрел на нее затуманившимся взором. Словно и не было лет, отделявших его от того времени, когда подростком лазил он в Мрачный дом. Как все переменилось с тех пор… Он все потерял, даже собственное тело!

* * *

В ту минуту, когда Франсуа понял, кто стал женихом Женевьевы, он решил, что должен бежать. «Будь это не Филипп, а кто угодно другой, я бы смирился. Но смотреть, как человек, из-за которого я всю жизнь мучился, станет мужем моей жены?! Ну уж нет! Прикидывался другом, а сам, оказывается, был влюблен в мою невесту!»

Ночью он не стал ложиться и, связав в узелок запасную рубаху и булку, тихонько спустился вниз. Подумав минутку, он отыскал в потемках один из старых рисунков и при свете луны нацарапал на нем несколько слов для Женевьевы. Потом Франсуа осторожно открыл входную дверь и выскользнул из дома.

Он не спеша шел по улице, избегая ночных сторожей. К рассвету, обогнув Латинский квартал, он добрался до ворот Дебюси и, пройдя через них, миновал предместье Сен-Жермен. За ним начинались поля и деревни; Франсуа брел, кутаясь в плащ и жмурясь от яркого солнца. Он пытался представить, что сейчас творится дома. Женевьева, конечно, уже нашла его записку и поняла, что он сбежал. Что она станет делать? Конечно, кинется за помощью к своему доброму рыцарю. Но как бы Филипп ни старался, он не сможет найти беглеца. Слава богу, из Парижа ведет не одна дорога.

«Посмотрим, согласится ли теперь моя жена выйти за тебя замуж», – злорадно думал Франсуа, одновременно ненавидя себя за то, что причиняет Женевьеве такую боль.

 

Но он просчитался. Несчастная женщина, обнаружив, что сын сбежал, почти обезумела от тревоги. Она металась по дому, не находя себе места. Что теперь будет с Франсуа? Куда он пошел? На дорогах за городом было ох как небезопасно, сможет ли он выжить один в этом суровом мире? Женевьева ломала голову, так и эдак прикидывая, почему сын поступил с ней столь жестоко. Вновь и вновь перечитывала она его записку на оборотной стороне старого рисунка – «Хочу посмотреть мир», пытаясь понять, связан ли побег Франсуа с ее замужеством или нет. И в конечном итоге решила, что мальчик уже давно задумал сбежать, а то, что это случилось именно в день знакомства с Филиппом, – всего лишь случайное совпадение.

Единственной бесценной поддержкой стал для нее Филипп де Леруа. Он организовал поиски пропавшего мальчика, а когда они не увенчались успехом, непрерывно находился рядом, утешая и успокаивая ее. За это время они сблизились еще сильнее. Филипп воспринимал случившееся как личную трагедию: с одной стороны, он понимал, что его появление в семье могло стать причиной побега мальчика, а с другой – с большой нежностью относился к сыну любимой женщины и лучшего друга.

Спустя три месяца Женевьева и Филипп обвенчались в соборе Святого Мартина. Так исполнилось желание, загаданное много лет назад в крипте базилики Сен-Дени.

* * *

С того самого момента, как Рене узнал о существовании дочери, он понимал, что когда-нибудь найдет ее. И теперь, уже в образе Франсуа, он направился в Овернь, чтобы отыскать ту, которая была ему теперь то ли дочерью, то ли сестрой.

Две недели Франсуа двигался на юг. Днем шел или, в случае удачи, ехал на попутных телегах, ночью просился на постой к какому-нибудь крестьянину. Он выдавал себя за сироту, потерявшего родителей и идущего к родственникам в Лангедок. Иногда деревенские жители давали ему кров, кормили ужином и даже снабжали в дорогу хлебом, молоком, сыром и маслом, но встречались и те, кто гнал его, как прокаженного. Несколько раз ему пришлось ночевать на улице, а один раз Франсуа даже избили, когда он, голодный, попытался украсть на ярмарке крендель.

В Орлеане, куда Франсуа заглянул из любопытства, он познакомился с актерами бродячего цирка. Он как раз выходил из собора Сен-Круа, где разглядывал витражи, посвященные жизни Девы Жанны, когда увидел на площади перед собором разноцветный шатер, рядом с которым проходило цирковое представление. Франсуа засмотрелся на жонглеров с яркими булавами и на силача, легко подкидывавшего тяжеленные гири. Тот заметил восхищенные глаза мальчика и подмигнул ему.

Вскоре представление закончилось, зрители разбрелись кто куда. Франсуа остался стоять, задумчиво глядя на шатер. Может, ему тоже стать бродячим артистом? Научиться жонглировать или прыгать, как акробат, и путешествовать туда-сюда, не зная горя… «Нет, это не для меня. Мне нужно что-то другое, но что?»

Из шатра вышел тот самый силач. Заметив Франсуа, он подошел поближе.

– Привет, парень. Понравилось представление? – пробасил он.

– О да, очень! Как тебе удается так легко подбрасывать эти огромные гири?

Силач рассмеялся. Он был молод, не старше двадцати лет, высок и широкоплеч, под рубахой вырисовывались крепкие мускулы.

– Даром, что ли, меня называют Силач Патрик? Я еще и не то могу!

– А меня зовут Легран, Франсуа Легран.

– Ты местный, Франсуа?

Мальчик покачал головой:

– Нет, я сирота, иду к своим родственникам в Лангедок.

Патрик оживился:

– Ха, так это ж нам по дороге! Мы направляемся на юг, до Лиможа, а оттуда двинем на запад, в Ангулем и Бордо. Не хочешь присоединиться? Все ж в повозке удобнее путешествовать, чем пешком.

Франсуа радостно кивнул.

– Пойду спрошу господина Сарде, он наш хозяин, – засуетился Силач Патрик. – Только, чтоб он согласился, придется сказать, что ты в труппу просишься. Сможешь чему-нибудь научиться?

– Конечно. Жонглировать буду или что-то еще. Главное, покажите как, – самонадеянно заявил Франсуа.

Патрик радостно хлопнул его по плечу и побежал искать хозяина.

 

Так Франсуа оказался в бродячем цирке. У него появилась надежда добраться до Оверни гораздо раньше, чем он рассчитывал. Передвигался цирк только днем, на трех повозках, в одной из них были сложены принадлежности для выступлений и сам шатер, называемый шапито, в двух других ехали артисты. Обычно три человека по очереди управляли лошадьми, остальные спали. К вечеру повозки останавливались на окраине города или деревни, выспавшиеся за день актеры выбирали удобную площадку и репетировали новые номера. С утра проходило представление, после него цирк снова погружался в повозки и двигался дальше.

Франсуа сразу предупредил господина Сарде, что покинет цирк в Лиможе. Тот в ответ потребовал, чтобы мальчик обучился любому виду циркового искусства и создал простенький номер, «чтобы не зря наши булки жевать». Подумав, Франсуа выбрал стезю канатоходца и довольно быстро обучился азам этой непростой профессии. Они с Патриком придумали веселую сценку, в которой Франсуа, идя по канату, то и дело падал, а Патрик, ругаясь и гримасничая, ловил его. Зрители покатывались со смеху, и господин Сарде был очень доволен.

 

Несколько недель пролетели незаметно. Настал день, когда труппа дала представление в Лиможе и друзья в последний раз с большим успехом отыграли свою сценку. Франсуа сердечно простился с господином Сарде и его артистами, а Патрика отозвал в сторонку.

– Слушай, – торопливо зашептал он, – мне ужасно стыдно, что я сбежал, не сказав ничего матери. Так вот, когда будете в Париже, зайди, пожалуйста, на улицу Сен-Поль, найди госпожу Женевьеву Легран… хотя, может, она уже де Леруа… и передай ей, что у меня все в порядке. Только про сестру не рассказывай, не надо ей этого знать. Просто скажи, что видел меня, что все хорошо, я жив и здоров, ладно?

– Сделаю, – кивнул Патрик, – положись на меня. Вот только до Парижа раньше осени мы не доберемся.

– Ничего, хоть через несколько месяцев, но ей спокойнее будет.

Друзья простились.

* * *

Франсуа направился в Монферран, где жила Анна де Ла Тур. По мере продвижения на восток деревень на пути становилось все меньше, и на третий вечер после выхода из Лиможа Франсуа не смог найти ни одного поселения, где можно было бы остановиться на ночлег. Переночевав в поле и доев остатки сыра, которым его снабдили в последней пройденной деревушке, он продолжил свой путь.

К вечеру впереди показался лес, огромный и темный. Дорога шла прямо через него. Не доходя до леса, измученный и голодный Франсуа устроился на ночь. За весь день он так и не встретил ни одной деревни. «Что же теперь делать? – размышлял он. – Лес, судя по всему, немаленький, идти через него, может, несколько дней придется, а деревень там наверняка нет. Что я буду есть? И где ночевать?»

С этими невеселыми думами он незаметно уснул, а утром, голодный и продрогший, осторожно двинулся к лесу.

Он уныло брел по дороге, когда услышал позади себя шум. Через несколько мгновений его нагнала карета, сопровождаемая двумя всадниками. «Вот бы они меня подвезли!» В окне кареты он заметил даму, которая внимательно посмотрела на него. Вскоре кавалькада въехала в лес и скрылась из виду.

Однако, подойдя к лесу, он с удивлением увидел все ту же карету. Она стояла на дороге, оба всадника, наклонившись к окну, внимательно слушали пассажирку. Наконец, кивнув, они развернули коней и двинулись навстречу Франсуа. Он остановился и с беспокойством следил за их приближением.

Подъехав к нему, один из всадников спешился, другой остался в седле.

– Сударь, – вежливо обратился к нему первый, – вас желает видеть одна высокородная дама. «Анна, – мелькнула безумная мысль. – Да нет, не может быть».

– Как же? – растерялся Франсуа. – Я никого здесь не знаю.

– Это не важно, моя госпожа надеется, что вы не откажетесь погостить в ее владениях.

– Идти все равно придется, парень, – перебил его второй, презрительно оглядев пыльную одежду юноши, – так что лучше пошли по-хорошему. Не бойся, ничего плохого с тобой не случится.

Мысленно махнув рукой, Франсуа кивнул.

 

Ехать пришлось довольно долго. Часа через три карета свернула с дороги на широкую тропу и по ней углубилась в чащу. Вскоре лес расступился и впереди заблестела водная гладь. Это было огромное озеро, на берегу стоял небольшой замок с квадратной башней, к нему карета и направилась. Франсуа, сидевший на козлах рядом с кучером, с любопытством оглядывался.

Въехав в ворота и миновав подъездную аллею, они остановились. Всадники спешились и препоручили Франсуа заботам подбежавшей прислуги. Его проводили в одну из комнат и оставили одного.

Юноша огляделся – все дорого, изысканно и красиво. Каменные стены увешаны гобеленами, тяжелые дубовые балки поддерживают потолок, большущий камин, резные стулья и лавки, скамейка для молитвы, высокий, выше человеческого роста, подсвечник на тридцать свечей в углу и кровать с балдахином. В боковом алькове – большая металлическая бадья для мытья, таз и кувшин с водой.

Послышался осторожный стук в дверь, вошла молодая служанка и с поклоном положила на лавку бархатный костюм.

– В шесть часов я зайду, чтобы проводить вас на ужин, – сообщила она и исчезла. А Франсуа смотрел ей вслед, пытаясь угадать, зачем его сюда привезли.

