Англия, Сомерсет, 6 июня 1932 года



Лицо доктора Голда покрылось испариной, он тяжело дышал, а в глазах застыла такая боль, что викарию стало жутко. Минуту-другую оба молчали. Священник заговорил первым:

– Дорогой Майкл! Трудно представить, как вам было тяжело, – сочувственно промолвил он.

Голд тяжело вздохнул:

– Я не успел ей помочь, как когда-то не успел спасти своего сына. Впрочем, это было бесполезно, Бланка умерла мгновенно.

– Что же было дальше? – осторожно спросил викарий.

– Дальше… Я смутно чувствовал, что меня куда-то тащат, а потом и вовсе потерял сознание. Когда я очнулся, то был уже на вражеском судне. Рана была не очень серьезной, но крови я потерял много. Пираты подлечили меня как могли, а потом передали на сушу в качестве пленника. Так я оказался в Магрибе. Пиратская бригантина принадлежала флотилии бейлербея Хайреддина, правителя Алжира и грозы Средиземного моря, наводившего ужас на европейцев. Не раз испанский король в союзе с другими правителями пытался избавить юг Европы от этой напасти, но все было тщетно.

– Да, – кивнул викарий, – я слышал об этом человеке. Вы были его пленником?

– Нет, моим хозяином стал Суфи-паша, управляющий провинцией Константина в Алжире. В плену мне пришлось провести долгих семь лет. Поначалу я был совершенно раздавлен смертью Бланки. Я понимал, что стал пленником, но меня это не волновало, мне попросту было все равно. Мучимый болью потери, снова и снова переживал я те чудовищные мгновения, снова и снова задавал себе те же вопросы. Как она умудрилась выбраться из запертой каюты? Почему оказалась на корме, именно в той части палубы, где находился я? Зачем встала на пути этой роковой пули? Впрочем, ответ на этот вопрос очевиден: она любила меня, верила мне и, не задумываясь, пожертвовала собой.

Мне чудом удалось сохранить серебряную монетку, крестик тамплиеров и кольцо, которое Бланка отдала мне при первой встрече. Я часто смотрел на него и думал, что она была бы жива, не уговори я ее бежать от мамаши Дюваль. Тринадцатью годами ранее я убил своего сына, а вот теперь погубил и дочь. Некоторым утешением для меня служило то, что на «Звезде морей» Бланке жилось намного счастливее, чем с приемными родителями. Но она была так юна, и вся жизнь могла быть у нее впереди, если бы я не вмешался.

– Не корите себя, друг мой, – мягко сказал викарий. – На все воля Божья, и не нам решать, кому когда умирать.

– Вы правы, Джон, конечно правы. Что толку мучить себя? Тем не менее чувство вины жило во мне. Прошло несколько месяцев, прежде чем я начал приходить в себя. И лишь тогда осознал весь ужас своего положения. Я был пленником, бесправным и бессловесным, в Богом забытой глуши, вдали от христианской Европы.

Алжир, XVI век

Франсуа, купленного наместником Суфи-пашой, привезли в небольшое поселение близ древнего города Тиддис и поместили в острог, называемый на местном наречии банья. В темнице этой было немало пленников со всей Южной Европы: итальянцы, португальцы, французы, испанцы. Знатные невольники, за которых мавры рассчитывали получить богатый выкуп, содержались в кандалах – эта весьма сомнительная привилегия была знаком того, что их нельзя использовать в работах. Весь день они проводили в банье, маясь от безделья и считая дни до желанной свободы. Тех же, кого выкупить не могли, мавры определяли на самые тяжелые виды работ. Все незнатные рабы были одеты в сорочку, штаны и специальную куртку, называемую йелек, которую строго-настрого запрещалось снимать вне острога. Дворянам же было позволено носить собственное платье. Как ни странно, мавры не старались обратить пленников в свою веру и даже разрешали им отправлять в банье религиозные нужды.

Товарищи по несчастью сразу предупредили Франсуа, чтобы он ни в коем случае не рассказывал о том, что был перчаточником: мавры ценили опытных ремесленников, и те не подлежали выкупу.

– Какая разница, – грустно усмехнулся Франсуа. – За меня в любом случае некому заплатить.

– Выкуп не всегда платят родственники. Иногда это делают монашеские ордена. Их создают специально, чтобы собирать пожертвования на освобождение пленных христиан, – услышал он ответ.

Послушавшись доброго совета, Франсуа скрыл свои навыки, и его вместе со многими другими пленниками отправили на вырубку леса. Это была тяжелая, изнурительная работа. Надсмотрщики, называемые здесь арраисами, требовали, чтобы рабы трудились, не жалея себя. Почти ни дня не обходилось без несчастных случаев. Бывало, что пленник, измученный непосильной работой, пытался остаться в банье, прячась под нарами, и тогда какой-нибудь ренегат из невольников с фитилем в руке отыскивал несчастного. С пленниками-простолюдинами не церемонились – они погибали от ран, полученных на работе, умирали от истощения, от голода, от болезней. За малейшую провинность их избивали, вешали, сажали на кол. Отсечение ушей было обычным наказанием за попытку побега, а закидывание камнями – за связь с женщиной-мавританкой.

Все эти горести привели к тому, что заключенные – и дворяне, и простолюдины – крепко сдружились и старались во всем друг другу помогать. Они делились едой, лечили больных и дружно презирали вероотступников, отрекшихся от христианства и перешедших на службу к маврам. Когда кто-то из пленников оказывался на свободе, он тут же рассылал письма родственникам своих товарищей по несчастью с известием об их бедственном положении.

Поначалу все это мало волновало Франсуа. Раздавленный горем, он жил в каком-то оцепенении. Но со временем боль потери понемногу отступала, и вскоре он осознал, в каком бедственном положении находится. Тяжелый труд, ужасные бытовые условия, постоянный риск быть покалеченным или даже убитым… И впервые Франсуа задумался – способен он сознательно забрать чье-то тело? В тот проклятый раз, когда погиб его сын, заклинание было употреблено ненамеренно. А вот сможет ли он использовать его специально, к примеру, чтобы спастись из плена? «Нет, Господь милосердный, нет, даже думать об этом грешно. Ведь потом мне придется убить бедолагу, который окажется в моем теле». Франсуа пришел в ужас от одной мысли о том, что кто-то должен будет погибнуть. И он положился на Бога, искренне веря, что рано или поздно сможет отсюда выбраться.

Легран, как и остальные пленники, старался поддерживать товарищей по несчастью и в меру сил помогать им. Больше всех он сдружился с испанцем по имени Родриго де Каррерас. Тот был кабальеро, родом из обедневших дворян, имел жену и троих детей в Картахене и до пленения служил на испанском военном судне. При победоносном взятии Туниса королем Карлосом дон Родриго попал в плен, был куплен Суфи-пашой и с тех пор ожидал выкупа в одном остроге с Франсуа. За две попытки побега испанец был переведен в категорию работающих пленников и теперь с утра до вечера валил лес вместе с Леграном. Умный и образованный, дон Родриго был интереснейшим собеседником, прекрасно говорил по-французски и между делом обучал Франсуа испанскому.

 

Однажды, возвращаясь после изнурительной работы в банью, Франсуа заметил, что дон Родриго необычно бледен и тих.

– Что с вами, друг мой? Вам нездоровится?

– Лихорадка, – ответил тот пересохшими губами и усмехнулся: – Похоже, до выкупа мне не дожить: вряд ли я смогу работать в таком состоянии.

– Ничего, – подбодрил его Франсуа, – завтра джума, вы отдохнете.

Джумой мавры называли пятницу и чтили ее так же, как христиане чтят воскресенье. Работать в этот день было нельзя.

– Боюсь, это меня не спасет, – возразил дон Родриго. – Ближайшие дни я проваляюсь в беспамятстве, и либо сам умру, либо арраисы меня добьют.

«Нет, – думал Франсуа. – Он мой друг, и я не могу допустить, чтобы он умер!»

 

На следующее утро, пользуясь нерабочим днем, Франсуа договорился с надсмотрщиками и отправился в лес, чтобы собрать травы для лечения друга. Еще на «Звезде морей» ему не раз приходилось помогать судовому врачу и добывать для него травы в различных портах. Вот и сейчас он довольно быстро нашел все необходимое и через час уже поил дона Родриго целебным отваром. За день он с полдюжины раз давал испанцу различные настойки, и к ночи тому уже было гораздо легче. Использовав все свое красноречие, Франсуа убедил надзирателей, что живой дон Родриго гораздо полезнее Суфи-паше, чем мертвый, – ведь за него уже везут выкуп. Испанцу было позволено один день провести в постели, и это окончательно помогло ему встать на ноги.

Пленники очень обрадовались, узнав, что теперь у них есть свой аптекарь. Они частенько обращались к Франсуа за врачебной помощью, и тот взял за правило каждую пятницу ходить за травами. Арраисы ему не препятствовали, понимая, что здоровые пленники гораздо лучше работают, чем больные.

