Тема в когнитивной психологии 84 страница



Естественно, напрашивается следую­щий ответ на этот вопрос: как бы беден ни был человек, он все-таки чем-нибудь владеет и дорожит этой малостью так же, как владелец капитала — своим богат­ством. И точно так же, как крупных соб­ственников, бедняков обуревает стремле­ние сохранить то немногое, что у них есть, и приумножить пусть даже на ничтожно малую величину (к примеру, сэкономив на чем-либо жалкие гроши). Кроме того, наивысшее наслаждение состоит, возмож­но, не столько в обладании материаль­ными вещами, сколько в обладании жи­выми существами. В патриархальном обществе даже самые обездоленные пред­ставители мужского населения из бедней­ших классов могут быть собственниками: по отношению к жене, детям, домашним животным или скоту они могут чувство­вать себя полновластными хозяевами. Для мужчины в патриархальном обществе большое число детей есть единственный путь к владению людьми без необходи­мости зарабатывать право на эту соб­ственность, к тому же не требующий больших капиталовложений. Учитывая,


что все бремя рождения ребенка ложит­ся на женщину, вряд ли можно отрицать, что произведение на свет детей в патри­архальном обществе является результа-том грубой эксплуатации женщин. Од­нако у матерей в свою очередь есть свой вид собственности — малолетние дети. Итак, круг бесконечен и порочен: муж эк­сплуатирует жену, жена — маленьких де­тей, а мальчики, став юношами, вскоре присоединяются к старшим и тоже на-чинают эксплуатировать женщин, и так далее.

Гегемония мужчин в патриархальном обществе сохранялась примерно 6 или

7 тысячелетий и по сей день преобладает в слаборазвитых странах и среди бедней­ших классов. Эта гегемония тем не ме­нее постепенно теряет силу в более раз­витых обществах — эмансипация женщин, детей и подростков увеличивается вместе с повышением уровня жизни общества.

8 чем же будут находить удовлетворение своей страсти к приобретению, сохране­нию и приумножению собственности про­стые люди в хорошо развитом индустри­альном обществе по мере постепенного исчезновения устаревшего патриархально­го типа собственности на людей? Ответ на этот вопрос лежит в расширении рамок собственности, которая может включать в себя и друзей, возлюбленных, здоровье, путешествия, произведения искусства, бога, собственное “я”. Блестящая картина бур­жуазной одержимости собственностью дана Максом Штирнером. Люди превра-щаются в вещи; их отношения друг с другом принимают характер владения собственностью. “Индивидуализм”, кото­рый в позитивном смысле означает осво-бождение от социальных пут, в негатив­ном есть “право собственности на самого себя”, то есть право — и обязанность — посвятить всю свою энергию достижению собственных успехов. Наше “я” является наиболее важным объектом, на который направлено наше чувство собственности, поскольку оно включает в себя многое: наше тело, имя, социальный статус, все, чем мы обладаем (включая наши знания), наше представление о самих себе и тот образ, который мы хотим создать о себе у других людей. Наше “я” — это смесь реальных качеств, таких, как знания и профессиональные навыки, и качеств фик-


432


тивных, которыми обросло наше реальное “я”. Однако суть не в том, каково содер­жание нашего “я”, а скорее в том, что оно воспринимается как некая вещь, которой обладает каждый из нас, и что именно эта “вещь” лежит в основе нашего самосоз­нания.

При обсуждении проблемы собственно­сти необходимо иметь в виду, что основной тип отношения к собственности, распрост­раненный в XIX веке, начал после первой мировой войны постепенно исчезать и в наши дни стал редкостью. В прежние вре­мена человек относился ко всему, чем он владел, бережно и заботливо, и пользовал­ся своей собственностью до тех пор, пока она могла ему служить. Делая покупку, он хотел надолго сохранить ее, и лозунгом XIX века вполне могло бы быть: “Все старое прекрасно!” В наше время акцент перене­сен на сам процесс потребления, а не на сохранение приобретенного и сегодня че­ловек покупает, чтобы в скором времени выбросить покупку. Будь то автомобиль, одежда или какая-нибудь безделушка — попользовавшись своей покупкой в тече­ние некоторого времени, человек устает от нее и стремится избавиться от “старой” вещи и купить последнюю модель. Приоб­ретение — временное обладание и пользо­вание — выбрасывание (или, если возмож­но, выгодный обмен на лучшую модель) — новое приобретение — таков порочный круг потребительского приобретения. Лозунгом сегодняшнего дня поистине могли бы стать слова: “Все новое прекрасно!”