 

Тем же вечером Франсуа, чистый и одетый в синий бархатный костюм, сидел за длинным столом в огромной обеденной зале напротив сухопарой дамы лет сорока. Ее изящные руки нервно теребили салфетку, а умные карие глаза внимательно разглядывали юношу. Тот терялся в догадках – что нужно от него этой женщине? Зачем она его пригласила? Словно прочитав его мысли, дама улыбнулась и предложила:

– Если не возражаете, о делах мы поговорим позже. А теперь прошу вас, окажите мне честь отужинать со мной.

Франсуа, у которого третий день маковой росинки во рту не было, с готовностью согласился и, наплевав на этикет, набросился на нежнейшую козлятину, запеченную в миндальном молоке. Затем последовало традиционное для дворянского стола «тяжелое» мясо – оленина с орехами и овощами. Следом подали груши, сыры, сладкие булочки с тмином и имбирем и, наконец, гипокрас – вино с медом и пряностями.

Через полчаса юноша удовлетворенно откинулся на спинку стула, с трудом переводя дыхание. Его визави задумчиво наблюдала за ним. Едва лишь закончился ужин, она встала и жестом пригласила Франсуа в соседнюю комнату.

– Вижу, сударь, – начала она, когда оба устроились на резных стульях, – вы гадаете, зачем я вас пригласила. Что ж, не буду ничего скрывать и объясню вам все как есть.

– Я весь внимание, мадам, – поклонился Франсуа.

– Мое имя – графиня де Шарёз. Много лет назад у меня был возлюбленный, не буду посвящать вас в детали. Суть в том, что вскоре мы расстались, и он уехал в Париж. Я же родила сына, которого назвала Жюль. Увы, прошлым летом он умер, оставив меня безутешной. Сейчас ему было бы тринадцать. А вам сколько?

– Четырнадцать, сударыня.

Она встала и, сдержанно жестикулируя, принялась ходить по комнате.

– Дело в том, что вы очень похожи на него. И, что еще важнее, на его отца, барона де Кердоне. К сожалению, мои дела в последние годы идут все хуже, и я остро нуждаюсь в средствах. Я надеюсь с вашей помощью получить их от барона.

– Каким же образом? – Франсуа пока не понимал задумки собеседницы.

– Мне нужно, чтобы вы представились его сыном. Я желаю получить содержание, и вы, конечно, внакладе не останетесь. Вас научат всему, что должен знать и уметь виконт де Шарёз. Когда вы будете готовы, мы отправимся к барону, и я вас представлю.

– А затем?

Графиня рассмеялась:

– Вы очень умны, молодой человек. Барон никогда не видел сына, вы на него похожи, нам несложно будет убедить его. Сложно предугадать, что будет дальше. Возможно, вам придется несколько дней пожить у барона, а может быть, мы уедем сразу. В любом случае через месяц-другой я вас отпущу. Вы будете здесь на полном обеспечении, по окончании нашего предприятия сможете забрать с собой одежду плюс десять ливров в придачу.

– А вдруг барон захочет меня видеть позже, когда я уже покину вас? Кого вы ему предъявите?

– О, об этом не беспокойтесь, как-нибудь выкручусь. В крайнем случае скажу, что вы уехали в Англию.

Франсуа задумался. Чтобы добраться до Монферрана и забрать Бланку, ему понадобятся деньги. Спешить ему некуда, а десять ливров – огромная сумма, и она стоит того, чтобы задержаться здесь.

– Я согласен, сударыня, – просто сказал он.

– Прекрасно! – обрадовалась графиня. – С завтрашнего дня начинаем обучение.

 

Следующие полтора месяца прошли в непрерывных занятиях. Франсуа учили этикету, манерам, великосветской речи, истории, верховой езде, которую он почти позабыл за последние годы, фехтованию и многому другому. Графиня называла его Жюлем, а слуги – виконтом де Шарёз, и Франсуа постепенно привык к новому имени и фамилии. Ему нравилось здесь, в нем зрела убежденность, что именно так он и должен жить – в богатом замке, окруженный богатыми, знатными, образованными людьми. И тем не менее Франсуа считал дни до того времени, когда сможет продолжить путешествие в Овернь.

Постепенно он стал осознавать происходящие с ним перемены: он ощущал уверенность, которой раньше не было, в его манерах и речи сквозило чувство собственного достоинства. Теперь никому бы и в голову не пришло, что он сын перчаточника. Он многое узнал, многому научился, многое понял. И наконец настал день, когда графиня сказала ему:

– Я считаю, Жюль, что вы готовы предстать перед своим отцом.

Он сдержанно поклонился:

– Как вам угодно, мадам. Когда же мы едем?

– Барон приедет сам. Он теперь живет неподалеку, и я известила его, что желаю с ним переговорить.

У Франсуа екнуло сердце. Удастся ли их авантюра?

 

Барон де Кердоне приехал через три дня. Это был высокий, статный, широкоплечий господин лет сорока, с черными, подернутыми сединой волосами, усами и небольшой бородкой. Прежде чем представить «сына», графиня уединилась с бароном в своей приемной. Франсуа слышал обрывки их разговора, сидя в смежной комнате.

– Вы уехали столь внезапно, – говорила графиня. – Что ж мне было делать?

Ответ барона Франсуа не расслышал.

– Мой супруг умер через месяц после вашего отъезда. Я осталась совсем одна с маленьким Жюлем на руках.

– И за тринадцать лет вы не нашли возможности известить меня, мадам? – насмешливо произнес де Кердоне.

– После вашего бегства, сударь, мне совсем не хотелось искать эту возможность.

– Что же изменилось теперь?

– Я нездорова, Мишель, – тихо сказала графиня. – Бог знает, сколько мне осталось. Я умру в покое, если буду знать, что наш сын находится под вашей опекой.

Она говорила столь проникновенно, что у Франсуа на мгновение защемило сердце: а ну как графиня и в самом деле при смерти? «Да нет, конечно. Сочиняет».

– Сударыня, я буду счастлив позаботиться о виконте де Шарёз, – произнес барон, сделав ударение на последнем слове. Судя по всему, он по-прежнему отказывался верить словам бывшей возлюбленной. – Почему, кстати, вы не вывели его в свет?

– Мы были вынуждены жить весьма уединенно: ведь считается, что он сын моего мужа. Но одного взгляда на него достаточно, чтобы понять, кто на самом деле его отец.

Голоса стали удаляться, и Франсуа понял, что собеседники отошли к окну. Теперь он слышал лишь тон разговора, но слов разобрать не мог. Было ясно, что барон по-прежнему упорствует и его собеседница начинает терять терпение. Раздался звонок колокольчика и чуть позже властный голос графини:

– Пригласите виконта.

 

Пятью минутами позже Франсуа предстал перед бароном. Вежливо поклонившись, юноша посмотрел на него и тут понял, что они действительно очень похожи. Де Кердоне тоже это заметил и не мог сдержать удивленного возгласа. По тому, как изменился его тон, Франсуа понял, что теперь барон склонен верить словам графини.

После первых приветствий де Кердоне принялся расспрашивать юношу о его жизни, вкусах, пристрастиях, взглядах. Франсуа, тщательно проинструктированный графиней, отвечал без запинки. К концу беседы барон окончательно уверился в том, что виконт де Шарёз – его сын, и вечером отбыл в крайней задумчивости.

 

Наутро графиня пригласила Франсуа к себе. Всегда сдержанная, сейчас она была крайне возбуждена.

– Дорогой Жюль! – объявила она, кивнув на бюро, на котором лежало вскрытое письмо. – Барон признает вас своим сыном, а мне назначает содержание в сумме… Впрочем, это не так важно. Главное, вы получите деньги и вскоре сможете вернуться к своим делам. Я прошу вас остаться на несколько дней, на случай, если барон захочет еще раз с вами повидаться. После этого вы свободны.

Она азартно щелкнула пальцами и добавила:

– Получилось!

 

Спустя неделю барон начал выплату содержания, а еще через несколько дней Франсуа покинул гостеприимный замок. Графиня предоставила ему свою карету, чтобы безопасно миновать лес, и самолично вышла его проводить.

– Мне будет не хватать вас, Жюль, – вздохнула она, обнимая юношу.

Он улыбнулся и, забыв на мгновение о приличиях, лукаво подмигнул ей:

– Кстати сказать, мадам, меня зовут Франсуа.

Графиня тихо рассмеялась.

* * *

И снова Франсуа шагал через поля, а в кошеле на его поясе звенели двести су. Вновь стали попадаться деревни, где он мог найти себе приют на ночь. Он шел уже неделю и однажды на исходе дня увидел вдали темную дымку – это были горы Канталь, за которыми начиналось графство Овернь. Обрадованный Франсуа прикинул, что завтра сможет дойти до границы графства. Солнце клонилось к закату, пришло время искать ночлег. Заметив добродушного старика, идущего с поля к ближайшей деревне, мальчик подошел к нему.

– Доброго дня, – с улыбкой сказал он.

Старик оглядел Франсуа с головы до ног и удовлетворенно кивнул:

– И тебе, сынок.

– Как называется эта деревня?

– Сен-Сейти. Я там живу. А ты куда идешь на ночь глядя?

– Да вот… к родственникам. Да только до темноты не успею.

– И то верно, – кивнул крестьянин. – Куда ж сейчас идти-то. Как зовут тебя, сынок?

– Франсуа, дедушка.

– Хорошее имя. А я папаша Этьен, все меня так кличут. Ты вот что, сынок, пойдем-ка со мной. У нас переночуешь, старуха у меня добрая, возражать не станет. А ты за это поможешь мне утречком изгородь поправить, а то совсем покосилась.

Тетушка Жанна и в самом деле не возражала. Она пригласила Франсуа и папашу Этьена к столу, заставленному нехитрой крестьянской едой. Все вместе с удовольствием ели печеную морковь и запивали ее молоком. Франсуа был в приподнятом настроении, предвкушая скорое завершение своего путешествия. Он оживленно болтал и охотно, хотя и не всегда правдиво, отвечал на вопросы хозяев.

– Ты из Лиможа, сынок? – спросил папаша Этьен.

– Ага. Но мои родители умерли.

– Ох, бедолага… И куда ж ты теперь направляешься?

– В Монферран, – пробормотал Франсуа с набитым ртом.

Супруги встревоженно переглянулись.

– В Овернь, значит, идешь? – продолжал допытываться старик.

– Да, у меня там сестра.

Повисло напряженное молчание. Франсуа насторожился:

– Что-то не так?

– О-ох, – вздохнула тетушка Жанна, – нехорошо там, дружок.

– Нехорошо?

Женщина замялась и взглянула на мужа, ища поддержки. Папаша Этьен откашлялся и осторожно заговорил:

– Видишь ли, сынок… Не хочу тебя пугать, но… старуха моя права, нехорошо там, опасно. Там одни горы, поросшие лесами, земля не очень плодородная, городов да деревень мало.

– И что там, разбойники? – нетерпеливо спросил Франсуа.

Помолчав, старик выпалил:

– Оборотни!

 

После ужина Франсуа и папаша Этьен сидели на лавке у дома, глядя на темнеющую вдали цепочку гор.