Не раз во время своих походов за травами Франсуа испытывал искушение сбежать, но он осознавал, что это бесполезно. Чтобы добраться до испанского острова Сардиния (а именно он был ближайшей христианской землей), требовалась шлюпка, а также немалые запасы еды и воды. Ничего этого у Франсуа не было, поэтому он по-прежнему покорно возвращался в темницу.

* * *

Прошел год с того времени, как Франсуа попал в Берберию. Как-то вечером, когда пленники уже собирались ложиться спать, в банью забежал надзиратель и на «лингва франка» – забавной смеси арабского и европейских языков, на которой мавры общались с христианами, – приказал, чтобы рабы встали, потому что сейчас прибудет мулей – знатный господин. Господином оказался Муса Хасан, мюсселим – ближайший помощник и доверенное лицо Суфи-паши. Все пленники знали, что означает такой визит – за кого-то из них привезли выкуп, и мюсселим приехал, чтобы оформить все необходимые бумаги и освободить счастливчика.

Арраисы притащили стол и тяжелые кресла, а вскоре прибыл и сам мюсселим в длинной альмалафе [11] в сопровождении знатных мавров и посланников-христиан. Все уселись за стол, и началась процедура освобождения. Она специально проводилась на глазах у невольников, чтобы те, вдохновленные примером, торопили близких с передачей выкупа.

В этот раз деньги выплачивались за дона Родриго. Он тут же уверил всех пленников, что по возвращении домой тотчас разошлет известия их родичам, а Леграну поклялся, что он, Родриго де Каррерас, немедленно начнет собирать средства на выкуп друга.

Вскоре все формальности были закончены. Дон Родриго был передан посланникам и уже собирался покинуть свою тюрьму, когда мюсселим внезапно побледнел, схватился за грудь и обмяк, откинувшись на спинку кресла. Свита и надзиратели бестолково топтались вокруг него, не зная, что делать. Решено было послать за придворным лекарем.

Но тут к больному протиснулся Франсуа, бегло осмотрел его и задал несколько вопросов. Муса Хасан отвечал слабым, прерывающимся голосом.

– Похоже на грудную жабу. Это может плохо кончиться. Осторожно поднимите его и перенесите на постель, – скомандовал Франсуа.

Положить мюсселима на нары пленника? Это было немыслимо. Арраисы замялись и нерешительно посмотрели на Мусу Хасана, но тот лишь махнул рукой:

– Делайте, как он говорит.

Франсуа собрал с нескольких постелей тряпки, которые пленники использовали в качестве одеял, и разложил их на нарах, чтобы сделать ложе больного помягче. Затем принес отвар и, приподняв голову мюсселима, поднес чашу к его губам:

– Пейте.

Тот пытливо посмотрел в глаза лекарю и покорно выпил.

 

С того дня судьба Франсуа переменилась. Спасенный им мюсселим оказался человеком благодарным и велел освободить пленника от изнурительной работы, а чуть позже испросил у Суфи-паши разрешения послать его в Маскару учиться врачеванию. К Франсуа приставили стража-нукера, и он отправился в медресе соседней провинции осваивать опыт местных эскулапов.

Три года провел Франсуа, постигая арабский язык, Коран, историю ислама и, конечно, медицину. Он досконально изучил «Канон врачебной науки», «Трактат о пульсе», «Трактат об уксомёде» и другие труды Ибн Сины, «Хорезмшахское сокровище» Аль-Джурджани, «Фармокогнозию в медицине» Аль-Бируни, «Достаточную и желанную книгу» и «Книгу озарения медицинских терминов» Абу Мансура Кумри, «Сто книг по медицинскому искусству» Аль-Масихи. Сокровищница восточных наук открылась перед Франсуа, и он жадно впитывал знания, мысленно благодаря своего покровителя.

 

Закончив обучение, Франсуа вернулся в Константину и стал личным врачом Мусы Хасана. Он жил в доме хозяина, питался за его столом и как мог оберегал его от всяческих хворей. Иногда старик отправлял его в баньи, чтобы помочь заболевшим пленникам. Там Франсуа встречал немало знакомых, с болью в сердце видя, что многие все еще не получили свободы, а иные так и умерли в плену.

Увы, мюсселим был очень стар и через несколько лет умер, несмотря на все усилия своего лекаря. Вскоре после смерти своего покровителя Франсуа был направлен на один из кораблей Суфи-паши, который тоже не брезговал пиратством, в качестве судового врача. Это назначение давало шанс на свободу, и Легран с надеждой взошел на борт пиратской галеры.

* * *

Франсуа услышал команду отдать швартовы, судно вздрогнуло и стало набирать ход. Гавань была пуста: накануне налетел сильный шторм, поэтому стоявшие на рейде пиратские корабли снялись с якоря и ушли в море.

Едва гавань скрылась из виду, как тревожно прозвучал сигнальный рожок. Франсуа вышел на палубу, чтобы узнать, что случилось, и все его существо наполнилось ликованием: с севера на одинокую пиратскую галеру надвигалась целая эскадра под испанскими и генуэзскими флагами.

Мавры даже не пытались сопротивляться. Испанский флагман подошел вплотную к галере и взял ее на абордаж. Франсуа смотрел на приближающихся европейцев, и слезы счастья катились по его щекам.

Вместе с сотней других пленных, которых на судне использовали в качестве гребцов, Франсуа при всеобщем ликовании перешел на борт испанского брига и в октябре 1544 года сошел на берег в хорошо ему знакомой Старой Гавани Генуи.

Генуя, XVI век

Франсуа Легран поселился в Генуе. Ему было уже двадцать семь, он устроился работать в Старую Гавань и снял маленькую комнату неподалеку. Его бы с удовольствием взяли на любое судно, но после пережитых испытаний он даже думать об этом не хотел. Смерть Бланки омрачила его любовь к морю.

Естественно, первой его заботой были письма родичам пленных, которые он передал с различными кораблями в самый короткий срок.

Затем Франсуа разыскал старого сеньора Николо Джованни, владельца «Звезды морей». Двенадцать лет прошло с тех пор, как они впервые встретились в Старой Гавани, и теперь почтенный судовладелец был уже совсем стар. Он невероятно обрадовался, узнав Франсуа, дружески обнял его и засыпал вопросами о судьбе каравеллы.

– Не поверишь, сынок, уж сколько минуло лет, а я так толком ничего не знаю о судне. Слышал лишь, что до Малаги вы тогда так и не добрались.

Удобно устроившись в курульном кресле, Франсуа не торопясь поведал свою печальную историю. Сеньор Джованни сокрушенно качал головой и цокал языком:

– Эх, малыш Бернар… героический парень!

Франсуа усмехнулся: «Да уж, парень».

– И ведь никто из команды не вернулся, ни одного человека. Счастье, что ты, сынок, выжил. Любит тебя Господь.

Судовладелец кряхтя встал. Подойдя к стоявшему на бюро ларцу, он открыл его и достал необычную вещицу – кусок фиолетового шелка, растянутого на китовом усе, на ручке этой диковины сиял крупный аметист.

– Взгляни, сынок, это складное опахало для одной руки, местные торговцы называют его веером. Посмотри, он складывается для удобства, его можно повесить на руку вот за эту петлю, а здесь, в основании, – апостольский камень[12]. Вещица, конечно, дамская и тебе без надобности, но прошу, прими ее в дар, она может пригодиться, если вздумаешь завоевать сердце какой-нибудь красотки.

Франсуа поблагодарил сеньора Джованни, и час спустя они попрощались. Добрейший судовладелец настоял, чтобы Франсуа взял тройную оплату за последний незаконченный рейс.

– Поверь, сынок, мне будет легче на смертном одре, если я буду знать, что хоть чем-то тебе помог.

 

После семи лет плена Франсуа пришлось заново привыкать к свободе. Он с удовольствием бродил по узким улочкам Генуи, наблюдая за суетливой жизнью портового города. Ему нравилось сидеть в маленькой таверне и, поглощая аппетитные гренки со спаржей, вспоминать, как они с Бланкой впервые пришли сюда, как устроились на корабль, как гуляли здесь во время редких стоянок «Звезды морей». Мысли о Бланке уже не причиняли столь острой боли, как раньше, ее образ теперь вызывал скорее светлую грусть. Городская жизнь бурлила вокруг Франсуа, а его собственная словно остановилась. Он был отчаянно одинок.

Так прошло несколько месяцев. Вскоре Франсуа почувствовал, что скучает по родине, и решил, не откладывая, вернуться во Францию.

Франция, XVI век

До Марселя Франсуа добирался морем. Это был ближайший к Генуе крупный французский порт. Поскольку расстояние до него не превышало двух сотен миль, через три дня Франсуа уже сходил на набережную de Vieux Port – Старого Порта. Во времена плавания на «Звезде морей» он не раз бывал здесь и любил этот город. Оглядевшись, юноша приметил невдалеке зубчатые стены старинного аббатства Сен-Виктор и направился к ним: со времени смерти Бланки он опасался морских путешествий, и теперь ему хотелось принести благодарственную молитву за благополучно завершившееся плавание.

