Основные и дополнительные признаки преступного типа. 12 страница



Познакомимся теперь с его личностью.

Иван Иваневич Т., 27 лет, русский, из крестьян Новгородской губернии, Валдайского уезда. Он сын бедного крестьянина, кото­рый прирабатывал, ездя с ассенизационной бочкой за 4 версты в близлежащий город. У отца Ивана было 8 человек детей, 5 сыновей и 3 дочери. Иван — старший из братьев. Семья в общем жила дружно, только отец иногда запивал запоем и тогда бил и жену, и детей. Детей он и трезвый наказывал иногда ремнем и плеткой. Но в общем у Ивана были хорошие отношения с родителями. «Родителями доволен», говорит он. Отец его в 1918 году умер «от простуды», мать жива до сих пор. Сколько он знает, родители его никогда не судились; и сам он раньше не судился. Воспитывался Иван у родителей; учился он в сельской школе 2 зимы, но школы не кончил, так как рано пришлось идти на работу. Он начал работать с 7 лет на железной дороге; детей брали на работу за 15 к. в день — траву щипать, камни убирать, подметать и т. п. Лет 12 — 13-ти он работал года полтора на лесопильном заводе, а потом — на колокольном и на кирпичном заводе. О своем детстве он сохранил печальное воспоминание: ничего в нем, кроме тяжелой работы, не было. «Несешь это, бывало, — рассказывает он про свое пребывание на лесопильном заводе, — корзину с опилками, всю спину до крови веревками перетрешь». Сохранилась в его памяти из детских лет еще одна тяжелая сцена: когда ему было лет 9 —10, как-то оторвался плот, на котором он был с товарищем, и его отнесло на середину озера. Иван страшно испугался, так испугался, что не помнил даже, как его вытащили. Более о его детстве его память не сохранила ничего. «Приятной жизни не видел», говорит он. «Семья была большая —10 душ, а земли — мало, приходилось родителям помогать». «И отца и мать очень жалею, так как они много работали». Ни особых врагов, ни друзей он в детстве не имел. Ремесла он никакого не изучил, с детства и по день ареста работал чернорабочим. В 1916 г. он поступил на военную службу и пробыл на ней до июля 1922 года. В дореволюционное время он служил в артиллерии; со времени революции поступил доброволь­цем в красную гвардию из политического сочувствия; с 1919 по 1922 г. служил в Москве красноармейцем при высшей стрелковой школе, где и познакомился с Л., служившим там же. О военной службе сохранил тяжелое воспоминание: — «плохое дело, крово­пролитие, много нашего брата погибло там». На войне он был ранен легко в ногу и однажды контужен: его засыпало землей, — «не знаю, — говорит он, — как выкопали, очнулся уже на сани­тарной повозке». Месяца 3 в госпитале лежал после этого. Он много раз бывал в боях, часто видел раненых, кровь и трупы. Все это на него вначале сильно действовало. Потом это действие ослабело, но привыкнуть к этим зрелищам он не мог. К тому же он не из храбрых и на фронте испытывал страх, иногда настолько сильный, что чуть не падал в обморок. Был однажды случай, когда он бросил орудие и спасался бегством. К опасностям фрон­товой жизни и к крови он так и не мог привыкнуть до конца своего там пребывания. Забывал о страхе, только когда во время сражения «разгорячался», тогда он забывал об окружающем и все свое внимание сосредоточивал на том, что обязан был делать. Военная служба принесла ему лишь одну пользу: от товарищей он выучился читать и писать. Занимался, чтобы «получить раз­витие». Он и теперь желал бы ради этого учиться; и в тюрьме он просил воспитателей принять его в школу, где он особенно хотел бы «послушать лекции по политической части», Но про­читанное он помнит недолго, так как у него плохая память: про­чтет и быстро забывает. Он читал Достоевского, Чехова, Л. Тол­стого, но мало что помнит из прочитанного. С трудом при­помнил кое-что из «Преступление и наказание». С Раскольниковым он решительно не согласен: «это зверство — убить чело­века». «Убивать мы не можем, потому что мы жизни не давали». «Раскольников мог бы и так взять, отнять или как иначе».