– Лет двести назад жил в тех краях один дворянин, – неторопливо рассказывал старик, – звали его шевалье де Шалон, и был он вассалом оверньского графа. Больше всего на свете шевалье любил охоту и свою красавицу-жену. Она была необыкновенно хороша, и муж души в ней не чаял. Охранял ее, как бесценную добычу, все боялся, чтоб она на кого другого не посмотрела. Граф Оверньский не раз просил его представить супругу, но наш шевалье все отказывался под разными благовидными предлогами. Ревновал он ее сильно, и казалось ему, будто она по ночам куда-то уходит. Много раз пытался он ее подстеречь, да все без толку. И вот как-то раз поехал де Шалон на охоту, а супружницу свою дома запер. Конь его захромал, пришлось шевалье нашему спешиться. Забрел в глухую чащу да и заблудился, поискал дорогу, помыкался – никак не может выбраться. А вокруг-то уже совсем темно. И вдруг слышит – из кустов рычание. Не успел он аркебузу свою вскинуть, как бросилась на него волчица. Повалила беднягу и ну его терзать, да все до горла пытается зубами дотянуться. Но наш шевалье не промах был, исхитрился он достать тесак свой охотничий, да как рубанул волчицу по передней лапе, так ее и отрубил целиком! Зверь взвыл да на трех лапах поковылял прочь, а наш охотник вскочил – и в другую сторону. Плутал он еще долго, насилу к утру нашел тропинку, которая его из леса-то и вывела. Пришел домой изорванный, окровавленный, без лошади. Ну, думает, сейчас слуги-то сбегутся ему помогать, глянул – а нет никого возле замка. И вроде как и внутри пусто. Вдруг слышит шум, галдеж, пошел на звуки – а слуги все толпятся у спальни хозяйки, жены его, значит. И знахарка из ближайшей деревни там же. Рассказали ему, что рано утром нашли госпожу у рва, который вокруг замка вырыт, когда мост пришли опускать. Лежала она бездыханная, а рука у нее отрублена словно бы тесаком. Перенесли ее в комнаты и на постель положили, да только она с каждым часом все слабела, слабела и к вечеру умерла. Шевалье-то наш в ужасе был, понял он, что жена-то его не к полюбовникам ходила, а оборотнем была да ночами в лесу-то и бегала. И с тех пор как она померла, волки вокруг того замка каждую ночь воют до самого рассвета.

На крыльцо вышла тетушка Жанна.

– Ну что ты, старик, городишь, – заворчала она, – совсем запугал мальчонку на ночь-то глядя, поди, и не заснет теперь.

Франсуа сидел ни жив ни мертв. Он, как и все, верил в оборотней, призраков и прочую нечисть. «Господи Боже, как же я туда пойду?» – в ужасе думал он.

* * *

Но отступать было поздно. Наутро Франсуа, как и обещал, помог папаше Этьену поправить изгородь и отправился в путь.

Дорога неуклонно шла в гору, и Франсуа порядком устал, карабкаясь по широкой тропе. Вот она, Овернь, поросшее лесом нагорье с торчащими тут и там короткими горными хребтами. Далеко внизу он заметил деревушку возле реки, протекающей в узкой долине. Что ж, он наконец добрался до цели: где-то в этой чужой, неприветливой горной стране живет его сестра. Окрыленный этой мыслью, мальчик поспешил вниз.

Франсуа теперь шел гораздо осторожнее, от поселения к поселению, стараясь, чтобы сумерки не застали его в пути. От разбойников можно спрятаться или убежать, а куда денешься от нечистой силы?

Если местные жители отказывали ему в ночлеге, Франсуа потихоньку устраивался в чьем-нибудь огороде. Его бросало в дрожь при мысли, что в любой момент на него может напасть оборотень. Когда же ему удавалось уговорить хозяев дать ему приют, он осторожно расспрашивал их о графине де Ла Тур и семействе Дюваль.

– Графинюшка-то? – сказала первая же спрошенная крестьянка. – Эва, миленький, вспомнил. Она уж лет пять как преставилась. Сейчас у нас другая хозяйка. У графинюшки-то сестрица младшая была, госпожа Мадлен, ее еще в восемнадцатом году замуж выдали за итальянца какого-то, то ли Медини, то ли Медичи. Она дочурку с того итальянца родила и вскоре померла, давно, еще до смерти графинюшки. Вот ее дочка, Катрин, и есть теперь наша хозяйка. Только она мала еще и живет не тут, а в Италии вроде бы…

Тень легла на сердце Франсуа.

– Отчего ж она… графиня то есть… умерла?

Женщина махнула рукой:

– Да кто ж разберет, хворей-то много разных тут у нас, от всего не убережешься, – неопределенно ответила она, пряча глаза.

Франсуа насторожился:

– Вы что-то знаете?

– Да много всяких слухов ходило, сынок. Кто говорил, что оборотень ее загрыз, от других слышала, будто сама она оборотнем была да как волка ее и убили… – Крестьянка перекрестилась: – Свят-свят, подальше нам бы от этого. Что ж, графинюшку теперь не воротишь, какая разница, отчего она преставилась. А вот про этих других, которых ты спрашивал, Дюмаль, или как их там, – врать не буду, не слыхала ничего.

 

Известие о смерти Анны глубоко ранило Франсуа. Он сам не хотел себе признаваться, что шел сюда не только для того, чтобы найти дочь, но и в надежде хоть одним глазком увидеть свою бывшую возлюбленную, такую непонятную и загадочную. Теперь же у него осталась здесь единственная цель – найти Бланку, и, значит, в Монферран ему идти не надо.

Франсуа переходил от деревни к деревне, расспрашивая о семействе Дюваль. Он побывал в поселениях Клеруа, Сен-Аман, Сель, Арме, Рошфор, Шердо и многих других, и в одной из деревень, Малдери, ему наконец-то повезло. Франсуа остановил высокую пожилую женщину, идущую с бадьей на ключ, и задал ей свой обычный вопрос.

– Дюваль, ты сказал? Мария и Жером? А как же, знаю! В соседнем селе они живут, в Романьяке.

– А дочка у них есть, Бланка? – уточнил обрадованный мальчик.

– Это приживалка которая? Есть, а как же. И сынок тоже есть.

– Как вы ее назвали?

Женщина замялась.

– Ну не родная она им, подкидыш, – объяснила она. – В общем, иди сейчас во-он через тот перелесок, за ним село-то и есть. Как войдешь в него, поверни налево и сразу дом увидишь за зеленым забором. Он там один такой, не ошибешься.

Романьяк оказался небольшим поселением, и вскоре Франсуа уже подходил к темно-зеленой изгороди, позади которой возвышался деревянный дом. В садике на корточках сидела девочка лет десяти, тоненькая, хрупкая, золотоволосая, и полола морковь. Едва увидев ее, мальчишка понял – она. Девочка неуловимо сочетала в себе черты Анны де Ла Тур и Рене Леграна. Сердце Франсуа радостно забилось: вот он, родной человечек, его дочь! Он повис на заборе и тихонько свистнул. Девочка обернулась.

– Привет, – весело сказал Франсуа, – ты Бланка?

Та кивнула:

– Ну да, а ты кто? Я тебя тут не видала.

– Пойдем прогуляемся, поговорим.

Девочка с сомнением взглянула на грядку.

– Я не могу, – шепотом ответила она. – Если мать увидит, что я ушла – мне влетит.

– Да помогу я потом с морковкой, пошли. Я тебе тако-ое расскажу.

Немного поколебавшись, Бланка вскочила, отряхнула платье и побежала к калитке.

* * *

Франсуа не мог наглядеться на нее. Он смотрел на ее точеное личико, тонкий нос, миндалевидные глаза, и ему казалось, что вернулось прошлое. Конечно, он любил Женевьеву, но и к Анне испытывал самые теплые чувства. И вот теперь ее дочь, так похожая на матушку, стояла перед ним, вопрошающе глядя снизу вверх. А он, ее отец, пребывал в теле мальчишки и не мог сказать ей, кто он на самом деле!

Бланка послушно шла прочь от деревни за незнакомым мальчишкой. По своей детской доверчивости она даже не задумалась, кто он и зачем ее позвал. Вероятно, ему нужна какая-то помощь, иначе зачем она, Бланка, понадобилась? Девочка привыкла, что всякий раз, когда отец или мать звали ее, то обязательно поручали какое-нибудь дело. И таких дел было очень много: она мела пол, мыла в большой кадушке глиняную посуду, полола огород, сидела с маленьким братишкой, в общем, была второй хозяйкой в доме. Сколько Бланка себя помнила, она никогда не ощущала тепла матери. Девочка знала, что чете Дюваль она не родная, и привыкла думать, что любви она не заслуживает. И в самом деле, чего хорошего может ожидать непонятно откуда взявшийся подкидыш? Бланке уже исполнилось одиннадцать лет, и за всю жизнь приемная мать ни разу не приласкала ее, не сказала ни одного теплого слова. В отличие от нее папаша Жером относился к малышке по-доброму, но был он слабоволен, полностью находился под каблуком жены и ничем не мог помочь приемной дочери.

Вся жизнь Бланки состояла из понуканий и попреков. Мать не жалела для нее грубых слов. Если девочка не справлялась с работой по дому и в саду, Мария не брезговала плеткой или просто первой попавшейся под руку палкой. Бланке стало совсем тяжело, когда у четы Дюваль родился сын. И если раньше мать бывала к малышке хотя бы терпима, то после рождения сына на долю девочки остались лишь брань да побои. Иногда папаша Жером садился рядом с Бланкой и, гладя ее по голове, приговаривал:

– Ничего, дочка, ничего, потерпи. Никогда не знаешь, как жизнь повернется, может, и тебе улыбнется когда-нибудь счастье.

 

Все это Бланка рассказывала еще недавно незнакомому мальчишке, сидя рядом с ним на траве в перелеске за деревней. Слушая ее, Франсуа мрачнел с каждой минутой. Кулаки его сжимались сами собой. Ведь Анна наверняка отвалила этим мерзавцам кругленькую сумму за воспитание девочки, а они… Он заберет у них Бланку, не хватало еще, чтобы его дочь жила с этими извергами!

– Слушай, – осторожно спросил он, – а ты не пробовала сбежать?

Девочка невесело ухмыльнулась. Ох, как хорошо знал он эту усмешку!

– Куда же я пойду? У меня никого нет, кроме них.

Франсуа решил забросить пробный камень:

– А кто твои настоящие родители?

– Они вроде умерли, – пожала она плечами. – И теперь уже никто не помнит, кто они были.

Глубоко вздохнув, Франсуа ответил:

– Я помню… вернее, знаю.

Девочка радостно посмотрела на него, ресницы затрепетали, во взгляде мелькнула надежда. Ему стало стыдно и горько.

– Видишь ли… Мой отец умер несколько лет назад. Мы жили в Париже. Перед смертью он рассказал мне, что в девятнадцатом году графиня Анна де Ла Тур родила от него дочь Бланку, которую отдали на воспитание крестьянам по фамилии Дюваль. Отец просил разыскать тебя, и я ему это обещал.

Серые глаза недоверчиво смотрели на него:

– Твой отец – Стюарт Олбани?

Как и все местные жители, девочка отлично знала имена и историю графов Оверни.

– Нет, он обычный горожанин, ремесленник. Они с твоей матерью встретились случайно и полюбили друг друга. В общем… я твой брат.

Некоторое время Бланке понадобилось, чтобы все осознать и прийти в себя.

– Значит, моя мама умерла? И папа тоже? Я твоя сестра? Я дочь Анны де Ла Тур? Получается, я графиня по крови?

Франсуа терпеливо кивал, ожидая, пока она во всем разберется.

– Надо же… – прошептала девочка и задумалась.

Наступило молчание.

– Почему мама отказалась от меня? – наконец спросила она.