Месса давно кончилась, и в церкви было пусто; осторожные шаги Франсуа гулко раздавались по всему помещению. Приблизившись к амвону, он опустился на колени и тут услышал тихий стон. Франсуа обернулся и сумел в мерцающем свете свечей разглядеть господина в черной мантии, сидящего в нелепой позе на полу возле колонны. «Богослов», – мелькнуло в голове у Франсуа. Он приблизился к незнакомцу и помог ему подняться. Ухватившись за руку Леграна, мужчина с усилием переместился на лавку.

– Благодарю, сударь, – негромко произнес он и усмехнулся: – Как же неловко я упал.

Он наклонился и со знанием дела ощупал ногу.

– Сустав, – резюмировал незнакомец. – Не сочтите за труд помочь мне, сударь. Снимите с моей ноги башмак.

Франсуа, присев на корточки, осторожно снял башмак мягкой кожи с поврежденной ноги богослова. Тот двумя руками подтянул ногу на лавку, сев по-турецки.

– А теперь, – повелительно продолжил он, – прижмите мою ногу к скамье как можно крепче. Прошу, давите всем своим весом, сударь.

Франсуа навалился на колено незнакомца, в то время как тот схватился за ступню и резко дернул на себя. И тут же взвыл. Прошло несколько секунд, и несчастный облегченно вздохнул.

– Ну вот и все, – улыбнулся он, вставая на ноги и притоптывая. – Благодарю, вы оказали мне неоценимую услугу.

Недоверчиво глядя на внезапно выздоровевшего больного, Франсуа пробормотал:

– Рад служить.

Незнакомец учтиво поклонился:

– Нострдам, Мишель де Нострдам.

– Франсуа Легран.

– Очень рад, что вы оказались рядом, мессир Легран. Без вас мне пришлось бы несладко. Как насчет порции Ugni Blanc? Я угощаю.

 

Франсуа почувствовал, что между ними сразу установилось необъяснимое доверие. Сидя в таверне на рю де ла Призо, он разглядывал нового знакомого. Высокий, широкоплечий, светлые волосы, усы и длинная светлая же борода были аккуратно подстрижены. Карие глаза смотрели вдумчиво и проницательно. На вид ему можно было дать лет сорок пять. Красивым, хорошо поставленным голосом Нострдам рассказал Франсуа, что происходит из семьи сефардов [13], в свое время окончил университет в Монпелье и является доктором медицины (отчего его часто называют на латинский манер Нострадамусом), что несколько лет провел в путешествиях, изучая свойства целебных трав, а последние годы имеет врачебную практику в Марселе. Интересы его, однако, не ограничиваются лишь медициной, он также увлечен алхимией, астрологией и фармацией.

В ответ Франсуа поведал о своей матросской юности, о нападении магрибских пиратов и о годах, проведенных в плену. Упоминание об изучении медицины в Маскаре привело Нострдама в восторг:

– Великий Боже, Легран, вы учились врачеванию?! Это же великолепно! Представьте, как здорово мы могли бы работать вместе, только представьте! Ваше знание восточной медицины и мои навыки в европейской… Я давно мечтал о таком партнере. Как вы полагаете, не можем ли мы… Впрочем, вы еще не закончили свой рассказ, продолжайте, прошу вас.

Франсуа с удивлением чувствовал, что ему приятна радость Нострдама. Почему бы в самом деле не остаться на время в Марселе и не заняться врачеванием?

– Да, собственно, больше и нечего рассказывать. Я только сегодня прибыл в Марсель и сразу же пошел в Сен-Виктор, где и встретил вас.

– Воистину, сам Господь привел вас в эту старую церквушку, – засмеялся Нострдам. – И что же, вы не имеете ни планов, ни жилья здесь?

– Увы, – развел руками Франсуа.

– В таком случае не откажите в любезности разделить со мной мое скромное жилище. Я арендую три комнаты на Гран Рю, одна из них в вашем распоряжении, дорогой Легран.

* * *

Между Мишелем и Франсуа возникла настоящая мужская дружба. Они жили в одном доме, вместе посещали больных и, как и предсказывал Нострдам, отлично дополняли друг друга в работе. А так как болели горожане часто, Франсуа за весьма короткое время познакомился с огромным количеством людей всех возрастов и сословий.

Очень скоро Франсуа понял, с каким необыкновенным человеком свела его судьба. Нострдам свободно говорил на латыни, иврите, древнегреческом, итальянском, французском языках, писал стихи, труды по философии, астрологии и медицине, ставил химические и физические опыты. Главным же, однако, было его удивительное знание целебных трав, из которых Мишель изготавливал пилюли от различных болезней.

 

Франсуа любил беседовать с Нострдамом и слушать его рассуждения, порой очень необычные. Мишель смотрел на жизнь совершенно по-другому, не так, как Франсуа и другие их современники.

– Поверьте, друг мой, – говорил он, – мы недооцениваем человека. Что каждый из нас сейчас? Всего лишь песчинка, крохотная часть общества. Мы не видим индивидуальности, тех скрытых возможностей, которые есть даже в худшем из нас. Каждый человек неповторим, но наше общество, власть, церковь наотрез отказываются это признать. Если вы выучите наизусть все Писание и будете его рассказывать на всех углах, вас будут восхвалять, а вот если придумаете новый механизм, откроете какой-нибудь неизвестный доселе закон природы – вас обвинят в ереси. Слыхали вы о господине Коперникусе? Этот поляк издал недавно прелюбопытный трактатец – «О вращении небесных сфер». Он, между прочим, утверждает, что Земля есть не центр Вселенной, а всего лишь одна из планет, вместе с другими вращающаяся вокруг Солнца. Не удивлюсь, если он закончит свои дни на костре. Хотя, думаю, он не так уж и неправ…

Нострдам был первым человеком, от которого Франсуа услышал добрые слова в адрес гугенотов – сторонников появившихся несколько лет назад требований реформации католической церкви.

– Чем недоволен мессир Лютер и его последователи? По сути, лишь отходом нынешней церкви от библейских норм. Церковь берет десятину, священнослужители жиреют, проповедуют по каким-то новым книгам, которые зачастую прямо противоречат Священному Писанию. Индульгенции продаются за деньги, без покаяния, без исповеди, и этим дискредитируется Святой престол. А Жан Кальвин? А Гийом Фарель? [14] Чего они хотят? Да, по сути, лишь возвращения к истинной вере, простой и понятной народу, без всех этих сложных толкований, которые нагромоздили богословы за последние века. Конечно, как истинный католик, я их не поддерживаю, но, как человек думающий, не могу не видеть их правоты во многих вопросах. Помяните мое слово, Легран, Франция еще хлебнет немало горя из-за религиозных разногласий.

Некоторые высказывания Нострдама откровенно пугали Франсуа.

– Инквизиция – это стопор всех наук. Сборище дураков, которые ищут ересь там, где ее нет, мешая при этом развитию медицины, астрономии, философии. Насаждают предрассудки… всех кошек истребили, якобы они ведьминское отродье, семя дьявола, потому что видят в темноте… ну, вы знаете. А кошки, между прочим, ловят мышей и крыс. Скажу вам откровенно, думается мне, что именно крысы и есть причина мора, появляющегося в Европе с ужасающей периодичностью. А судебные процессы над животными? Ведь на полном серьезе судят саранчу, гусениц, мух. Назначают им адвокатов, выносят приговоры, отлучают от церкви… Ну не дураки ли? А чуть только появится думающий человек – и они объявляют его еретиком. Говорю вам, мой дорогой Легран: инквизиция и прогресс несовместимы. Невозможно идти вперед, а смотреть назад. На самом деле инквизиторы и есть еретики, ибо мешают человеку познавать законы, созданные Великим Зодчим.

«Когда-нибудь его сожгут на костре инквизиции», – удрученно думал Франсуа.

 

Жизнь друзей текла по установившемуся расписанию: днем они ходили к пациентам, на закате пропускали кубок вина в ближайшей таверне, а поздним вечером Нострдам садился за книги, среди которых были труды Иоганна Фауста, Агриппы Неттесгеймского, Парацельсуса, и нередко засиживался до утра. Франсуа старался не беспокоить его в это время, но Мишель частенько стучался в его комнату, чтобы прочитать какую-либо цитату или спросить его мнение о той или иной проблеме. Франсуа все чаще и чаще присоединялся к другу, когда тот работал с книгами по врачеванию. Кроме того, Нострдам посвятил его в тайны астрологии, свято веря, что прошлое и будущее любого человека можно прочесть по звездам, нужно лишь уметь это делать. И теперь уже они вдвоем сидели ночи напролет, читая, выписывая, ставя опыты, смешивая травы, соглашаясь и споря.

* * *

После одного из таких ночных бдений Франсуа проспал до полудня. Зайдя в комнату Нострдама, он обнаружил, что друга дома нет. На столе лежала записка: «Срочно вызван к Мортелю». Шарль Мортель был местным торговцем и жил в двух кварталах от Старого Порта. «Что ж, значит, Мишель скоро вернется».

Вопреки ожиданиям, Нострдам вернулся только на закате, расстроенный и встревоженный, и, к удивлению Франсуа, не предложил «навестить хозяина таверны». Он бессильно опустился на стул, повесив голову.