«Может быть, и есть такие спецы, что способны убийство сделать», но сам он этого не может. Кражу он допускает, но лишь кражу «по нужде», хотя и ее считает делом плохим, так как за это приходится сидеть. — «Чужое состояние — не мое, не должен я его и брать». — Рассчитать так, чтобы, взяв чужое, не сидеть, никак нельзя. Но почему кража плоха, независимо от тюрьмы, которую за нее назначают, он объяснить затрудняется и говорит только, что «грабить, связаться с людьми, которые крадут, нехорошо». «Можно спокойно владеть лишь тем, что заработал». С заметным эмоциональным тоном и с большой горечью он говорит, что ему приходится «сидеть в этой несчастной тюрьме весной и летом, когда для крестьянства — золотое время, и семья, быть может, от этого голодает». «Я очень раскаиваюсь в своем преступлении, зачем я на него пошел». К крови и ранам он относится с очень неприятным чувством. Посмотрев на кар­тину, изображающую убийство Грозным сына, и заметив кровь, он с неподдельным чувством сказал: «уберите, я не могу этого видеть».

В августе 1922 г. он демобилизовался, приехал в Москву к жене и поселился у нее во Владыкине, где она жила в доме своего отца, который раньше здесь был огородником, но теперь никакого хозяйства не имел; она занималась поденной работой. Женат он с 1922 года, до жены никого не любил, и ни с кем не сожитель­ствовал, имел лишь мимолетные половые связи, большею частью с проститутками. От жены у него дочка. Поселившись у жены, он вынужден был жить на ее счет, что его очень тяготило. Он записался на биржу труда, искал места всюду, где мог, но в тече­ние 6 месяцев никакой службы найти не мог; лишь иногда ему попадался случайный заработок: так, осенью он копал у соседних крестьян картофель, за что получил 2 мешка картофеля. Пить он в это время не пил, в карты не играл, ничего лишнего не поку­пал, а денег совсем не было и он страшно нуждался. Для характе­ристики его тогдашнего состояния надо еще прибавить, что у него было смешанное с горькой досадой чувство обиды за то, что он прослужил 2 года в Красной армии и ничего не получил за это, а полгода не может найти себе работы. Этим его состоянием и его нуждой решили воспользоваться его сотоварищи по пре­ступлению. Горько раскаиваясь, что пошел на это дело, Иван уверяет, что, не будь он пьян, он ни в каком случае не согла­сился бы, несмотря на свое тяжелое положение. Л. знал, что Иван сильно нуждался, и, зная это, верно рассчитал, что преступле­ние покажется ему, — особенно, если его подпоить, — соблазни­тельным. Так и вышло. Принимая во внимание, что в прошлом Ивана хотя и были тяжелые моменты, но он никогда не добывал средств к жизни нетрудовым способом, что он с искренним эмоциональным тоном дает отрицательную моральную оценку бандитизму и убийству, что в течение 6 месяцев он всячески бился, чтобы что-нибудь заработать трудом, что у него была дей­ствительная долго мучившая его нужда, его следует признать экзогенным преступником. Но, с другой стороны, нельзя не учи­тывать и того обстоятельства, что в его тяжелом положении появился уже просвет, о котором ему сообщил П., так что ему нужно было лишь еще немножко потерпеть, что в его взгляде на кражу есть какая-то опасная уклончивость, довольно растяжимая оговорка «по нужде», которая делает его отношение к этому пре­ступлению похожим на подгнивший забор, который до поры до времени держался, подпираемый и трусостью Ивана, и его при­вычкой идти по трудовому пути, но порыв ветра, — явившийся в форме известной дозы алкоголя и лукавых слов подстрека­теля, — и забор рухнул...