– Ты незаконнорожденная, – с горечью ответил Франсуа, – и твоя мать не могла никому рассказать о тебе, иначе… сама понимаешь. Но я уверен, что она все равно тебя любила и следила за твоей судьбой.

– Да, так оно и было, – кивнула Бланка. – Однажды, когда я была совсем маленькой, пришел какой-то человек и повел меня гулять в лес. Там стояла карета, а в ней сидела дама, она плакала и обнимала меня, а потом надарила мне кучу подарков. Значит, это и была моя настоящая мама?

Франсуа кивнул. Похоже, Анна действительно не забыла о своей дочери.

Помедлив немного, Бланка достала из маленького мешочка на поясе перстень.

– Смотри. Мне подарила его та самая дама.

Внимательно посмотрев на кольцо, Франсуа кивнул:

– Да, точно. Вот здесь, видишь? Это фамильный герб графов де Овернь. Этот перстень поможет тебе доказать свое происхождение.

Бланка постепенно осознавала то, что рассказал ей брат.

– Получается, это я, а не дочь госпожи Мадлен, должна была стать владелицей этой земли… Мне могла бы принадлежать вся Овернь и наша деревушка Романьяк, а вместо этого я полю морковку на огороде… Ой! – Она вдруг вскочила: – Ведь я же не закончила дела, которые мать мне поручила. Она изобьет меня! Мне пора идти.

Франсуа схватил ее за локоть:

– Погоди. Да подожди ты! Давай убежим. Забудь про Дювалей, забудь про Романьяк и всю прежнюю жизнь. Я твой брат, твой единственный родной человек, и ты должна идти со мной.

Бланка замялась. Что, если и в самом деле сбежать? Разве может быть что-то хуже постоянных побоев и брани мамаши Дюваль?

– Давай же, решайся. Мы уйдем прямо сейчас, и никто нас не найдет, – торопил Франсуа.

Она задумалась, потом протянула ему перстень с гербом Ла Туров:

– Возьми. Пусть он хранится у тебя.

Франсуа засмеялся:

– А ты уверена, что я с ним не сбегу?

Девочка посмотрела на него с удивлением:

– Ты же мой брат, и теперь мы будем вместе.

– Так ты согласна сбежать со мной?

Она кивнула:

– Да. Бежим.

Мальчишка облегченно вздохнул и крепко взял сестру за руку. «Вся в мать, прирожденная авантюристка», – мелькнуло у него в голове.

Держась в стороне от дороги, они зашагали прочь от деревни.

* * *

Мамаша Дюваль ломала голову, пытаясь догадаться, кто настоящая мать Бланки. В те времена часты были случаи, когда богатые дамы втайне рожали детей и отдавали их на воспитание в крестьянские семьи, поэтому Мария понимала, что девочка знатного происхождения. Дюваль, по природе завистливая и брюзгливая, недолюбливала дворян. «Мерзавцы распущенные, Бога не боятся, – с ненавистью думала она, – деньгами все грехи прикрывают». Ах, как бы ей хотелось быть изящной, красивой, богатой и делать что вздумается, но, увы, ее жизнь была совсем другой. Каждый день она вставала ни свет ни заря, до вечера работая в доме и в саду. Была она кряжистой и ширококостной, руки ее огрубели от изнурительного труда.

Бланку, как отпрыска знатного рода, она недолюбливала, но старалась поначалу это скрывать. «Деньги платят, и хорошо». Ксавье исправно приезжал в течение пяти лет, но однажды объявил, что родителей девочки больше нет в живых и платить за нее теперь некому. И тогда Дюваль дала волю своей ненависти, отыгрываясь на малышке.

Когда в день побега Бланки мать не нашла ее на огороде, она со злостью подумала, что та ушла гулять. «Ох, и задам же я этой негодяйке!» Но когда девочка не вернулась к ночи, в душе Марии забрезжила надежда, что та сбежала. Это было бы замечательно, одним ртом меньше, к тому же не придется каждый день смотреть на ее бледную физиономию и прикидывать, где бы взять приданое, когда придет время выдавать ее замуж. «Неблагодарная», – подумала мамаша Дюваль и спокойно уснула.

* * *

Но Франсуа этого не знал, и его очень беспокоило, что за ними могут снарядить погоню. Поэтому в ближайшей деревне он купил холщовую рубаху, штаны и шляпу и велел Бланке переодеться. В новой одежде, со спрятанными под шляпу волосами она выглядела совсем как мальчишка.

– Будешь моим младшим братом, – сказал Франсуа, оглядывая ее, – тебя будут звать… ну, к примеру, Бернар.

– Хорошо, – улыбнулась Бланка.

Ей очень нравилось, как началась ее новая жизнь, она предвкушала приключения и с гордостью смотрела на Франсуа. Как хорошо, что у нее такой замечательный брат!

Они шли только днем, стараясь к закату дойти до очередной деревни: ночевать в лесу рядом с оборотнями ни один из них не хотел.

Наблюдая за Бланкой, Франсуа все больше привязывался к ней. Потеряв дочь и сына, он нашел утешение в этой хрупкой сероглазой девочке.

 

На третий день путешествия, когда они шагали по широкой лесной тропе, на них с криком и гиканьем налетела шайка разбойников. Франсуа инстинктивно заслонил собой Бланку. Головорезы окружили детей и, ухмыляясь, разглядывали их.

Высокий худой мужчина, одетый немного лучше остальных, выступил вперед.

– Хо-хо, какие детишки, – глумливо пробасил он, – и куда же мы идем совсем одни?

Франсуа отчетливо понимал, что сейчас от его поведения зависит жизнь дочери. Он бесстрашно взглянул в глаза главарю и ответил:

– Мы с братом сбежали из дома.

– Что ж так-то? Родители не угодили?

– Наши родители умерли. Нас взяла на воспитание злобная тетка, она била нас и тиранила, вот мы и решились на побег.

Главарь усмехнулся:

– И куда же вы теперь?

– Пока не знаем, – пожав плечами, ответил Франсуа. – Мы хотим уйти из Оверни, а там видно будет.

– Мы тоже уходим отсюда, не хватало еще с оборотнем тут встретиться. Направляемся в Дофине. Так что вместе пойдем, помогать нам будете.

Это был приказ. Главарь повернулся к ним спиной и бросил своим товарищам:

– Обыскать!

К ним приблизился высоченный рыжий парень с пакостной ухмылкой на физиономии и сорвал мешок с плеча Франсуа. Детину звали Оливье Жиро, он был братом главаря разбойников и его правой рукой. Вытряхнув содержимое прямо на землю, он жадно схватил перстень.

– Ого! – воскликнул детина и засунул драгоценность в свой кошель.

Брат с сестрой горестно переглянулись. Глядя на них, Жиро мысленно облизнулся: «Какие миленькие ребятки, особенно вон тот, что помладше. Я легко с ним справлюсь».

 

Пришлось Франсуа и Бланке остаться с разбойниками. Им вменили в обязанность собирать хворост на привалах и помогать готовить еду.

Днем они шли к границе Оверни и Дофине, а на ночь обустраивали лагерь. Обязательно выставляли часовых, вооруженных луками и стрелами со специальными наконечниками. Не раз слышали они по ночам громкий вой, но близко к лагерю звери не подходили.

За те две недели, что Франсуа и Бланка провели с разбойниками, они стали свидетелями нескольких ограблений. Дозорные сообщали шайке, что по тропе едет карета или всадник, и разбойники, преградив дорогу поваленными деревьями, хворостом и ветками, устраивали засаду.

Жертвы обычно не сопротивлялись, покорно давая себя обобрать. Лишь один всадник в легкой броне мужественно попытался вступить в борьбу, но тут же был убит метким выстрелом из лука. Франсуа и Бланка видели это, сидя в кустах, и девочка еще долго не могла прийти в себя после свершившегося на ее глазах убийства.

 

– И-и… М-м-м…

Франсуа проснулся от резкого толчка – совсем рядом происходила какая-то возня, слышались придушенные стоны. Он пригляделся: Оливье Жиро навалился всем телом на Бланку, в одной руке он держал нож, другой зажимал девочке рот. Франсуа вскочил и вцепился негодяю в волосы, пытаясь оттащить его от Бланки. Кричать он боялся: неизвестно, что предпримут разбойники, если проснутся. «А вдруг они тоже полезут к ней?» Сжав зубы, Франсуа изо всех сил тянул голову противника вверх. Жиро попытался отмахнуться от юноши ножом, но тот увернулся, и детина, отбросив нож, с силой оттолкнул Леграна. Другой рукой он по-прежнему зажимал рот девочки. Франсуа отлетел в сторону, ударился о ствол дерева и отключился. Оливье, поняв, что путь свободен, вновь набросился на Бланку. Она пищала и извивалась, но что могла сделать одиннадцатилетняя девочка против здоровенного мужика?

Но Жиро, увлекшись, пропустил момент, когда Франсуа очнулся. Он тихонько подполз к негодяю, схватил брошенный им нож и с неведомо откуда взявшейся силой воткнул его в бок противника. Фонтаном брызнула кровь, Жиро издал глухой, булькающий звук и обмяк. Бланка, зажимая рот, чтобы не закричать от ужаса, выбралась из-под него и кинулась к Франсуа. Тот прижал ее к себе, пытаясь хоть немного успокоить, затем отстранился и прошептал ей в ухо:

– Надо бежать.

Бланка, все еще сжимая рот рукой, кивнула, но было видно, что она колеблется. Вдруг она подскочила к Жиро, мгновенно залезла в его кошель, вытащила свой перстень и метнулась к Франсуа. Он схватил ее за руку, и они бросились бежать.

Они бежали, спотыкаясь и падая, пока Бланка не начала задыхаться. Тогда брат с сестрой забились в какой-то овраг и принялись шепотом совещаться.

– Возвращаться туда никак нельзя, – все еще тяжело дыша, сказал Франсуа. – Жиро наверняка сдох, и нам за него голову оторвут.

И тут он с удивлением заметил, что до сих пор сжимает в руке злосчастный нож. Он хотел его выбросить, но Бланка возразила:

– Положи его в мешок, это ж единственная наша защита.

– Да, верно. – Франсуа тихо рассмеялся. – Надо же, какая ты умница, даже в такой ситуации соображаешь.

Бланка покраснела от удовольствия:

– Спасибо. Но что мы теперь будем делать?

– Пойдем, как и собирались, в Дофине. До него совсем немного осталось, день пути, не больше.

– Вдвоем?

– Конечно. Ничего, сестренка, не трусь, как-нибудь доберемся.

Девочка доверчиво кивнула.

– Посидим здесь до утра, так безопаснее, – продолжал Франсуа. – А с восходом потопаем на восток. Ты поспи пока. И ничего не бойся, я тебя никому в обиду не дам.

 

Едва забрезжил рассвет, Франсуа растолкал Бланку, и они отправились в сторону Дофине. В лесу было сумрачно, и шли они осторожно, внимательно глядя по сторонам.

Очень скоро оба почувствовали, что голодны. Франсуа встревожился: ему не впервой, он потерпит, но каково будет сестре сутки не есть?

– Давай поищем поляну, – предложил он. – Если повезет, сможем найти ягоды.

– Ерунда, – махнула рукой Бланка. – Лес полон сладких корешков. Смотри, вот это лапчатка, а там – пастернак. У него довольно вкусные клубни.

– Откуда ты все это знаешь?

– Я ж деревенская, – простодушно ответила девочка. – У нас это каждому известно. Дай-ка ножик.