– Что случилось? Мортель умер? – с тревогой спросил Франсуа.

– Нет, он жив. Но непременно умрет в ближайшие день-два. Вчера вечером он приехал из Экса, это в пяти лье отсюда. И привез…

– Господи, да говорите же! Что привез?

– Мор, Легран. Это мор. Пока я был у Мортеля, за мной трижды присылали из разных кварталов, и везде одни и те же признаки – кровохаркание, лихорадка, сильная одышка, боли в груди, кровавая рвота.

Франсуа похолодел. Он, как любой его современник, не раз слышал о Великом чумном море, опустошившем Европу два столетия назад. Знал он и то, что никакого средства от чумы до сих пор не придумано, хотя за эти годы небольшие вспышки болезни случались то в одном, то в другом городе. Мелькнула паническая мысль о бегстве, но в это мгновение Мишель вскочил и с силой ударил кулаком по столу:

– И эти идиоты говорят, что медицина – маловажная наука! «Излечение бренного тела ничто по сравнению со спасением души», – скривившись, передразнил он неведомого собеседника.

Немного успокоившись, Нострдам подошел к Франсуа и, положив руку ему на плечо, проговорил тихо и серьезно:

– Нам с вами, Легран, предстоит большая работа. Мне уже приходилось с этим сталкиваться. Я говорил вам, что моя жена и дети погибли от мора десять лет назад? Нет? Увы, это так. Я не смог их спасти. Но уверяю вас, с тех пор я кое-чему научился. Вероятно, нам не удастся вылечить всех заболевших, но спасти большинство тех, кто еще не заразился, мы сможем, поверьте.

Голова у Франсуа закружилась, он в растерянности опустился на скамью. Он не мог поверить услышанному. Неужели этот безумец хочет, чтобы они стали чумными докторами, противостояли ужасающей заразе?! «Бежать, срочно бежать!»

– Нострдам, не хотите же вы сказать, что останетесь в Марселе и будете бороться с мором?

– Да, друг мой, именно так. И вы останетесь. Мы будем бороться с заразой вместе. По дороге домой я отправил посыльного в Городской совет с запиской. Утром члены совета будут здесь, и мы совместно разработаем необходимые для защиты города меры. А теперь за дело, нам нужно многое успеть.

 

Половина ночи прошла за работой. Они толкли и смешивали сушеные лепестки роз, лавр, розмарин и другие травы, сортировали их по полотняным мешочкам и пилюлям, добавляли различные масла и жидкости, в изобилии хранившиеся у Нострдама. К тому моменту, когда на колокольне церкви Августинцев пробило два часа ночи, Франсуа падал от усталости. Внимательно посмотрев на него, Мишель предложил:

– Отдохните, друг мой. Завтра предстоит нелегкий день.

 

Сон не шел. Франсуа ворочался с боку на бок, прислушиваясь к шагам Нострдама за стеной. Безоговорочно доверяя знаниям и опыту друга, он все же сильно сомневался, что тому удастся побороть мор. «Боже, как ему удалось уговорить меня на это безумие?» Но в глубине души он знал ответ на этот вопрос: от Мишеля исходила такая сила, такая уверенность, что противиться ему было невозможно.

Лишь на рассвете Франсуа удалось забыться тяжелым, беспокойным сном.

 

Проснулся он от шума голосов.

– Миазмы? Териак? [15] Оставьте этот бред, советник, – гремел Нострдам за стеной. – Я, добрый католик, говорю вам – наша сила в медицине и самоорганизации!

Франсуа едва успел натянуть шоссы и камзол, как в его комнату ворвался Мишель:

– Пойдемте, Легран, пора. Почти весь Городской совет уже здесь.

 

Небольшая комната Нострдама едва вмещала дюжину членов совета. Серьезные, хмурые мужчины стояли и сидели, где возможно. Они приветствовали Франсуа легкими поклонами.

– Позвольте вам представить моего партнера по работе, доктора Леграна. А теперь, господа, давайте обсудим необходимые меры.

Нострдам отошел в угол и, прислонившись спиной к стене, начал:

– Господа советники, мы с доктором Леграном постараемся помочь тем, кому еще можно помочь. От вас же требуются активные меры, дабы не допустить паники в городе и уберечь от мора здоровых горожан. Прежде всего я прошу организовать санитарную комиссию для выявления больных. Члены комиссии должны ежедневно обходить каждый дом, каждую комнату с задачей найти всех заболевших. Аналогичная комиссия необходима для обследования прибывающих в город. Насколько мне известно, все имеющиеся случаи заболевания зафиксированы у людей, прибывших из Экса. Необходимо перекрыть городские ворота и не допустить в Марсель кого бы то ни было из Экса, Пертюи, Салона, Мирамаса, Арля и тому подобное. Вблизи города нужно выбрать несколько зданий, где будут в течение недели находиться все прочие приезжие, а также их товары. Необходимо выделить место для захоронения умерших, достаточно далеко от города, и поставить возле кладбища стражей, дабы пресечь появление там горожан. Создайте несколько похоронных команд и прикажите им собирать трупы со всех домов, церквей и больниц. Велите им рыть могилы не менее туаза глубиной. Снабдите их перчатками, всех до единого, и строго-настрого запретите прикасаться к трупам и их одежде голыми руками. Каждый день после работы перчатки необходимо протирать вот этой настойкой.

Сказав это, Нострдам вручил одному из членов совета большую колбу с розовой жидкостью. Затем отсчитал три дюжины мешочков, заготовленных ночью, и пояснил:

– Чтобы защититься от заражения, каждый член похоронной команды должен использовать эти ароматические травы. Велите каждому привязать их себе на шею. На первое время здесь хватит.

Франсуа изумленно слушал этот план. Как глубоко его продумал Мишель, как четко и всесторонне все рассчитал!

Между тем, передав мешочки членам совета, Нострдам продолжил:

– Пошлите людей для очистки улиц города. Все, что выливается и выбрасывается на улицу, должно быть собрано, вывезено и сожжено. Это необходимо делать не реже чем раз в десять дней. Объясните горожанам, что общение между людьми должно быть сведено к минимуму. Закройте все таверны, питейные заведения, все ярмарки и балаганы, запретите все зрелища. Не должно быть мест, где собиралось бы множество людей. Внушите всем, что прежде, чем что-либо съесть, необходимо ошпарить еду кипятком. Воду же велите брать только из родников, но не из реки. Перед тем как пить, пусть кипятят. Прикажите горожанам почаще менять полотняные простыни на своих кроватях. Заболевших нужно держать взаперти и не позволять им выходить на улицу. Окна же следует оставлять открытыми и не препятствовать поступлению свежего воздуха. Пусть их кормят как можно лучше, чтобы дать плоти силы побороть болезнь, но избегают свиного жира. Я приготовил пилюли, раздайте их всем, кому сможете, – их предписывается держать во рту при опасности заражения. Передайте эти рецепты всем местным аптекарям, пусть изготавливают такие же пилюли и раздают. Запретите траурные одежды, дабы не множить панику. Велите всем каждый день скоблить руки и лицо, это поможет убить заразу. Пресекайте любые гонения, чтобы ни на евреев, ни на кого другого горожане не возлагали вину за эпидемию. Мы же со своей стороны сделаем все, чтобы спасти заболевших. И да поможет нам всем Господь.

В комнате воцарилось молчание, члены Городского совета осмысливали сказанное. И потом заговорили все разом, на ходу распределяя между собой обязанности. План Нострдама был принят без возражений.

* * *

Для Франсуа и Мишеля наступило нелегкое время. Целыми днями, облаченные в одеяние чумных докторов, состоявшее из длинной кожаной рубахи, перчаток и маски, полностью закрывавшей голову и лицо, метались они из конца в конец города, стремясь облегчить страдания несчастных. Друзья взяли за правило оставлять хозяйке, у которой они снимали комнаты, список пациентов на день, чтобы посыльные, приглашавшие их к новым больным, могли их отыскать среди дня.

Впервые переступить порог дома, где жил зараженный, было для Франсуа нелегкой задачей, он едва подавил в себе панику и нестерпимое желание бежать. Однако со временем он привык к постоянной опасности, ободряемый уверенным Нострдамом. Тот без страха входил в любой дом, садился у постели больного и внимательно его осматривал. Затем выслушивал жалобы, интересовался симптомами и для каждого находил утешительные слова.

– Ничего, у вас не самый сложный случай, сударь, – деловито говорил он, – принимайте эти розовые пилюли каждые два часа, молитесь и не унывайте.

– Ого, да у вас богатырский организм, ваше сиятельство. Кушайте больше, и ваша плоть с болезнью сама справится, вот увидите.

– Возьмите этот кусок полотна, он пропитан целебным раствором. Дышите через него постоянно, милейший, это очень скоро вам поможет.

Подбодрив больного, Мишель обычно переходил в другие комнаты, осматривал его близких и давал им наставления:

– Возьмите этот настой, пропитайте им тряпицу и отдайте вашему мужу. Кашель, мокрота – все в тряпицу, и пусть сам бросает ее в бадью, а ему дайте новую, да не забудьте пропитать настоем. Бадью выносите в перчатках, грязные тряпки сожгите на заднем дворе, не касаясь их. Все понятно?