Учитывая, наконец, то, что Иван, в крайнем случае, мог уехать в деревню к матери и там, хотя бы некоторое время, переждать полосу своих невзгод, надо признать, что у его преступления есть и известный «личный» корень. Теперь, по освобождении от нака­зания, он рассчитывает уехать с семьей в деревню и заняться там восстановлением хозяйства. Но это он мог сделать « до преступле­ния. И это тем более легко было ему сделать, что с родными у него были все время хорошие отношения; он с большою сердеч­ностью, даже со слезами в голосе отзывается и о своей семье, — о жене и ребенке, — и о матери, братьях и сестрах. В тюрьме он сильно тоскует о них и постоянно думает о том, как идет их хозяйство. Он, несомненно, хозяйствен и экономен, сорить деньгами не любит, хотя не скуп, но расчетлив, «Надо каждую копейку ставить на счет», — говорит он. Поэтому он избегал каких-либо развлечений и угощений, лишь, изредка позволял себе выпить. Характера он довольно угрюмого, шумного веселья не любит. Ни вечеринок не посещал, ни ухаживанием за женщинами не занимался. Жену и ребенка любит и замечал за собой, что несколько ревнив. Он весь постоянно поглощен мыслью об устрой­стве материальной стороны своей жизни, но большой способности хорошо устраиваться не обнаруживает. Он несколько флегмати­чен и не особенно энергичен. Заметна у него нервность, способ­ность быстро приходить в состояние волнения, впечатлительность; его преобладающее настроение — печальное. Но он не вспыльчив, не очень лжив, а когда лжет, то выдумывает не столько факты, сколько их объяснения и оправдания.

Иван Т. вступил на преступный путь под влиянием длительного действия материальной нужды. А вот случай, когда этот фактор, так сказать, нахлынул на человека внезапно, привел его в состоя­ние растерянности, смешанное с раздражением, и этим толкнул на преступление.

Григорий Александрович К., 22 лет, русский, из крестьян Архан­гельской губернии, Шенкурского уезда; на обеих руках у него татуировка, — сердце, якорь и инициалы Г. К., — сделаны во время морской службы. Он присужден к 8 годам заключения со строгой изоляцией за то, что 9 октября 1923 года, возвращаясь с заработ­ков из г. Архангельска в свою деревню, по дороге, около 12 часов дня, в двух верстах от деревни Макаровской, через которую ему предстояло проходить, убил гражданку Субботину, 63 лет, нанеся ей палкой по голове несколько ударов. На вид, это — человек небольшого роста, с широким, жирным и толстокожим лицом, формы укороченного яйца, с серыми, без определенного выражения глазами, с небольшим, коротким, несколько вздернутым вверх носом. По внешности, он — смирный и довольно добродушный деревенский парень. Не пьет. Никакой ссоры с убитой у него не было. Что же могло толкнуть его на такое дело, — на убийство в поле, на проезжей дороге, среди белого дня, вблизи деревни? По его словам, совпадающим с обстоятельствами дела, — исключи­тельно голод и желание получить хлеб и пирожки, бывшие в котомке Субботиной.