Она присела перед небольшим кустиком с бледно-желтыми цветами и принялась ножом выкапывать его из земли. Брат стоял рядом и удивленно наблюдал за ней.

Вдруг серая туша мелькнула в воздухе и огромный волк приземлился на плечи Франсуа, мигом повалив его на траву. Бланка с криком вскочила и с ужасом смотрела, как острозубая пасть тянется к его горлу.

Франсуа лихорадочно отбивался, пытаясь вспомнить слова спасительного заклинания. Переселиться в волка и убежать! Но тогда зверь в обличье человека останется здесь, с Бланкой. Нет, нельзя! Он захрипел, пытаясь руками отвести голову волка подальше от своей шеи.

И тут Бланка подскочила к ним и с диким воплем вонзила нож в спину волка, и еще раз, и еще! Зверь завыл и ослабил хватку, а девочка, потеряв голову, била и била его ножом, и вот уже волк, последний раз взвизгнув, упал на бок. Франсуа, весь в крови, с трудом поднялся и принялся оттаскивать сестру от несчастного животного:

– Остановись, перестань. Да остановись же!

Бланка замерла, нож выпал из ее рук, слезы хлынули из глаз, она прижалась к Франсуа и зарыдала. Он взял ее на руки и быстро пошел прочь, опасаясь, что на запах крови сбегутся другие хищники.

Девочка понемногу приходила в себя и уже могла говорить:

– Очень больно? Ты весь в крови.

– Чепуха, только плечи побаливают. Это кровь волка.

– Я так испугалась!

– Еще бы. Но ты героическая девчонка, – он прижал ее к себе, – ты меня спасла.

Он смотрел на сестру и изумлялся: такая малышка, а сколько мужества и силы духа!

– Я просто очень испугалась, – повторила она. – Отпусти меня, я вполне могу идти сама.

Франсуа поставил ее на землю и засмеялся:

– Да уж, ты его с перепугу в решето превратила. Била и била, пока я тебя не оттащил.

Бланка с удивлением посмотрела на него:

– Я просто пыталась попасть в сердце. Разве ты не знаешь, что оборотня по-другому убить нельзя?

 

Им повезло – через несколько часов они вышли к реке и смогли искупаться и выстирать от грязи и крови свою одежду. Франсуа отыскал несколько листов подорожника и, разжевав, привязал их к ранам на плечах.

К вечеру они, к бурной радости обоих, вышли из леса. Переночевав в поле, брат с сестрой к полудню уже подходили к небольшому городку Конфолан в графстве Дофине.

 

Первым делом Франсуа и Бланка направились к ближайшему постоялому двору, где впервые за несколько недель смогли по-настоящему помыться. Затем они зашли к цирюльнику, который остриг волосы Бланки, и теперь ее невозможно было отличить от мальчика.

Вечером брат с сестрой устроили военный совет.

– Слушай, Бланка, мы должны подумать, куда нам идти, – начал Франсуа. – Мы не можем скитаться вечно, нам нужно что-то решить. Скоро осень, и странствовать будет невозможно.

– Знаешь, – задумчиво проговорила девочка, – я все чаще думаю о Катрин.

Франсуа в недоумении уставился на нее.

– Не понимаешь? – улыбнулась Бланка. – Я дочь графини де Ла Тур, а значит, племянница ее сестры Мадлен и кузина Катрин де Медичи. После смерти моей матери она стала владелицей Оверни, но живет она во Флоренции, ведь ее отец – тамошний герцог. Возможно, она могла бы нас приютить…

– А знаешь, это неплохая мысль, – оживился Франсуа. – Мы покажем твое кольцо, и она поймет, что ты ее кузина. Конечно, есть шанс, что она нам не поверит, но попробовать можно. В конце концов, мы ничего не теряем.

Утром следующего дня они отправились на восток, в сторону Италии.

* * *

Женевьева наотрез отказалась переезжать к Филиппу.

– Я верю, когда-нибудь Франсуа вернется. Если в нашем доме будут жить чужие люди, как он меня найдет? – объясняла она свое решение.

Ему пришлось согласиться, и он переехал в дом, когда-то принадлежавший другу его юности Рене Леграну. Как затейливо вьется веревочка жизни!

Несколько месяцев спустя Филипп получил возможность убедиться, что чуткое материнское сердце не обмануло Женевьеву. Как-то вечером в дверь постучал высокий юноша, назвавшийся Патриком Кето. Он рассказал взволнованной матери, что не только видел Франсуа, но и провел с ним вместе несколько недель.

– Мы расстались в Лиможе, мадам, – сказал Патрик сидевшей напротив Женевьеве, – наш цирк повернул на запад, в Ангулем, а ваш сын пошел дальше на юг.

– А не знаете ли вы, сударь, – осторожно спросила мать, – куда он направлялся?

Юноша сокрушенно покачал головой:

– Нет, мадам. Насколько я понял, у него не было определенной цели. Мы встретились в Орлеане, Франсуа присоединился к шапито и научился ходить по канату, у нас даже был неплохой совместный номер.

– Ну надо же! – всплеснула руками Женевьева.

– А когда мы расставались в Лиможе, он попросил меня при случае зайти к вам, мадам, и передать, что у него все в порядке. Франсуа сказал, что хочет, как он выразился, пробиться. И когда ему это удастся, он, без сомнения, вас навестит.

Женевьева не могла сдержать слезы. Ее дорогой мальчик, ее Франсуа жив и здоров. Какая радость! Счастливыми глазами смотрела она на Филиппа. Тот, в свою очередь, задал гостю тревоживший его вопрос:

– А не говорил ли мальчик, почему он ушел из дома?

Патрик снова покачал головой. Он прекрасно знал причину побега, но помнил обещание, данное Франсуа.

– Он говорил, что давно хотел посмотреть мир, больше ничего.

Филипп и Женевьева вздохнули с облегчением. Значит, это не их вина. Какое облегчение!

* * *

Через две недели после побега от разбойников Бланка и Франсуа пересекли реку Родан и вскоре подошли к горному массиву, именуемому местными жителями Альпы Дофине. Им предстояло перейти через горы. Франсуа хорошо помнил эти места: здесь когда-то пролегал путь французской армии на Милан.

По мере подъема становилось все холоднее. На деньги, полученные Франсуа от графини де Шарёз (по счастью, разбойники их не нашли, поскольку он держал их не в мешке, а в кошеле под рубахой), брат с сестрой купили одеяла и теплую одежду, но и она не спасала от пронизывающих ветров, гулявших по ущельям Альп. Последняя деревушка в предгорьях осталась за спиной, и теперь перед ними была лишь узкая тропа, поросшие лесом склоны да заснеженные вершины. Восхождение давалось обоим нелегко, особенно тяжело было Бланке. Девочка мужественно переносила и холод, и трудности подъема, но Франсуа видел, как сложно ей приходится.

Брат с сестрой упорно карабкались вверх, двигаясь к перевалу. Они шли узкой тропой вдоль глубоких ущелий, и Франсуа непрерывно твердил:

– Бланка, не смотри вниз, не смотри!

Девочка старалась выполнять его указания, но один раз все же не утерпела и заглянула в пропасть. Голова у нее закружилась, она пошатнулась и стала падать. Франсуа, рванувшись к Бланке, чудом успел поймать ее на краю ущелья. Он оттащил ее к скале, подальше от гибельной пропасти, и они еще долго сидели, прижавшись друг к другу и тяжело дыша. Франсуа с содроганием думал, что, опоздай он на секунду – и девочки уже не было бы в живых.

Пять дней изнурительной дороги понадобилось им, чтобы достичь перевала. Там они были вынуждены остановиться: у Бланки началась лихорадка. Франсуа построил шалаш, обтянул его купленным в деревне одеялом, вторым же укрыл Бланку. Затем он отправился на поиски нужных для лечения девочки трав, мысленно благодаря Бога, что прошел обучение в госпитале при соборе Святого Мартина. Собрав все необходимое, Франсуа сварил снадобье на разведенном перед шалашом костре и поил им Бланку несколько дней подряд. Он отчаянно сокрушался, что у них нет с собой бургундского, которым он смог бы растереть девочку. Впрочем, по всему было видно, что жизни Бланки ничего не угрожает. Тремя днями позже она уже сидела в своей импровизированной постели, пила лечебный отвар и заедала его сухари- ками.

– Поверь, я уже совсем здорова. Мы можем идти хоть сейчас, – храбрилась она.

– Еще денек отлежись, – покачал головой брат. – Путь вниз не проще, чем вверх. Так что подкопи силенок.

Франсуа смотрел на нее, и невероятная, невиданная доселе нежность поднималась в его душе. Бланка была такая маленькая, хрупкая и в то же время такая храбрая! Она его дочь, его сестра, его всё!

 

Ночью выпал первый снег, и Франсуа не на шутку встревожился. Однако его опасения оказались напрасными, к следующему вечеру все растаяло, и день спустя брат с сестрой покинули спасительный шалаш. Бланка достаточно окрепла, чтобы продолжать путешествие. Спуск занял меньше времени, чем подъем, и тремя днями позже они достигли долины, раскинувшейся у южного подножия Альп. Какой же гостеприимной показалась им эта поросшая высокой травой долина! Три дня назад они тряслись от холода, а здесь, несмотря на приближающуюся зиму, было тепло и уютно.

Они тут же принялись искать дом, где можно было бы остановиться на несколько дней, чтобы отдохнуть. Поиски оказались недолгими, в первой же деревне путешественники нашли приют в доме Марии и Пьетро Гуардини, милых и болтливых старичков.

От них Франсуа узнал, что находятся они на территории Савойского герцогства, в провинции Пьемонт. Говорили хозяева дома, как и все местные жители, на необыкновенном языке, который сами они называли «пьемонтезе». И Бланка, и Франсуа немного понимали этот язык, поскольку он был причудливой смесью итальянского и французского.

Савойя, Пьемонт, XVI век

Для Марии Гуардини появление «мальчишек» стало настоящим подарком судьбы. Двое ее сыновей погибли на войне, а дочка умерла при родах. И теперь старушка нарадоваться не могла, глядя на нежданных гостей.

– Как же вы смогли перейти через горы, голубочки мои? – причитала она, подкладывая им в тарелки кашу.

– Мы шли через самый безопасный перевал, – жуя, ответил Франсуа.

– Оставайтесь с нами, нам со стариком такая радость будет. Свои-то детки у нас давно померли.

Старик Пьетро кивнул:

– И то верно, куда ж вы пойдете-то? Два мальчика, совсем одни.

– Нам очень надо во Флоренцию, – покачал головой Франсуа, – у нас там сестра.

– Что вы говорите? – всплеснула руками Мария. – Вы и в самом деле собираетесь во Флоренцию?

Дети недоуменно переглянулись.

– А почему бы и нет? – осторожно спросила Бланка.

– Милые мои, так ведь там сейчас такое творится! У нас там родня неподалеку, поэтому мы все знаем.

Франсуа не выдержал:

– Да что произошло-то?

– Чума там, и осада была, и правительницу ихнюю, Катерину Урбинскую, взаперти держали, и война еще, – затараторила старушка.

– Погоди, так они ничего не поймут, – вмешался Пьетро, – сейчас объясню все по порядку.