– Вот вам пластина, это спрессованные травы и чеснок. Всякий раз, когда заходите к сестре, держите ее за щекой и сглатывайте сок, это спасет вас от заражения. Близко к больной не подходите, все необходимые снадобья я положил на стул рядом с ее кроватью. Будет хуже – посылайте за мной, но я надеюсь, что сестра ваша с Божьей помощью скоро пойдет на поправку.

Их приглашали и в бедные лачуги, и во дворцы марсельской знати, Нострдам никому не отказывал и со всеми говорил одинаково приветливо и уверенно.

Франсуа чувствовал, как сила Нострдама передается и ему. Он уже без страха заходил в зачумленные дома, уверенно наставляя больных и их родичей. Но главное было не в этом: благодаря Нострдаму в нем росла убежденность, что силой характера человек может противостоять любым, даже самым ужасным напастям. Пребывание рядом с такой мощной личностью вкупе с постоянной опасностью заражения укрепляли силу духа Франсуа, заставляли его верить в себя и в людей вообще. Он вспоминал то уважение к человеку, которое впервые заметил в Милане, и понимал, что сейчас итальянские идеалы стали гораздо ближе его душе и разуму.

Он все сильнее ощущал любовь к жизни. Чем больше они ходили по зачумленным домам, чем больше видели несчастных, нередко уже умирающих людей, тем сильнее Франсуа ценил жизнь, дорожа каждой отпущенной ему минутой. Снова, как когда-то в Алжире, задавал он себе вопрос – сможет ли он в случае опасности забрать жизнь другого человека, чтобы спастись самому? Теперь эта мысль уже не вызывала ужаса, и все чаще Франсуа сомневался в ответе. Он боялся себе признаться в этом, однако в глубине души сознавал: если он заболеет, то, вполне возможно, не устоит и прибегнет к спасительному заклинанию.

 

Каких только больных не пришлось им повидать! Слабые и буйные, плачущие и хохочущие в припадке болезненного возбуждения, мужественные и отчаявшиеся – все они нуждались в немедленной помощи.

Поначалу Франсуа казалось, что все их усилия тщетны, больных становилось все больше, эпидемия набирала обороты. Друзья, не успевая посетить всех больных вместе, решили разделить вызовы, и теперь доктор Легран обходил зараженные дома в одиночку. Через пару недель уже каждый пятый житель Марселя был заражен. Франсуа совсем было пал духом, но Мишель объяснил, что это в порядке вещей и что скоро принятые меры дадут результат. И в самом деле, действия, предпринятые Городским советом по указанию Нострдама, немало препятствовали распространению заразы. Франсуа все отчетливее понимал, с каким великим человеком посчастливилось ему сдружиться.

По вечерам, после утомительного хождения по больным, Франсуа и Мишель, наскоро перекусив, приступали к приготовлению новых порций розовых пилюль и трав. Эпидемия разрасталась, и лекарств требовалось все больше. К полуночи Франсуа без сил валился в постель, кое-как обработав напоследок рабочие перчатки чудодейственной настойкой Нострдама. Сам же Мишель, пока хватало сил, сидел за своими записями, пытаясь разработать более эффективные препараты от поглощающей город чумы.

Увы, далеко не всегда лечение было успешным. Зачастую их приглашали слишком поздно, когда измученные кровавой рвотой больные уже покрывались темными пятнами или гнойными бубонами, нередки были и случаи, когда болезнь можно было бы победить, будь организм зараженного покрепче, а питание получше. Тем не менее во многих случаях «черная смерть», которая до Нострдама излечивалась крайне редко, выпускала свою жертву из когтистых лап, и больной шел на поправку. И как бы беден ни был выздоровевший, он обязательно приходил к двум эскулапам, спасшим его, с благодарностью и подарками. Однако гораздо чаще поправлялись люди обеспеченные, имевшие хороший уход и питание, и они тоже не скупились, даря Нострдаму и Леграну драгоценности, серебряные и золотые вазы, статуэтки, картины. Все эти богатства друзья продавали, а на вырученные деньги покупали травы для снадобий или еду для зараженных бедняков. И хотя, по настоянию Франсуа, часть денег они откладывали («Никто не знает, дорогой Нострдам, что ждет нас впереди, какие лекарства понадобятся и как дорого будет сырье для них»), все же львиная доля уходила на нужды горожан.

И настал момент, когда их изнурительный труд вкупе с мерами, принятыми Городским советом, дал свои плоды. Уже второй день они имели возможность посещать больных вдвоем, не разделяясь, а это могло означать только одно – эпидемия пошла на спад. Франсуа осознал это, возвращаясь с Мишелем домой после долгого рабочего дня.

– Нострдам, мне кажется или мор и в самом деле отступает?

Эскулап рассмеялся:

– Конечно, дружище. Уже неделя, как число заболевших не увеличивается. Дело идет к победе.

И он весело подмигнул.

 

Они все еще работали с утра до позднего вечера, но уже не было ощущения, что их усилия напрасны, все чаще и чаще приходили к ним с благодарностью выздоровевшие пациенты, все реже и реже прибегали посыльные, умоляющие поспешить к заболевшим. И когда спустя пару недель за три дня не случилось ни одного нового заражения, стало понятно – они победили! Вскоре их обоих пригласили в Городской совет, где губернатор, барон де Муалон, вручил им дорогие подарки «с нижайшей благодарностью от всех жителей». Друзья ликовали: никому доныне не удавалось победить чуму, а они смогли это сделать и оба остались живы.

Конечно, Франсуа понимал, что основная заслуга принадлежит Нострдаму, составившему целебное снадобье от мора, но считал, что и его собственная роль в общей победе была тоже немала. И когда Мишель по возвращении из Городского совета крепко обнял его и сказал: «Я рад, дружище, что не ошибся в вас», сердце Франсуа затрепетало от гордости.

* * *

На следующее утро, зайдя в комнату Нострдама, Франсуа с удивлением обнаружил, что тот крепко спит. Богатырский организм лекаря, позволявший ему работать на износ в течение нескольких месяцев, наконец потребовал отдыха. Франсуа, тихонько прикрыв дверь, отправился на прогулку. Он шел по городским улочкам, полной грудью вдыхая свежий морской воздух, очищенный им и его другом от зловония чумы. Впервые за последние годы он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Эпидемия побеждена, он больше не одинок, и самое главное, как ему казалось, он смог побороть липкий, позорный страх смерти, мучивший его с того самого дня, когда маленький щенок барахтался в водах Сены.

В прекрасном расположении духа Франсуа вернулся домой в два часа пополудни. Услышал голоса в комнате Нострдама и, решив не мешать, прошел к себе и устроился с книгой на широкой скамье. Но постепенно стал прислушиваться к разговору за стеной. Неизвестный собеседник, видимо, в чем-то убеждал Мишеля. До слуха Франсуа доносились обрывки фраз: «умоляю поспешить», «из всех окон слышится плач», «все таверны и лавки закрылись, улицы поросли сорной травой», «Городской совет молит вас». Молодой человек уже начал догадываться, о чем идет речь, когда в его комнату стремительно вошел Нострдам и без предисловий сообщил:

– Легран, власти Экса просят нас срочно приехать, чтобы остановить бушующий там мор.

Окрыленный марсельским успехом, Франсуа с готовностью кивнул.

Мишель так же стремительно вышел, и через мгновение за стеной прогремел его голос:

– Передайте совету, что завтра к вечеру мы будем у вас.

 

И снова друзья взялись за изготовление розовых пилюль. По совету Франсуа в их состав было добавлено маковое масло («Уверяю вас, Нострдам, оно поможет уменьшить боль и страдания»), а в настойку, которой чистили перчатки, долили изрядную долю уксуса. Сделав запас снадобий на ближайшее время, они уже на следующее утро в присланной за ними повозке выезжали через северные ворота Марселя.

 

Экс, бывший в ту пору столицей провинции, оказался довольно большим городом, гораздо больше Марселя. Здесь заседал Парламент Прованса (многие члены которого, впрочем, разбежались, пытаясь спастись от чумы) и жил королевский наместник.

Друзья прибыли в Экс поздним вечером 15 марта 1546 года. Им предоставили небольшой особняк, куда сразу же после их приезда наведались те члены совета, которые еще не сбежали из города. Нострдам повторил им те же наставления, которые когда-то давал в Марселе. Но в этот раз такой же готовности члены совета не проявили. Помявшись, один из них сказал:

– Видите ли, господа, в городе паника. Многих жителей города уже нет в живых, еще большее количество сбежало. Мы, конечно, сделаем все от нас зависящее, но в нашем распоряжении весьма мало людей, да и те больше дорожат своей безопасностью, нежели должностями. Врачей, кроме вас, практически нет, большинство умерли, а иные покинули город… Вам придется работать в обстановке совершеннейшего безумия, и Бог знает, когда мы сможем навести хоть какой-то порядок.