Знакомясь с жизнью и личностью К.,мы узнаем, что он с детства рос в суровой семейной обстановке. Детство его было «безрадост­ное», «несчастливое»; он решительно не может вспомнить ничего хорошего из своих детских лет. Отец его умер, когда Г. А. был совсем еще маленький, в 1906 году; его нашли замерзшим в поле. Григорий припоминает из рассказов матери, что отец пил, но, кажется, не сильно, так себе — и с матерью жил дружно. Григорию с детства пришлось работать по хозяйству. Школы он не кончил, «мать не дала, чтобы дома работал». Учился он хорошо и ученьем интересовался, особенно арифметикой; сравнительно труднее давался ему закон божий, «потому, что многое нужно было учить наизусть». К религии он равнодушен: «не имеет никакой». Домаш­няя обстановка у него была очень плохая. Правда, материальной нужды не было, мать его — женщина с достаточными средствами. Но у нее ужасный характер. «Мать такая, — рассказывает Григо­рий, — что редко и сыщешь». «Доброго-то, пожалуй, в ней не было ничего». Злая и раздражительная, она целый день бранилась и при­диралась к детям, постоянно била их и мало думала об их воспи­тании. Вскоре после смерти отца она сошлась с соседом, и это было одной из причин того, что в их доме «был все время скандал да скандал». Дети, — их было трое, Григорий и две сестры, — были некоторой помехой этой связи; притом они высказывались открыто против нее, особенно сын. Любовник матери возненавидел мальчика и постоянно вооружал против него мать. В результате Дома был ад кромешный; отношения между детьми и матерью были плохие, и Григорий откровенно говорит, что он всегда мать «недолюбливал». Той сердечности, нежности и ласки материнской, которая имеет такое большое значение для развития эмоциональ­ной стороны ребенка, Григорий и его сестры не знали. А атмо­сфера вечных ссор и брани не могла, конечно, хорошо влиять на развитие в нем сдержанности и уважения к личности. Зато с дет­ства он познакомился с чувством ненависти: он все время ненави­дел любовника матери. От матери Григорий унаследовал вспыльчи­вость. Драться ему в жизни, по его словам, никогда не приходилось, ругаться приходилось. Колотушки матери терпел со сдержанной злобой. Боясь новых побоев, дерзости ей делать избегал. Вообще и он, и сестры «смирные», они лишь «выговаривали» матери за ее связь. Друзей у Григория ни в детстве, ни потом не было. Вообще, кроме сестер и жены, он ни к кому никакой привязанности никогда не питал. Вследствие тяжелой домашней обстановки Григорий, когда ему исполнилось 17 лет, при содействии дяди, ушел из дому добровольцем в морскую службу, на которой и состоял с 1919 года по 1922 год. Сначала он был поваром на корабле, потом прошел четырехмесячные курсы для мотористов, при чем окончил их с боль­шим трудом, вследствие своей малограмотности, и был отправлен  мотористом на радиостанцию на один из островов Белого моря, где пробыл 1921 год, а затем в 1922 году был переведен на другой остров, также на радиостанцию мотористом и здесь провел послед­ний год своей военной службы. После тяжелой домашней атмо­сферы он чувствовал себя на военной службе очень хорошо и сохра­нил об этом времени самое приятное воспоминание. Страху он никакого не испытывал, так как ни в каких боях не участвовал. Ни в чем недостатка не терпел. Жил хорошо. На островах охотился на тюленей, что ему очень нравилось. Постоянно имел деньги, так что мог хорошо одеваться, а это он очень любит. Хорошо оде­ваться — его страсть: «купишь, — говорит он, — один костюм, хочется купить другой». Одежду он любит модную и красивую и, если бы имел много денег, первым делом накупил себе хорошей одежды. Да и на что ему особенно тратить деньги, кроме как на хозяйство и одежду. Пить он не пьет, даже и не курит. В карты про­бовал поиграть раза 2 — 3, его обыграли, он решил, что это дело очень невыгодное, и «закаялся». На вечеринки ходить он также не особенно любит, хотя ходит, изредка танцует. Любит он поуха­живать за женщинами, но по этой части довольно плох, так как «разговора настоящего у него нет», т.