Он погладил седую бороду и, глядя в окно, начал свой рассказ:

– Сеньор Лоренцо де Медичи, герцог Урбинский, женился лет пятнадцать назад на одной знатной сеньоре. У них родилась дочь Катерина, она и сейчас жива. И герцог, и герцогиня умерли сразу после рождения малышки, а ее воспитала тетка, сеньора Клариче Строцци. И жили они спокойно, пока клан Медичи не был свергнут три года назад. Бедняжку Катерину взяли в заложницы, а ведь она совсем маленькая, ей тогда восемь годков всего было. И вот с тех пор жила она взаперти, бедняжка.

– Так, значит, она в плену? – расстроилась Бланка.

– Погоди, мальчишечка, не перебивай, – строго сказал Пьетро, который явно получал большое удовольствие от роли рассказчика. – А надо вам сказать, что герцог Урбинский приходился племянником тогдашнему папе, Льву Десятому, и нынешнему, Клименту Седьмому. И вот его святейшество сеньор Климент задумал девочку выручить. Сами понимаете, в неволе что угодно с ней может случиться, а она ему родня. Вот папа и договорился с одним иноземцем, Карлом, который из Габсбургов, и признал его каким-то там амператором, а взамен тот прислал войско, которое взяло Флоренцию в осаду. Да-а… И надобно сказать, что это еще год назад было. И почти весь этот год город продержался в осаде, да только там чума началась, да и голодно стало. В общем, этим летом пришлось Флоренции сдаться, и вернулась она под власть Медичи. А голубку Катерину выпустили и тут же отправили в Рим, к его святейшеству папе. Ну и сейчас она живет у него, и, поговаривают, он срочно ей мужа ищет. Вот такая история. Так что во Флоренцию вам идти покуда нельзя, там до сих пор войско стоит, да и чума еще не минула.

 

Ночью Франсуа растолкал сладко спящую Бланку.

– Ну, что делать будем? – зашептал он. – Во Флоренцию идти теперь смысла нет, раз уж Катрин оттуда увезли.

– Ага, – кивнула девочка. – Но знаешь, я и правда устала после этих ужасных гор. Может, Мария и Пьетро согласятся нас на зиму приютить? Поживем пока здесь и за это время решим, куда потом податься.

– Хорошо.

Утром они поговорили со стариками, те безмерно обрадовались и, конечно, разрешили детям у них перезимовать. Франсуа и Бланка остались в Пьемонте до весны. Они помогали супругам Гуардини по хозяйству, убирали дом, ухаживали за садом, в общем, делали все, чтобы не быть им в тягость. Те нарадоваться не могли на своих «внучат», как они теперь называли брата с сестрой. Впрочем, старикам по-прежнему было невдомек, что Бланка вовсе не мальчик, и уж тем более дети не стали им рассказывать, что она кузина знаменитой Екатерины де Медичи, герцогини Урбинской.

* * *

Франсуа и Бланка перезнакомились со всеми жителями деревни и часто заходили поболтать то к одному, то к другому. За зиму брат с сестрой освоили и пьемонтезе, и итальянский, поэтому проблем с общением не имели. Любимым их занятием были посиделки за ужином у кого-нибудь из соседей. Ужинали обычно на закате, а после ужина сразу ложились. С приходом вечера вся деревня погружалась во тьму, и мало кто рисковал выглянуть на улицу после наступления темноты.

Бланку эта размеренная, спокойная жизнь без побоев и попреков приводила в восторг. Она с сожалением думала, как была бы счастлива, если б ее приемные родители были такими же добрыми и сердечными людьми, как Мария и Пьетро. Ну почему графиня не отдала ее чете Гуардини!

Франсуа же напряженно обдумывал, как устроить дальнейшую жизнь. Он понимал, что они с Бланкой не могут постоянно скитаться и проситься на постой к добросердечным крестьянам. Нужно найти дело, чтобы прокормить себя и сестру. Кроме того, он до сих пор не мог забыть, что когда-то его отец стал членом Городского совета Парижа и мог бы купить дворянскую должность, если б не помешала нелепая смерть. Родившаяся тогда надежда стать знатным человеком никуда не делась, просто притаилась на время, до случая. И теперь Франсуа мучительно думал, куда применить свои силы и способности, чтобы не только денег заработать, но и положение приобрести.

 

Однажды в декабре в дом супругов Гуардини ворвался Жильбер Марсо, мальчишка с соседней улицы.

– Франко, Бернар, вы слыхали? – с ходу прокричал он.

Мария, которая как раз усадила всех обедать и раскладывала по плошкам вареную репу, с упреком взглянула на парнишку:

– Джилли, милый, ну что ж ты так кричишь? Вон деда моего напугал до полусмерти.

Мальчик покаянно вздохнул и пристроился за столом. Мария подала ему плошку. Он дождался, пока женщина раздала горячие, дымящиеся корнеплоды, схватил один и тут же выронил.

– Ух, горячая какая! – воскликнул он, дуя на пальцы.

Франсуа пнул приятеля под столом ногой:

– Ну говори же, чего орал-то?

Жильбер на секунду растерялся, но тут же вспомнил о цели своего прихода:

– А, ну как же! К Умберто Лацци брат приехал! Вся деревня уже там.

Мария всплеснула руками:

– Господи боже, Роберто нашелся? Он же еще мальчишкой сбежал! Это сколько ж годков-то прошло? А мы ведь все думали, что помер он давно.

– Да уж, – кивнул Пьетро, – неожиданная радость для Умберто. Жаль, матушка их не дожила.

 

После обеда Франсуа, Жильбер и Бланка побежали к дому дядюшки Лацци. Там уже собралась половина жителей деревни. Ребята протиснулись поближе к столу, за которым сидели хозяин, Умберто Лацци, и поразительно похожий на него незнакомец. Он был невысок, но широкоплеч и мускулист, поверх полотняной рубахи была надета необычного вида куртка из шкуры. Смуглое улыбчивое лицо заросло бородой и было испещрено морщинами, глаза хитро блестели из-под шапки взлохмаченных волос. Через правую щеку проходил белый рубец, на который отбрасывала блик болтающаяся на мочке уха серьга.

Франсуа и Бланка, как и все остальные, в изумлении таращились на диковинного незнакомца. Никто из них раньше не видел ничего подобного. Роберто же словно не замечал удивленных взглядов, весело и спокойно рассказывая окружающим свою историю. Неторопливо и с юмором поведал он, как мальчишкой сбежал из дома, как в Генуе поступил юнгой на торговое судно, направлявшееся в Марсель, и как с годами дослужился до боцмана. Роберто Лацци рассказывал о жизни на корабле, об иностранных портах, о штормах и пиратах, о купцах и кладах. Волшебной музыкой для слушавших его мальчишек звучали загадочные слова: штурвал, стеньга, дрейф, кубрик…

 

Для Франсуа все было решено. Слушая рассказ боцмана, он отчетливо понял, что хочет связать свою жизнь с морем. Служить матросом на корабле, скользящем по блестящей на солнце глади воды, – что может быть прекраснее? Он будет стараться изо всех сил и вскоре, конечно, станет незаменимым человеком на судне. Возможно, он даже сможет дослужиться до капитана. Да, нет сомнений, он должен стать моряком.

Тем же вечером Франсуа затащил Бланку в сарай, в котором Гуардини хранили разные хозяйственные мелочи.

– Слушай, сестра, – возбужденно зашептал он, – мы должны пойти в Геную.

– Зачем? – не поняла та.

– Мы устроимся там на какой-нибудь корабль и станем моряками!

Брови девочки недоуменно поползли вверх.

– Но ведь… Или ты хочешь, чтоб я опять притворялась мальчиком?

– А почему нет? Ты такая маленькая и худенькая, что еще лет пять никто не догадается.

Бланка пожала плечами:

– Даже не знаю, как-то это неожиданно.

– Ну, милая, подумай, нам не придется скитаться, у нас будет, можно сказать, дом, мы будем работать, нам за это будут платить. А приключения? Разве тебе неинтересно?

Наконец девочка сдалась:

– Ладно, если ты так хочешь, я не против.

Обрадованный Франсуа крепко обнял сестру:

– Ты умница! Еще немного у стариков поживем, а к весне отправимся в Геную, хорошо?

– Договорились, – кивнула Бланка.

* * *

В конце марта, когда уже и ночами стало тепло, Франсуа и Бланка попрощались с четой Гуардини. Мария со слезами сунула им в руки полотняные мешочки с хлебом, сыром и фруктами и проводила до окраины деревни.

Путь их лежал на восток. Погода была прекрасной, вокруг благоухали цветущие кусты и деревья, кое-где мелькали посадки лимона и недавно завезенного из Китая апельсина, наполняя воздух нежным ароматом. Настроение было замечательное. Всю дорогу Франсуа рассказывал сестре, какой интересной будет их жизнь на корабле. Та слушала и тихонько улыбалась. Ей очень нравилось путешествовать вместе с братом, она полюбила его всей своей преданной душой.

Франсуа, в свою очередь, тоже привязывался к ней все сильнее. Да, именно такой и должна быть его дочь – милой, доброй и верной. Он любовался ее изящными чертами, так напоминавшими Анну, и порой ему казалось, что вот сейчас она прищурит глазки и скажет: «Ах, прекрасный мой господин Легран».

 

Две недели спустя они вышли к морю у небольшого городка Савона. Бланка восторженно смотрела на бескрайнюю водную гладь, да и Франсуа не остался равнодушным, ведь оба видели море впервые. На ночлег они попросились к жителю прибрежной деревни и после ужина долго сидели на берегу, любуясь набегающими волнами.

– Знаешь, – тихо сказала Бланка, – это так здорово, что ты привел меня сюда. Я не думала, что море так прекрасно.

Генуя, XVI век

Тремя днями позже они подошли к городским стенам Генуи. Еще издали увидели они зубчатые башенки la lanterna – знаменитого генуэзского маяка. Ребята вошли в город через ворота у монастыря Святого Бениньо и тут же попали в лабиринт узких улочек, заполненных шумной толпой. Неторопливо прогуливались стражники, важно семенили священники, куда-то спешили по своим делам негоцианты и студенты, а хозяйки с плетеными корзинами в руках гортанно спорили с лавочниками.

Франсуа дивился одеждам, принятым здесь. В отличие от Франции, местные кафтаны застегивались сзади и закрывали шоссы почти до колен, рукава от плеча до локтя были очень широкими. Мужчины носили волосы, закрывающие шею, на головах у многих были береты с перьями.

Улицы здесь были не шире, чем в Париже, а дома, покрытые красными черепичными крышами, в отличие от Франции, были каменными, а не деревянными. Генуя поразила юных путешественников: роскошные палаццо, высокие замки с зубчатыми стенами, фонтаны, статуи и множество других чудес вызывали восхищение. Особенно им понравилось расписное здание первого в Европе банка Сан-Джорджо.

Миновав величественное здание университета, Франсуа и Бланка достигли знаменитой улицы ди Пре, длинной и столь узкой, что солнечные лучи никогда не касались мостовой. Улочка, застроенная лавками, тавернами, кабаками и домами терпимости, была просто забита шумной и пестрой портовой толпой. Громко кричали зазывалы, тут и там публичные девки предлагали свои услуги, спорили и ругались на разных языках моряки.

Бланка, до того момента не видевшая больших городов, смотрела вокруг широко раскрытыми глазами. Она и представить не могла, что на свете бывают такие красивые здания, что в одном месте может собраться так много людей и что они могут так громко кричать. Брат с сестрой, слегка оглушенные разноголосым шумом, медленно проталкивались сквозь толпу, с любопытством глядя по сторонам. Пройдя всю ди Пре, они наконец вышли к Porto Antico – Старой Гавани.