 

В правдивости этих слов друзья смогли убедиться уже на следующее утро. Картина, открывшаяся их глазам, не могла быть придумана ничьим воспаленным воображением. На узких пустых улочках тут и там валялись трупы, горели погребальные костры, двери многих домов были распахнуты настежь, никто не отваживался зайти в них, чтобы похоронить лежащих там покойников или забрать ценности, из окон доносились стоны, кашель и предсмертные вопли умирающих.

Сидеть дома и ждать, когда придет посыльный с просьбой посетить зараженного, не было никакого смысла – болезнь была повсюду. Поэтому друзья, разделившись, принялись ходить по улицам с криками: «Живые есть?» Если им открывали дверь, они осматривали всех находящихся в доме, раздавали розовые пилюли, мешочки с травами и уксусную настойку, каждому здоровому втолковывая правила гигиены. Одуревшие от горя и страха люди получали каплю надежды, а эскулапы переходили в следующий дом.

 

Понимая, что сил двух лекарей не хватит на изготовление пилюль и снадобий для всех нуждающихся, Городской совет выделил им в помощь аптекаря Рене Эпильевара, который целыми днями готовил лекарства по рецептам Нострдама.

И снова началась борьба со «смертельным бичом». Врачеватели разделили город пополам, Франсуа досталась часть города севернее St. Sebastien, а Мишелю – южная половина Экса. С утра до позднего вечера каждый из них ходил по запутанным улочкам своей территории, возвращаясь в особняк лишь к ночи. Дома они коротко обменивались мнениями о положении дел в городе и замертво падали на кровать, чтобы утром опять пойти по улицам с криком «Живые есть?». День за днем, неделя за неделей продолжалась эта война с заразой, и казалось, ей не будет конца. Количество ежедневно заболевающих не падало и не увеличивалось, и друзья не могли отследить, достигла ли эпидемия своего пика и пошла ли на спад.

Поначалу их редко пускали в дома, но постепенно молва о двух эскулапах, вылечивших Марсель и приехавших спасать Экс, распространилась по городу, и теперь им чаще открывали двери, многие специально бродили по улицам в поисках Франсуа или Мишеля, чтобы получить порцию пилюль или позвать их к заболевшему родственнику.

Потихоньку стала давать плоды и деятельность Городского совета, изо всех сил пытавшегося выполнить наказы Нострдама. С улиц убрали трупы, организовали деятельность похоронных команд, под страхом смертной казни обязали жителей брать воду только из родников и обдавать кипятком любую пищу. Все эти меры вкупе с надеждой на двух чудо-врачевателей несколько уменьшили панику в городе.

* * *

Как-то раз Франсуа вызвали к пациенту по фамилии Дюваль. Едва взглянув на худого, изможденного старика, он понял, что случай совсем запущенный и надежды нет. Но его заинтересовала фамилия пациента. Отдав необходимые распоряжения по лечению, Франсуа уже приготовился задать вопрос, как тот сам прохрипел:

– Проклятый Экс! Зачем только я сюда приехал? Жил бы себе в Оверни, и никакого мора…

Легран осторожно поинтересовался:

– Почему же вы уехали, любезный?

– Да что там делать-то было? – Старик закашлялся и махнул рукой: – Жена моя померла, сын уехал в Клермон, вот я бросил свое хозяйство в Романьяке да сюда и подался. Здесь сестра моя жила, да только она тоже померла, еще в начале мора.

«Так, значит, это приемный отец Бланки! Тот самый, который заступался за нее перед мамашей Дюваль!»

Франсуа приложил все усилия, чтобы попытаться спасти Жерома, но все оказалось напрасно. Болезнь слишком глубоко запустила когти в его тщедушное тело, и через два дня старик умер.

* * *

Жарким июньским днем, обливаясь потом в своем кожаном одеянии, Франсуа шел по рю де ля Коллеж, совершая очередной изнурительный обход. Всю левую часть улицы занимало здание учебного заведения, ныне пустующее. Справа от него располагался очень красивый дом из желтого песчаника, явно принадлежащий знатной особе. Франсуа с удивлением осознал, что ему ни разу не пришлось зайти в этот дом. Он подошел поближе и привычно крикнул:

– Живые есть?

Прислушавшись в ожидании ответа, он различил то ли писк, то ли стон, но не в доме, а где-то сбоку. Покрутив головой, Франсуа заметил в сотне шагов от себя какую-то кучу тряпья. Подойдя поближе, он разглядел женщину, лежащую на мощенной камнем улице. Она была красивой и совсем юной, голова запрокинута, темные волосы выбились из-под чепца. Рядом копошился малыш лет трех, он тянул ее за руку, хныкал и жалобно приговаривал:

– Подём, ну мама, ну подём.

Чтобы не напугать мальчугана, Франсуа снял маску и, подойдя, пощупал у женщины пульс – она была мертва. На глаза молодого человека навернулись слезы. За последнее время ему довелось видеть очень много бед и страданий, но этот маленький мальчик, пытающийся поднять умершую мать, стал для него на долгие годы воплощением человеческого горя.

Он сгреб ребенка в охапку и потащил прочь от тела матери, на ходу соображая, куда бы его пристроить. Улица упиралась в величественную церковь Святого Спасителя, туда Франсуа и направился, одновременно пытаясь успокоить мальчика.

Войдя в пустующую церковь, он поставил малыша на пол, крепко держа его маленькую ручку. На его зов из глубины церкви появился пожилой священник, и Франсуа коротко изложил свою просьбу.

– Конечно, сын мой, – кивнул служитель, принимая ребенка, – я сегодня же отведу мальчугана в госпиталь Святого Якоба, это совсем близко, прямо за воротами.

Франсуа поблагодарил и уже повернулся, чтобы уйти, но что-то заставило его вернуться.

– За что нам все это, святой отец? – тихо спросил он после секундной заминки.

– Сие нам неведомо, сын мой. Быть может, грехи людские переполнили чашу терпения Господа нашего, а может, под видом мора пришел к нам Всадник Апокалипсиса, чей конь бледен и имя которому – Смерть.

Сам того не желая, Франсуа разрыдался: сказалось напряжение последних месяцев. Он упал на колени, а священник, держа одной рукой малыша, другою молча гладил Франсуа по голове, словно ребенка. В этом бесконечном море отчаяния, охватившем город, даже у служителя Божьего кончились слова утешения.

 

В середине лета Франсуа почувствовал, что приходит в отчаяние.

– Когда же это прекратится, Нострдам? Сколько мы уже здесь, восемнадцать недель? И ни малейшего просвета, никакого толку от нашей работы!

– Ошибаетесь, Легран, ошибаетесь, – Нострдам, как всегда, не унывал, – десятки людей излечились. Я, знаете ли, по мере сил веду специальный счет и хочу вам сказать, что не одна дюжина человек в этом городе обязана вам жизнью. Поверьте, скоро, очень скоро эпидемия пойдет на спад.

 

Нострдам ошибся. Неделя шла за неделей, а зараза все бушевала, не желая отступать. Наступила осень, платаны в королевском саду начали облетать, и ветер день-деньской носил сухие листья по вымирающим улочкам.

В один из октябрьских дней, когда Франсуа обходил дома вокруг рыночной площади, к нему подъехала карета, из которой буквально выкатился невысокий полный человечек в богатой одежде:

– Доктор Легран? Умоляю вас, доктор, поспешите! Его сиятельство губернатор занемог.

* * *

Губернатору Прованса Клоду Савойскому, графу де Тенду, было без малого сорок. Это был высокий, несколько полный человек с пронзительным взглядом черных глаз и небольшой бородкой. Пост губернатора достался ему по наследству от отца, Рене Савойского, «великого бастарда Савойи», бывшего незаконнорожденным, но признанным сыном герцога Филиппа II. Дочерью этого же герцога была Луиза Савойская, мать Франциска I. Таким образом, Клод приходился кузеном правящему монарху, что являлось для него предметом большой гордости. Будучи королевским наместником в Провансе, он жил в столице провинции, Эксе, вот уже одиннадцать лет. Был он человеком редкого мужества и, когда на город обрушилась чума, не счел возможным бежать, несмотря на уговоры членов Парламента и Городского совета. Супруга, вопреки его категорическим настояниям, тоже осталась в Эксе, рядом с мужем.

Клод Савойский как мог пытался пресечь панику, раздавал жителям еду и деньги из собственных запасов и всячески пытался ограничить бегство горожан – главным образом, чтобы те не разнесли заразу по всему Провансу. Несмотря на то что большинство людей предпочитали прятаться в своих домах, он, как и в прежние времена, ежедневно выезжал на прогулку, дабы хоть как-то придать уверенности обезумевшим от страха людям.

Граф знал о прибытии в город двух врачей, но, отдавая должное их смелости, всерьез их возможности все же не воспринимал. Кто они? Один хоть и имеет степень доктора, но является выходцем из еврейской семьи, а второй и вовсе изучал медицину где-то в Алжире. Его сиятельству был не чужд некоторый снобизм.

Но когда после одной из таких демонстративных прогулок граф почувствовал боль в груди, слабость и лихорадку, ему ничего не оставалось, как послать за одним из докторов.