е. не находчив в разговоре, недостаточно развязен, что он приписывает своей малой обра­зованности. Рассказывает он, впрочем, довольно связно, не путаясь и правильно отличая главное от второстепенного. Он, действительно, малоразвит, мышление его работает медленно и довольно бедно ассоциациями. Он, собственно, не глуп, но как-то вял, туго соображает, недостаточно хорошо комбинирует идеи и факты. Память у него хорошая: то, что он видел, в частности, лица и очертания предметов, он помнит хорошо. Прочитанное помнит слабо, потому что плохо перевари­вает. Читать ему нравится, особенно про путешествия и про степи, но он почти ничего не читал, а то, что читал, скоро забыл. Место преступления помнит хорошо, потерпевшую разглядел также хорошо, помнит, что после двух его ударов она упала лицом вниз и что крови заметно не было. Труп он, в целях сокрытия преступления, оттащил недалеко, — так с сажень, — с дороги в кусты. Преступления своего он заблаговременно не задумывал, шел со старухой по лесу, разговаривали «по хорошему», не ссори­лись, не ругались, и мысли об убийстве не было. А потом вдруг не сдержался, в нем сильно заговорило чувство голода, смешанное с раздражением против старухи, он поднял валявшуюся на дороге палку и ударил ею два или три раза, — он не помнит точно, нанес ли ей два или три удара, вернее два удара и оба по голове. От природы он не злой и причинять другим страдания ему не нра­вится. Он трудолюбив, хозяйствен, но не скуп. Ремесла никакого не знает, все время занимался лишь крестьянскими сельскохозяйственными работами, и этот труд ему нравится. По отбытии нака­зания имеет в виду вернуться домой и заниматься крестьянским хозяйством. Смущает его только, как на него посмотрят в деревне. «У нас,— говорит он, — считается, что сидеть в тюрьме — позорно, в волостях почти никто не сидит». И сам он того же мнения: сидеть в тюрьме — позор. Кражу считает делом недопустимым и позорным, потому что «от нее люди страдают». Его три раза в жизни обкрадывали, и он от этого сильно страдал: «от иной кражи в полгода никак не оправишься». Убийство еще хуже, потому что когда убиваешь, «то душу губишь». В совер­шенном им преступлении раскаивается: «в день-то не один раз скажешь, зачем это сделал». «Жаль так, что я страдаю, и она пострадала». На первом месте в его раскаянии, как мотив, стоит, по-видимому, то, что теперь за это сильно страдать приходится, а на втором уже месте — сознание жестокости того, что он «душу загубил» и причинил другому человеку страдания, да на себя позор навлек: как теперь в деревне на него смотреть будут? Первое время после убийства он сильно побаивался также, как бы убитая ему «во сне не привиделась». Первую ночь после убийства даже не спал от страха, что старуха ему во сне «привидится». Но потом страх прошел: ни разу не привиделась. К крови он отвращения не питает и никогда ее не видел, кроме случаев пореза пальцев и т. п. Раненых также не видел. Полагает, что второй раз он уже никогда не совершит убийства: скорее умрет, а на такое дело не пойдет, тяжело это, да и сидеть в тюрьме плохо. И в этот раз он напрасно его совершил, лучше бы «как-никак милостыней пробиться». Он пробовал было вначале просить милостыню, но ему мало подавали, а несколько раз даже сказали: «это — с такой-то рожей, такой молодой, — можешь заработать». Все-таки лучше бы милостыней пробиться. Да не сдержался, очень есть хотелось, да и раздра­жила его старуха. Дело было так. В конце 1922 года он вернулся со службы домой и пробыл дома с полгода. После Рождества женился, чтобы стать хозяином дома, а то над ним в деревне смеялись, что время, мол, жениться, а им все мать помыкает. Пожив немного с женой, уехал в Архангельск на заработки, так многие в их деревне делают. Взял с собою порядочно вещей, особенно разной одежды. Месяца 4 не мог найти себе в Архангельске проч­ного заработка, пробивался случайной работой, едва хватало на пропитание, вещи почти все продал. В деревню возвращаться не торопился, так как жизнь дома, несмотря на недавнюю женитьбу, его