Гавань располагалась в бухте, ровным полукругом врезавшейся в город и отделенной от моря двумя песчаными косами. Вдоль берега расположилось с десяток причалов, у каждого из которых стояло несколько кораблей. Портовые рабочие носились с мешками, корзинами и кулями от кораблей к складам, стоявшим поодаль от берега, матросы что-то кричали на разных языках, управляющие подгоняли носильщиков, купцы важно прохаживались по причалам, наблюдая за происходящим. Здесь, как и на улицах, стоял оглушительный шум.

Франсуа и Бланка замерли, любуясь жизнью гавани. Казалось, она представляет собой огромный живой организм, в котором все работает четко и слаженно. Оба чувствовали, что стоят на пороге чего-то нового, неизведанного, манящего.

Девочка дернула брата за рукав и прошептала:

– Франсуа, что мы дальше будем делать?

Он улыбнулся и обнял сестру.

– Все будет хорошо. Главное – не забудь, что ты мальчишка.

Он огляделся и направился к толстому пожилому негоцианту в коричневом кафтане.

– День добрый, сеньор, – сказал Франсуа по-итальянски, снимая мятую шляпу. – Мы с братом ищем работу. Возможно, на ваших кораблях нужны юнги?

Купец важно взглянул на Бланку и вдруг расхохотался:

– Этот-то, мелкий, совсем еще малыш.

– Это ничего, – улыбнулся Франсуа, – мы оба способные и к труду привычны.

Толстяк внимательно посмотрел на мальчика и удовлетворенно кивнул.

– Ну, коли так, ступай вон туда, на пристань де Мерканци, там стоит моя каравелла «Stella di mari» [9]. Найдешь сеньора Комьяниса, скажешь, что вас прислал хозяин, Николо Джованни. Пусть попробует вас в одном плавании, а дальше, скажи, пусть сам решает, нужны ли вы ему.

– Grazie, signor [10].

Франсуа поклонился, схватил Бланку за руку, и они поспешили на причал.

* * *

14 апреля 1532 года каравелла «Звезда морей» отплыла из Генуи в Танжер, португальский порт на северо-западе Африки. На пристани де Мерканци «Звезду» провожали родственники моряков и просто зеваки. Каравелла отдала швартовы и медленно покинула гавань. Провожающие кричали и махали руками. Однако ни Бланка, ни Франсуа этого не видели: оба носились по судну, помогая матросам.

Накануне капитан, сеньор Альфредо Комьянис, принял их в команду по рекомендации судовладельца. Ребятам отвели на двоих крохотную каюту на нижней палубе. И тут же начались поручения: сложить канаты, надраить палубу, перенести двадцать голов сыра на камбуз.

Началось первое в жизни Бланки и Франсуа морское путешествие. В день отплытия им выдали форму – суконную рубаху и широкие штаны; они облачились в нее, очень довольные. Весь день брат с сестрой метались по судну, пытаясь выполнить все, что им приказывали. Что угодно, лишь бы остаться в команде! К вечеру они так устали, что без сил повалились в свои гамаки прямо в одежде.

Работа никогда не кончалась. Целыми днями они носились по каравелле, выполняя поручения боцмана, канонира, корабельного плотника, матросов и пытаясь успеть везде. То там, то здесь было слышно:

– Эй, юнга, где эта проклятая пакля? Чем я буду конопатить этот шов, ромом?

– Франсуа, дружище, помоги-ка мне с грот-мачтой.

– Почему палуба грязная, Бернар? Ее надо было надраить еще до третьих склянок!

Дружелюбные и услужливые мальчишки полюбились матросам, хотя многие из них недоумевали, зачем нужны на корабле два юнги. Однако судно было велико, и работы хватало всем.

Боцман Анри Монро, француз по происхождению, благоволил своим юным соотечественникам больше других. Вечером первого дня он подробно перечислил все, что они должны будут сделать до конца недели.

– Мы начнем завтра утром и справимся за пару дней, сеньор, – самонадеянно заявила Бланка.

Опытный боцман расхохотался и показал на горизонт:

– Видишь эту тучу? Завтра вы встать не сможете, уж поверьте моему слову.

 

Анри Монро не солгал. Ночью налетел ветер и началась качка. Бывалым матросам она была нипочем, но Франсуа и Бланке казалось, что они умирают. Гамаки раскачивались из стороны в сторону, палуба ходуном ходила под ногами, и ребята чувствовали себя просто отвратительно. Их тошнило, ужасно болела голова. Бланка посмотрела на брата и тихо прошептала:

– Все будет хорошо. Говорят, морская болезнь быстро проходит. Мы выдержим.

Она оказалась права. На следующий день волнение на море улеглось, выглянувшее солнце купалось в воде, сверкая тысячами отблесков. Брат с сестрой снова бегали по судну, выполняя приказы, обоим казалось, что теперь они настоящие морские волки, пережившие страшную бурю.

 

По вечерам, закончив все дела, Бланка с Франсуа бежали к боцману, который взялся учить их навигации и корабельному делу.

– Ежели хотите стать настоящими моряками, – важно говорил он, – без науки вам не обойтись.

Юнги жадно впитывали все, чему их учили, и Анри Монро был ими очень доволен. Особенно удивился он, когда увидел, как ловко Франсуа лазает по вантам и реям: сказывался опыт, полученный в шапито. «Разрази меня гром, – думал он частенько, – если когда-нибудь этот мальчишка не станет капитаном».

Когда боцман видел, что юнги чересчур устали, чтобы учиться, он потчевал их морскими легендами.

– Жил некогда в Испании один монах, – вполголоса говорил он, – был он тихим и богобоязненным, соблюдал заповеди Господни и свято чтил все посты. Но… только днем. Когда же солнце садилось и на землю опускалась ночная тьма, дьявол вселялся в нашего монаха. Становился он распутным и нечестивым, посещал ведьминские шабаши и тех самых бесстыжих девиц, от которых мужчине лучше держаться подальше. Прознали об этом люди и, как водится, донесли Священной инквизиции. Схватили его дознаватели, привели на суд церковный. Монах наш клянется и божится, что ни в чем таком не виновен. И такое у него при этом лицо, что не поверить невозможно. Собрались было инквизиторы его отпустить, но в это время зашло солнце и стало темнеть. Поднял монах голову, распрямил плечи, глянул на судей – а глазами его смотрит сам дьявол. Завопил он нечеловеческим голосом, раскидал-разбросал всех да и ушел. Очухались от страха дознаватели да наутро снова пошли к монаху. Поняли они, что он только ночью страшен, и решили его до заката истребить. Но поскольку очистительный костер тогда еще не использовали, то просто связали нечестивца и бросили в море. Много лет прошло, и стало по ночам в море появляться чудище, которое прозвали морским монахом. Было оно как рыба, но с человеческими плечами и головой, и голова у него пострижена, как у настоящего монаха. Как увидит чудище корабль, так выпрыгивает из воды и так, и эдак, коленца разные выделывает. Матросы на палубе смеются, а морской монах все веселее и веселее трюки показывает, да сам при этом все ближе и ближе подбирается. И как оказывается совсем рядом с кораблем, так хватает одного с палубы и уносит его на дно, да и там пожирает.

Франсуа с Бланкой переглядывались, чувствуя, как испуганно и сладко замирает душа.

* * *

На тридцатый день плавания «Звезда морей» вошла в порт Танжер. Франсуа и Бланка завороженно смотрели на приближающийся берег. Город был под властью португальцев лишь последние полвека, и жили тут в основном мавры, а не европейцы. Все здесь было по-другому: другие люди, другие одежды, другие дома, другие улицы.

Долго заглядываться на город юнгам не пришлось, для них сразу же нашлась тысяча поручений. Весь день помогали они разгружать тюки с тканями и мешки с зерном, привезенные генуэзской каравеллой на продажу. Закончив поздно вечером, они устало повалились в гамаки. На следующий день капитан Комьянис, выдав каждому по паре дукатов, отпустил их на выходной, поэтому утром, с первыми лучами солнца, они вскочили и поспешили на берег вместе с другими матросами «Звезды морей». И если остальные разбрелись по тавернам в поисках выпивки и развлечений, то Франсуа и Бланка отправились смотреть столь необычный для них город.

* * *

Над городом стоял невыносимый зной. На узких, тесных улочках было грязно и шумно. Кричали на незнакомых языках торговцы, расхваливающие свой товар, туда-сюда бегали мальчишки, таща за собой тележки, нагруженные невиданными фруктами, важно вышагивали толстые мавры в удивительных головных уборах и белых халатах до пят. Нередко попадались и европейцы – португальские стражи в железных шлемах, торговцы, путешественники.

Внимание брата с сестрой привлекли закутанные с головы до пят фигуры, скромно семенившие от лавки к лавке. Франсуа быстро сообразил, что это местные женщины. Он ткнул Бланку в бок и прошептал:

– Видала? Ничего себе платье для дамы!

Девочка повернула к нему изумленное личико:

– Но ведь это… совсем некрасиво.

Губы Франсуа скривились в усмешке:

– Зато интересно. Любой мужчина захочет узнать, что у них там, под покрывалом.

Бланка вздохнула и прошептала:

– Ты совсем уже взрослый, братец.

Они продолжали свой путь сквозь толпу чужеземцев. Торговцы хватали их за рукава, приглашая заглянуть в лавку, мальчишки крутились перед ними, демонстрируя непонятные товары. Пройдя всю улицу до конца, брат с сестрой вышли к большой базарной площади. Тут было еще больше шума, еще многолюднее и жарче.

Вдруг Франсуа почувствовал чей-то настойчивый взгляд. Он обернулся и увидел пожилого мавра, важного и толстого, который неотрывно смотрел на него. Тот слегка улыбнулся и двинулся навстречу. За его спиной маячили два дюжих слуги. Мавр был настолько противный, что Франсуа мысленно тотчас окрестил его Жабой.

Поравнявшись с ребятами, мавр чуть наклонил голову в знак уважения и стал что-то неторопливо говорить, кивая на Бланку. Лицо его приобрело сладострастное выражение. Франсуа с неприязнью и недоумением смотрел на мавра. Тот явно что-то хотел, но мальчик его не понимал. Он растерянно оглянулся, ища помощи, и тут проходивший мимо европеец остановился и сказал по-итальянски:

– Он просит продать вашу спутницу, сударь. Говорит, что желает взять ее в жены.

Бланка отшатнулась, Франсуа удивленно моргнул и забормотал:

– Но это мой брат… младший… он не девушка.

Итальянец перевел мавру ответ, тот недоверчиво рассмеялся и надменно проговорил несколько слов.

– Вы можете обмануть своего капитана, матрос, но не меня. Не может быть у мальчика такой нежной кожи, – тут же перевел европеец.

Франсуа закрыл собой девочку и выкрикнул в лицо нахальному мавру:

– Нет! Это мой брат, и он не продается.

Он схватил Бланку за руку и потащил через площадь.

– Пошли отсюда скорее, мало ли что, – проговорил он на ходу, и они кинулись бежать. Добравшись до противоположной стороны площади, ребята юркнули в лабиринт улиц.

Решив, что убежали достаточно далеко, Франсуа и Бланка остановились перевести дух.

– Вот наглец! – возмущенно проговорил мальчик. – Но как он понял, что ты девочка?

– Не знаю, что и сказать, – беспомощно развела руками Бланка.