 

Губернатор жил в том самом особняке из желтого песчаника, который когда-то привлек внимание Франсуа. Лошади мигом домчали до него, и через четверть часа Легран уже входил в опочивальню губернатора, перед которой из уважения к статусу пациента снял маску.

– Ваше сиятельство, – Франсуа низко поклонился.

Клод Савойский, которого сознание еще не покинуло, из последних сил пытался сохранять светский лоск. Он предложил эскулапу бокал бургундского и попытался завести любезную беседу, но тут силы оставили его. Жестоко закашлявшись, он в изнеможении упал на подушки.

Франсуа, не теряя времени, тщательно осмотрел больного и кивком подозвал маленького круглого человечка, привезшего его сюда. Тот стоял вместе с несколькими слугами у стены и тут же подбежал к Леграну.

– Эти пилюли прошу давать его сиятельству каждые три часа, – скомандовал Франсуа, вынимая из сумы различные снадобья, – пусть держит их за щекой или под языком. Вот эти – утром и вечером. Настойкой – вот она – обтирайте графу лоб, виски, грудь по несколько раз на дню. Вот эту траву и еще эту повесьте у изголовья кровати. Держите окна открытыми: его сиятельству необходим свежий воздух. Помните, все манипуляции необходимо проводить в перчатках, которые сразу после использования необходимо чистить вот этой жидкостью. Я скоро вернусь, чтобы посмотреть, как идут дела.

Дав еще несколько распоряжений, он удалился.

 

На следующий день графу стало совсем худо, он метался в горячке, непрерывно кашляя. Франсуа упросил Нострдама оставить на время своих больных и зайти с ним к Клоду Савойскому. Мишель осмотрел больного и признал лечение друга совершенно правильным.

– Нельзя сделать более, чем сделали вы, Легран, – категорично заявил он.

Но Франсуа считал иначе. Прекрасно понимая, каким ударом для всего Экса будет смерть губернатора Прованса, он решил остаться с графом, дабы сделать все, что в его силах.

Провожая Нострдама к выходу, Франсуа увидел горничную, которая передала пожелание госпожи видеть их. Друзей провели в большую гостиную, где за вышиванием сидела супруга графа Франсуаза.

При виде эскулапов дама вскочила и бросилась к ним, заламывая руки:

– Скажите, бога ради, скажите мне, что есть надежда, господа!

Врачеватели поклонились, и Нострдам сделал шаг назад, предоставляя Франсуа право ответа. Тот промолвил:

– Мадам, надежда всегда пребывает с нами. Не буду скрывать: положение непростое, но ежели его сиятельству удастся пережить завтрашний день, моя надежда возрастет многократно.

Графиня, рыдая, уткнулась в платок и жестом приказала им удалиться.

 

В течение четырех дней Франсуа боролся за жизнь губернатора без отдыха и почти без сна. Он приказал поставить рядом с постелью Клода Савойского походную кровать для себя. В спокойные минуты, когда граф находился в забытьи, Франсуа мог прилечь, все остальное время он неотлучно находился при больном, пичкая его пилюлями, делая обтирания, заставляя вдыхать пряный запах трав, меняя его простыни и сорочки. К утру пятого дня стало понятно: губернатор выздоравливает, Франсуа сумел выходить его. Но сам заразился.

* * *

Клод Савойский не позволил перевезти доктора Леграна домой. Он выделил гостевую спальню, где врачеватель был размещен со всеми удобствами, насколько это было возможно в его положении. Тут же послали за Нострдамом. В ожидании друга Франсуа, попросив принести свою суму, тут же засунул в рот сразу несколько розовых пилюль и приказал обтереть себя уксусной настойкой. Тем временем прибыл Мишель. Широкими шагами подойдя к постели, он взял Франсуа за руку и медленно, почти по слогам, произнес:

– Легран, не сомневайтесь, мы выкарабкаемся.

Это «мы» тронуло Франсуа до глубины души.

И снова началась борьба со смертью, но на этот раз ставкой была жизнь Франсуа. Нострдам разрывался между своими пациентами и другом, забегая к нему несколько раз на дню. С вечера и до утра Мишель не отходил от него ни на шаг, пытаясь каждое мгновение обернуть к пользе больного. Пилюли, настойки, растворы, травы сменяли друг друга бесконечной чередой.

Франсуа била жестокая лихорадка. Когда он был в сознании, его мучила боль в груди и кашель, он задыхался. Периоды возбуждения сменялись слабостью, вслед за которой приходило беспамятство. В бреду ему мерещилась закутанная в черное фигура и мертвенно-бледное лицо под надвинутым капюшоном. Она протягивала к нему свою руку-кость и нараспев декламировала:

Настанет день, и я приду за каждым.

Кто будет следующим? Возможно, ты?

– Нет! Нет! – хрипел несчастный, пугая задремавшего в кресле Нострдама, и с трудом возвращался в реальность.

 

В минуты просветления Франсуа пытался решить, что ему следует предпринять для спасения. Он знал чудодейственное заклинание и в любой момент мог поменяться местами с Нострдамом, но эта мысль была ему глубоко противна. Он чувствовал, что не вправе забрать жизнь столь великого человека, а самое главное – Мишель был его другом. Конечно, если дела будут совсем плохи… «Нет, только не это. Слуги, губернатор или любой, кто подойдет ко мне, только не Нострдам. Только не он… не он… Так что же? Выходит, я уже готов убить кого-то ради собственного спасения?! О Господи, прости меня!»

И он снова погружался в беспамятство.

 

Франсуа не пришлось делать свой страшный выбор. Три дня спустя стало ясно, что болезнь отступает. Заметив, что и температура приходит в норму, Нострдам с облегчением вздохнул и отправился проведать губернатора. Тот уже казался совсем здоровым, и лишь небольшая слабость напоминала о недавнем страшном недуге.

Как только позволил Нострдам, граф тут же появился у постели Франсуа, осторожно взял его за руку и проговорил:

– Друг мой – вы ведь позволите мне так вас называть? Не могу выразить словами свою благодарность, но поверьте моему слову: я найду способ отблагодарить вас. Отныне и навсегда я ваш преданнейший друг! Чуть вам что-то понадобится – лишь дайте мне знать, и я почту за величайшее счастье устроить вашу просьбу. А сейчас молю вас остаться в моем доме и жить здесь, сколько вам захочется.

После ухода графа измученный, но воодушевленный Нострдам стал рассказывать Франсуа новости:

– Чума резко пошла на убыль, мой дорогой Легран. Холода и наши усилия сделали свое дело. Город выздоравливает, жители уже начинают возвращаться. Городской совет в восторге, установил нам пожизненную пенсию. Если бы не пост, эти господа уже сейчас устроили бы праздник, но придется им подождать до Рождества. Еще неделя, и с мором будет полностью покончено. Я сам довершу дело, вам не стоит беспокоиться.

* * *

Наверное, ни одна зима в Эксе не проходила столь радостно. Мор миновал, и сразу после Рождества улицы огласились радостными криками и пением. Жизнь превратилась в бесконечную череду праздников, концертов и балов. Город, почти год проживший под угрозой смерти, просыпался, воспевая торжество жизни. Уличные представления, ярмарки, спектакли, балаганы следовали бесконечной чередой. С утра народ валом валил в церкви, дабы возблагодарить Господа за чудесное спасение, а вечерами предавался безудержному веселью.

Франсуа не остался в стороне от всеобщей радости. Выздоровев, он продолжал жить в доме губернатора, который познакомил его со всей светской верхушкой города. Кое-кого Франсуа уже знал и даже лечил, но большинство покидали город на время эпидемии. Леграна закружил вихрь светских развлечений. Но порой он с горечью думал – скоро восторг горожан поутихнет, и что тогда? Он снова окажется простым, никому не нужным провинциальным доктором. И прости-прощай дом губернатора, великосветские знакомства и надежды на лучшую жизнь. Сейчас он запросто сидит за одним столом с самыми знатными людьми города, а через месяц-другой будет вынужден вернуться в маленькую квартирку Нострдама в Марселе. Франсуа мучительно ломал голову, пытаясь сообразить, как ему остаться в кругу этих знатных вельмож, но ничего не мог придумать. А пока бал следовал за балом, прием за приемом, и Франсуа искренне наслаждался беззаботной жизнью среди новых знакомых.

Жители города постоянно приходили к нему с благодарностями и подарками. Не остался в стороне и Клод Савойский, подаривший своему спасителю огромный сапфир.

– Вы можете вставить его в кольцо, а можете заложить. Уверяю вас, дорогой друг, даже самый скупой ростовщик даст вам за него не менее восьми тысяч ливров.

«Теперь я весьма обеспеченный человек, – думал Франсуа, – но по-прежнему всего лишь простолюдин, без земли, без дворянства, без связей».

 

Проблема решилась сама собой.

Однажды в разговоре граф похвастался, что приходится кузеном самому королю. Франсуа улыбнулся и проговорил:

– Я тоже однажды… то есть мой отец… имел честь общаться с ним, в бытность его еще графом Ангулемским.

– Ежели желаете, я буду счастлив представить вас моему кузену, в августе я как раз собираюсь в Париж, – предложил губернатор и добавил, смеясь: – У вас четыре месяца на размышление.