мало привлекала, тем более, что за время военной службы он поотвык от деревенской жизни. Но, наконец, прожившись в Архан­гельске и распродав все, кроме одной летней одежды и 2 — 3 смен белья, он решил вернуться домой, купил билет и с маленьким узел­ком поехал. Дорогой у него узелок украли. На станции Няндома он слез без вещей, без хлеба и без денег. Попробовал просить милостыню, давали очень мало и, как отмечено выше, оговаривали. У станции он нанялся, наконец, к одному старику дрова колоть, чтобы заработать на хлеб. До его деревни ему предстояло идти дня 3 — 4, более 200 верст пешком. Старик первый день его накормил, а на второй день, когда Григорию нужно было уходить, куда-то исчез. Прождав его довольно "долго, Григорий махнул рукой и решил идти, не получив ни денег, ни хлеба и рассчитывая дорогой пробиваться милостыней. Старика, казалось ему, все равно дождаться бы не удалось. Пошел. Более суток шел без хлеба. Стал замедлять скорость своего хода и по отстал ото всех, с кем шел раньше. В одном месте встретилась ему старуха Суб­ботина. Пошли вместе, прошли лес, шли часа 2, разговаривая о том, кто, откуда и куда идет. Оказалось, что старуха идет от сына и несет в котомке хлеб, пироги и разные домашние вещи. Григорий попросил у нее хлеба. Она сказала: — «ладно, подожди, дойдем до мостика». По дороге им встречались мосты… Прошли один мост. Старуха говорит: «хорошо, когда пройдем другой мостик», а после второго моста: «мне не хочется развязывать, подожди, дойдем до росстани», т.-е. до места, где им расставаться. Когда дошли до «росстани», старуха вынула и дала ему черных сухарей, причем он видел у нее белый хлеб и пироги. Оказалось, что сухари лежали у нее вместе с мылом. Когда Григорий съел их, его стошнило, а старуха ему говорит: — «Ну, теперь вон деревня, там выпросишь». До деревни, действительно, было недалеко, версты 2 не более. «С этим голодом, — говорит Григорий, — мог бы дотянуться до деревни, да под влиянием голода он расте­рялся, перестал соображать: «что-то накатило на меня, — расска­зывает он, — взял палку, да и ударил ее два раза». Это, как выяснилось впоследствии, видели две женщины, работавшие в поле. Оттащив труп с дороги, Григорий взял котомку и пошел в деревню, поедая старухины пироги. В деревне переночевал, при чем всю ночь не спал от страха, как бы не увидать во сне старуху, на утро встал и пошел далее, оставив, как бы в виде платы за ночлег, котомку и все остальное содержимое ее, кроме остатков съестного, которые захватил с собой. В котомке было еще женское платье и кофта. Все время его мучила мысль: «сознаться или не сознаться, ведь все равно разыскивать будут». Пошел дальше домой. Дня через три его арестовали, и, когда арестовали, он сразу во всем признался. Раньше он никогда не судился. Сидя ь тюрьме, он тоскует по жене и сестрам. До жены он половою жизнью не жил и, хотя женился из хозяйственных расчетов, гово­рит, что жену любит. Опасается, что если он долго просидит в тюрьме, то жена не станет его ждать и разведется с ним. Трево­жит его и мысль о хозяйстве, как-то оно идет без него. В тюрьме, по его словам, над ним все смеются, что он «такой несмелый». По-видимому, не только с женщинами, но и с тюремной «шпаной» у него «разговоров нет». Он как-то неловок, мешковат, имеет вид «розини», медленно и плохо ориентирующейся в обстоятель­ствах, не умеет устроиться. На этой почве и выросло его пре­ступление. Он, действительно, голодал и чувство голода нарастало, оно на него и «накатило» в момент преступления, но он мог бы выйти из своего положения иным путем, возможности были, но он в растерянности их не видел или считал ненадежными. Даже свои отношения со старухой он мог бы устроить иначе, так, что она поделилась бы с ним хлебом и пирогами. Его раздражение против нее естественно, но он недостаточно сдержан и дальновиден; растерявшись под влиянием голода, он совершил свое преступление, не думая о последствиях его.


Дата добавления: 2018-04-04; просмотров: 121; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!