 

Солнце приближалось к зениту, им было жарко и очень хотелось пить. Приглядев местечко потише, они вошли внутрь, в спасительную тень. Пройдя вглубь, они уселись на обитый потертым килимом диванчик у глиняной стены.

– Закажем попить, – пояснил Франсуа сестре и вдруг почувствовал смутное беспокойство. Оглянувшись, он увидел тощего молодого мавра, стоявшего у выхода. Тот поклонился и поманил их к себе. Франсуа вопросительно поднял брови, тот кивнул, продолжая кланяться. Мальчик встал, но мавр жестом показал, что зовет их обоих. Бланка, тоже заметившая странного мавра, пошла к нему, Франсуа устремился за ней. Мавр пятился, пока не оказался на улице, жестами призывая ребят следовать за ним.

И тут события начали развиваться на редкость стремительно. Звавший их мавр неожиданно исчез, зато откуда-то появились два других, они подбежали к Бланке, накинули на нее покрывало и, схватив девочку, вскочили на коней. Один из них перекинул ее через круп своей лошади, и всадники умчались во весь опор.

Франсуа в ужасе смотрел им вслед. Что теперь делать? Понимая, что время уходит, он оглянулся и, увидев стоявшую невдалеке лошадь, метнулся к ней. Кинув стоявшему рядом хозяину дукат, мальчик вскочил на лошадь и во весь опор поскакал за беглецами. Верховой езде он обучился в доме графини де Шарёз и теперь мысленно благословлял ее за это.

Проскакав пару улиц, Франсуа выскочил все на ту же площадь и успел заметить в противоположной стороне двух всадников. Он устремился за ними, стараясь не терять их из виду. Улицы мелькали одна за другой, прохожие шарахались в разные стороны.

Наконец город остался позади, лошадь выскочила на опаленную солнцем равнину. Далеко впереди Франсуа увидел пыльное облачко: это два ненавистных всадника увозили Бланку. Он направил коня вслед за ними. Мысли лихорадочно метались в голове. Даже если он их каким-то чудом настигнет, разве сможет он отбить сестру у двух дюжих парней? Они просто убьют его, и она навсегда останется пленницей мерзкого толстого мавра. А в том, что Бланку украли по его приказанию, Франсуа не сомневался – он узнал в похитителях слуг мерзкой Жабы. Да, ему необходимо быть осторожнее, не выдать своего присутствия, а попросту проследить, куда повезут Бланку.

За равниной высился холм, поросший пальмами, позади него виднелось море. На холме среди пальм расположились поодаль друг от друга несколько ослепительно белых домов, окруженных роскошными садами. К одному из них и направились всадники.

Остановив коня, Франсуа издали смотрел, как всадники въехали в заросший буйной растительностью сад. Они тут же скрылись из виду, но Франсуа это не обеспокоило. Ему было достаточно того, что он знал, в какой дом привезли Бланку. Спешившись и немного отдышавшись, он стал размышлять. Что теперь делать? Бежать на корабль за подмогой? Но почти все матросы сошли на берег и вряд ли вернутся на судно до утра. Обратиться к португальским стражникам? Бог знает, захотят ли они связываться с важным мавром. Выходит, действовать надо самому.

Франсуа вернулся в город и долго слонялся по рынку. Наконец он нашел, что искал: огонь-траву, вызывающую моментальное раздражение и ожоги кожи. Купив пучок травы и немного порошка папоротника, он отправился на соседнюю улочку, где приобрел не новый, но довольно приличный кафтан европейского покроя, бархатный берет, шоссы, боты и кожаный кошель. Закончив покупки, юноша вскочил на коня и поехал обратно к дому Жабы. Неподалеку от него Франсуа спешился, привязав коня в тени пальм, и переоделся. Он как мог оглядел себя и остался доволен: в этом кафтане он вполне мог сойти за молодого богатого негоцианта.

Франсуа осторожно приблизился к дому и, согнувшись, направился к задней двери. Слуг тут не было, и он беспрепятственно проскользнул внутрь.

Дом был огромный. Франсуа прокрался по коридору, заглянул в несколько комнат, но нигде не встретил ни души. Впереди коридор раздваивался. Поколебавшись, мальчик повернул направо и нос к носу столкнулся с невысоким мавром-слугой. Тот выпучил глаза и требовательно спросил по-итальянски:

– Кто вы? Что вы хотеть здесь?

Франсуа сглотнул комок в горле и, придав себе уверенный вид, заговорил:

– Я владелец той девчонки, которую привезли сегодня твоему хозяину. Я продал ее, но забыл ей объяснить, как она должна вести себя со столь уважаемым господином.

Слуга расплылся в улыбке:

– Да, да, хозяин искать жену. Хозяин брать лучших жен всегда.

– Не сомневаюсь, – кивнул Франсуа. – Я хотел бы с ним поговорить, но сначала отведи меня к ней.

– Нет-нет, – испугался мавр, – никто нельзя видеть ее, я ее охранять.

– Глупая твоя голова, я ж был ее хозяином! И мне надо ей кое-что объяснить. Она юна и глуповата, боюсь, не сразу поймет, как ей повезло.

Слуга помедлил, размышляя.

– Хорошо, господин, вы увидеть ее недолго.

Мавр поклонился и знаком пригласил следовать за ним. Пройдя до конца коридора, он повернул на лестницу, ведущую на второй этаж. Франсуа шел за ним по пятам, боязливо оглядываясь.

Наконец они остановились у какой-то двери, слуга взял ключ из связки на поясе и, отперев ее, с поклоном пропустил Франсуа внутрь. Это была небольшая комната, пол покрыт килимом, вдоль стен навалены подушки. В уголке, сжавшись в комочек, сидела Бланка, накрытая тканым покрывалом, и испуганно смотрела на вошедших. В ее глазах мелькнуло радостное удивление, едва она заметила брата. Франсуа быстро прижал палец к губам и, не оглядываясь, сказал по-французски:

– Твой хозяин сделал отличный выбор.

Слуга не отреагировал.

«Ага, значит, не понимаешь!» – обрадовался Франсуа. Подойдя к Бланке и заслонив ее собой, он незаметно кинул ей на колени огонь-траву и небрежно проговорил на родном языке:

– Натри запястья, скорее.

Девочка ничего не поняла, но послушно стала тереть руки травой.

Повернувшись и достав из кошеля порошок папоротника, юноша протянул его мавру:

– Вот, возьми, этот порошок разведешь в воде и будешь делать ей примочки, обычно ей от них становится легче.

Тот недоуменно поднял брови. Франсуа мысленно улыбнулся и пояснил:

– Она больна какой-то дрянью, сам посмотри.

Он наклонился к Бланке, отдернул покрывало и ткнул пальцем в запястье, на котором алели яркие бугорки.

– Это европейская болезнь, что-то типа проказы. Так что не забывай делать ей примочки.

Мавр в ужасе уставился на руки девушки.

– А вы… вы говорили? Хозяин знает? – заикаясь, произнес он.

Франсуа нахмурился, делая вид, что пытается вспомнить.

– Девчонку купили для него слуги. Не помню, говорил ли я им. Да не переживай ты, она проживет не меньше месяца, а то и два, так что твой хозяин успеет порадоваться.

Лицо несчастного мавра побелело.

– Скорее ее прочь! – крикнул он и кинулся вон из комнаты. В тот же миг Франсуа схватил девочку за руку и потащил к выходу.

Слуга бежал впереди, непрерывно повторяя:

– Туда, туда, очень быстро!

Вскоре они оказались на улице, и мавр с грохотом захлопнул за ними массивную дверь. Франсуа схватил Бланку за руку, и они во весь дух понеслись к тому месту, где был привязан его конь. Там юноша быстро переоделся, и они поспешили на корабль.

– Я не сомневалась, что ты придешь за мной, – просто сказала Бланка.

Франсуа посмотрел на нее с искренним удивлением:

– А разве могло быть иначе?

 

К вечеру ребята вернулись на корабль, уставшие и измотанные. Рассказывать о своих злоключениях они не стали, чтобы не выдать тайны Бланки. Оказавшись одни в каюте, они взглянули друг на друга и расхохотались, вспоминая перекошенное ужасом лицо слуги-мавра.

На следующий день «Звезда морей» покинула Танжер и взяла курс на Геную.

 

Проявив на обратном пути не меньшую старательность, чем при плавании в Танжер, Франсуа и Бланка заслужили не только похвалу капитана Комьяниса, но и приглашение остаться в команде. Естественно, они с радостью согласились, потому что успели полюбить море. Команда приветствовала решение капитана радостным гиканьем. Брат с сестрой были невероятно довольны и почти не вспоминали об ужасном приключении в Танжере.

* * *

В течение следующих пяти лет «Звезда морей» избороздила Средиземное море вдоль и поперек. Интересы судовладельца Николо Джованни простирались далеко, и за это время Франсуа с Бланкой побывали в Марселе, в Палермо, в Малаге и во многих других портах. Не раз швартовались они и в Танжере, но на берег предусмотрительно не сходили.

С годами Бланке все труднее стало скрывать свою принадлежность к женскому полу. Она перетягивала грудь полотняной повязкой, коротко стригла волосы и подставляла лицо соленому ветру, чтобы кожа не выглядела излишне нежной. Но это были мелкие неудобства, во всем же остальном она была счастлива рядом с братом. Оба по-прежнему трудились не покладая рук, были уже старшими матросами, и сеньор Комьянис всерьез подумывал назначить Франсуа вторым помощником капитана, когда случилось событие, разрушившее их привычную жизнь.

 

Августовским утром 1537 года «Звезда морей» была атакована двумя бригантинами магрибских пиратов. Несмотря на то что вахтенный еще на рассвете заметил на горизонте пиратский флаг, «Звезда» не смогла уйти от преследования. Объявили аврал, капитан Комьянис, стоя на своем мостике, отчаянно командовал, один за другим используя все известные приемы увеличения скорости, матросы метались, выполняя приказания, но это не помогало. Франсуа, видя, что дело может обернуться бедой, затолкал сестру в каюту:

– Сиди здесь и не высовывайся. Даст Бог, все обойдется.

Бланка пыталась протестовать, но Франсуа был непреклонен. Не очень-то веря, что девушка его послушается, он заблокировал дверь каюты снаружи и вернулся на палубу.

К полудню одна из пиратских бригантин сумела вплотную подойти к «Звезде морей» и взять ее на абордаж. Завязался бой. Мавры-пираты, использовавшие аркебузы, имели явное преимущество против вооруженной в основном шпагами команды торгового судна.

Капитан Комьянис пал одним из первых. Но матросы «Звезды» не сдавались, хотя их становилось все меньше. На палубе стоял оглушительный шум, в одну боевую песню слились вопли раненых, звон шпаг, грохот стрельбы, скрип мачт. Среди всего этого разноголосья Франсуа, атаковавший коротконогого мавра с кривым мечом, вдруг услышал отчаянный женский крик. Все остальное произошло в одно мгновение: Франсуа обернулся и увидел направленное прямо на него дуло аркебузы. В тот же миг непонятно откуда взявшаяся Бланка метнулась вперед, закрывая брата собой. Словно во сне он увидел, как девушка взмахнула руками и упала на палубу, на ее груди медленно растекалось багровое пятно. Не помня себя, Франсуа вскрикнул и кинулся к ней – только бы успеть коснуться ее и произнести заветные слова! Но в этот момент кривой меч коротконогого достал его, и юноша как подкошенный рухнул рядом с Бланкой.


Дата добавления: 2018-11-24; просмотров: 72;