Эта мысль буквально окрылила Франсуа. Быть представленным королю – да мог ли он помыслить о таком счастье! Всю жизнь он втайне мечтал о том, чтобы войти в круг благородных людей, а тут… сам король! Ему не придется возвращаться в маленькую комнатку в Марселе, он поедет в Париж… и уж там-то он сможет развернуться! Когда глупая ревность вынудила его сбежать из родного дома, он не подумал, какие перспективы для него мог иметь брак Женевьевы с Филиппом де Леруа – ведь братья Филиппа были ближайшими друзьями Франциска. Ну что ж, тогда он сделал глупость, но сейчас не упустит своего шанса.

* * *

В начале апреля Франсуа прогуливался с Мишелем по королевскому саду.

– Ходят слухи, что нашими делами заинтересовалась Святая инквизиция, – встревоженно сообщил Нострдам. – Сначала остановили мор в Марселе, потом в Эксе… Вот святые отцы и интересуются, каким дьявольским колдовством нам это удалось.

– Думаю, нам не о чем тревожиться, – беспечно ответил Франсуа, – ведь мы находимся под покровительством губернатора.

– Боюсь, его сиятельство тут бессилен, вы прекрасно знаете, что инквизиция подчиняется только Святому престолу.

– А что, Болонский конкордат уже отменили и наша церковь больше не подчиняется королю? – засмеялся Франсуа.

– Не заблуждайтесь, Легран. Церковный суд по-прежнему принадлежит папе.

– Что же вы предлагаете?

– Едемте в Салон, это городок в нескольких лье отсюда. Мой брат там занимает высокий пост, он поможет нам. А ежели Святая инквизиция и там нас найдет, мы с вами можем отправиться в путешествие.

«Иметь возможность быть представленным королю, а вместо этого прятаться в захолустье?»

– Нет! – решительно произнес Франсуа. – Мы спасли от смерти два города, и никакая инквизиция этого не изменит. Никто не посмеет судить нас. Право, Нострдам, я вам удивляюсь: вы научили меня быть сильным, бороться с тем, что победить почти невозможно, а теперь сами же предлагаете бежать.

Нострдам усмехнулся:

– Мор – это всего лишь мор. Святая инквизиция куда страшнее: это бесчеловечный механизм, который перемелет любого. Так что очень вас прошу, друг мой, подумайте.

 

Посоветовавшись с губернатором, Франсуа решил рискнуть и остаться. Граф клятвенно заверил, что никому не позволит его тронуть. Нострдам же твердо решил уехать. Он назначил отъезд на 10 апреля. Клод Савойский предоставил для путешествия свою карету, и ранним утром эскулап собрался в путь. Вокруг толпились горожане, желавшие в последний раз сказать слова благодарности чудо-лекарю или просто поглазеть на него.

Мишель и Франсуа, обнявшись, тепло простились.

– Мне жаль с вами расставаться.

– Обещаю вам, Легран, мы еще встретимся.

– Откуда вы знаете, дружище?

Нострдам подмигнул:

– Вы забыли? Я умею читать будущее.

 

Два дня спустя в комнату Франсуа вошел Жером, камердинер Клода Савойского:

– Его сиятельство просит вас зайти, как только вам будет удобно.

Губернатор имел вид печальный и обеспокоенный. К удивлению Франсуа, он не предложил ему сесть и сам остался стоять. Указав на бумагу с траурной печатью, лежавшую на столе, граф сообщил:

– Я только что получил депешу из Парижа. Король Франциск скончался.

Франсуа перекрестился и, как того требовал обычай, пробормотал:

– Помолимся за его душу.

Перед его мысленным взором встал кудрявый черноволосый юноша, встреченный им на приеме в честь именин короля Людовика много лет назад…

– Да, друг мой, увы. Франция потеряла прекрасного монарха, а я – любимого кузена.

– Наша поездка отменяется? – быстро спросил Франсуа и покраснел, поняв неуместность своего вопроса.

Но граф учтиво сделал вид, что не заметил его оплошности.

– Напротив, мы поедем ко двору раньше, чем я полагал. Коронация состоится в Реймсе недель через десять, там я вас и представлю.

* * *

Как-то в конце весны, зайдя пропустить кружку пива в трактир, Франсуа обратил внимание на сидевших за соседним столом мужчин. Их разговор показался ему интересным, он прислушался.

– И остались мы теперь без короля, – говорил мускулистый верзила с сильным парижским акцентом.

– Да как же? – удивился сидящий напротив худой старичок с седой бороденкой. – Разве ж у короля не осталось наследников? Слыхал я, сыновей-то у него много.

– Дофин, конечно же, есть, – согласился верзила, – он и будет теперь королем. Да только он, считай, себе не принадлежит. Влюблен он сильно в одну знатную вертихвостку, и дамочка эта крутит им как хочет. Ни в чем у Генриха отказа ей нету, даром, что женат. Покойный король Франциск уж как, бывало, защищал его женушку-то. Она ж, Джино, почитай, из ваших краев, из Флоренции ее Генриху привезли, Екатерину-то нашу. И, говорят, не пришлась она ко двору нашему поначалу, потому как она из семейства Медичи, а они купцы, а не какие-нибудь там аристократы. А старый король взял ее под свою опеку и в обиду никому не давал. Но я тебе так скажу: будь ты хоть какой могущественный, а против любви нет власти ни у кого. Вот полюбилась Генриху та вертихвостка – и что тут сделаешь? Не мила ему Катерина-то! Уж я чую, она, бедняжка, настрадалась, ладно бы муженек все втихаря делал – а то ведь при всем королевском дворе. Да что там двор, весь Париж знает о вертихвостке-то!

– Да-а, дела… – крякнул старичок. – Так ведь, коли король-то помер, значит, невестка-то его теперь королевой стала? Катерина-то?

– Королева, ага. Да что толку? Муж-то ее – король, разве он позволит с его полюбовницей что-то сотворить? При всем честном народе с ней крутит, ни на кого не глядя, стыд и срам. Эх, да что говорить…

Верзила махнул рукой и хлопнул опустевшей кружкой по столу, требуя еще вина.

 

Франсуа просидел в трактире до позднего вечера. Мысли вихрем проносились в голове. Екатерина де Медичи, кузина его Бланки, – королева Франции?! Может ли такое быть? Эх, знай они об этом раньше – их судьба сложилась бы по-иному. Будь Бланка жива – им достаточно было бы показать королеве перстень. Как жаль, что все так вышло!

 

Ночью он внезапно проснулся. Бланка была кузиной королевы, да, но кому об этом известно? Вернее, кто может знать, что незаконнорожденным ребенком Анны де Ла Тур была именно она? Ведь перстень-то у него! А что, если… Никто, кроме Ксавье и, может быть, пары приближенных дам, о малышке не знал. Если он предъявит Екатерине кольцо и скажет, что ребенком Анны является именно он, Франсуа, – кто сможет это опровергнуть? Ведь Дювали уже умерли. «Нет, я никогда не решусь на такое!»

И в то же время он чувствовал, как что-то новое, дерзкое рождается в его душе. И это что-то толкало его на поступок. Кем он был? Всего лишь жалким перчаточником, моряком, доктором. А кем может стать? Он должен, обязан рискнуть! Он получил редчайший, уникальный шанс не просто выбиться в люди, но встать в одном ряду с самыми знатными и сильными людьми королевства. И он не имеет права этот шанс упустить!

Всю ночь Франсуа ворочался без сна. К утру он твердо решил, что предпримет все усилия, чтобы обмануть королеву и заставить ее поверить, что он – ее кузен. Конечно, нельзя прийти к Екатерине и вот так просто сказать: «Я ваш брат». Необходимо создать ситуацию, при которой она сама начнет его расспрашивать, нужно, чтобы у королевы было ощущение, что она сама обо всем догадалась. Но как это сделать? Рассказать Клоду Савойскому о своей «тайне»? Нет, пожалуй, не стоит.

Преисполненный решимости, он начал в деталях обдумывать свой дерзкий план.

 

Франсуа постриг усы и бороду по последней парижской моде и по совету графа де Тенда заказал себе парадный костюм у лучшего портного Экса. Сам костюм был темный, а для лент, поразмыслив, Легран выбрал цвета Ла Туров – желтый и красный, которые, по странному совпадению, оказались и цветами Медичи. «Что ж, тем лучше». Франсуа с удивлением разглядывал себя в огромном венецианском зеркале, стоявшем в парадной зале графского особняка: ни дать ни взять нарядный парижский вельможа! Да неужто королева не клюнет? Нет, он сможет, он должен обвести ее вокруг пальца. А потом… Статус кузена королевы откроет ему все дороги, и вот тогда-то он развернется. У него будет все – положение, земли, титул, власть, деньги. И чтобы получить это, он готов интриговать, хитрить, обманывать…

Франсуа Легран чувствовал в себе зарождение какой-то новой, неведомой ему ранее силы. Он еще раз с удовольствием оглядел себя в зеркале и весело подмигнул своему отражению: «Держись, Париж. Я еду!»


Дата добавления: 2018-11-24; просмотров: 56;