Наиболее впечатляющим примером феномена современного потребительского приобретения является, вероятно, личный автомобиль. Наше время вполне заслужи­вает названия “века автомобиля”, посколь­ку вся наша экономика строится вокруг производства автомобилей и вся наша жизнь в очень большой степени определя­ется ростом и снижением потребительс­кого спроса на автомобили. Владельцам автомобилей они представляются жизнен­ной необходимостью. Для тех же, кто еще не приобрел автомобиль, особенно для лю­дей, живущих в так называемых социали­стических странах, автомобиль — символ счастья.

Очевидно, однако, что любовь к соб­ственной машине не столь глубока и посто­янна, а скорее напоминает мимолетное ув-


лечение, так как владельцы автомобилей склонны их часто менять; двух лет, а иног­да и одного года достаточно, чтобы владелец автомобиля устал от “старой машины” и стал предпринимать энергичные попытки заключить "выгодную сделку" с целью за­получить новый автомобиль. Вся процеду­ра от приценивания до собственно покуп­ки кажется игрой, главным элементом которой может иной раз стать даже наду­вательство, а сама “выгодная сделка" дос­тавляет такое же, если не большее, удоволь­ствие, как и получаемая в конце награда: самая последняя модель в гараже.

Чтобы разрешить загадку этого на пер­вый взгляд вопиющего противоречия меж­ду отношением владельцев собственности к своим автомобилям и их быстро угаса­ющим интересом к ним, следует принять во внимание несколько факторов. Во-пер­вых, в отношении владельца к автомоби­лю присутствует элемент деперсонализа­ции; автомобиль является не каким-то конкретным предметом, дорогим сердцу его обладателя, а неким символом статуса владельца, расширяющим границы его власти: автомобиль творит “я” своего об­ладателя, ибо, приобретая автомобиль, вла­делец фактически приобретает некую но­вую частицу своего “я”. Второй фактор заключается в том, что, приобретая новую машину каждые два года вместо, скажем, одного раза в шесть лет, владелец испыты­вает больший трепет и волнение при по­купке; сам акт приобретения новой ма­шины подобен дефлорации — он усиливает ощущение собственной силы и чем чаще повторяется, тем больше возбуждает и захватывает. Третий фактор состоит в том, что частая смена автомобиля увеличивает возможности заключения “выгодных сде­лок” — извлечения прибыли путем обме­на. Склонность к этому весьма характер­на сегодня как для мужчин, так и для женщин. Четвертый фактор, имеющий большое значение,— это потребность в новых стимулах, поскольку старые очень скоро исчерпывают себя и теряют привле­кательность. Рассматривая проблему сти­мулов в своей книге "Анатомия человечес­кой деструктивности”, я проводил различие между стимулами, “повышающими актив­ность”, и стимулами, “усиливающими пассивность”, и предложил следующую формулировку: “Чем больше стимул

433


способствует пассивности, тем чаще долж­на изменяться его интенсивность и (или) его вид; чем больше он способствует ак­тивности, тем дольше сохраняется его сти­мулирующее свойство и тем меньше необ­ходимость в изменении его интенсивности и содержания”. Пятым и самым важным фактором является изменение социально­го характера, которое произошло за послед­нее столетие,— замена "накопительского" характера “рыночным” характером. Хотя это изменение и не свело на нет ориента­цию на обладание, оно привело к серьез­нейшей ее модификации. <...>

Собственнические чувства проявляют­ся и в других отношениях — к примеру, в отношении к врачам, дантистам, юристам, начальникам и подчиненным. Эти чувства выражаются, когда говорят: “мой врач”, “мой дантист”, “мои рабочие” и т.д. Но помимо собственнической установки в от­ношении к другим человеческим суще­ствам, люди рассматривают в качестве соб­ственности бесконечное число различных предметов и даже чувств. Рассмотрим, на­пример, такие две вещи, как здоровье и болезни. Говоря с кем-либо о своем здоро­вье, люди рассуждают о нем, как собствен­ники, упоминая о своих болезнях, своих операциях, своих курсах лечения — своих диетах и своих лекарствах. Они явно счи­тают здоровье и болезнь собственностью человека; их собственническое отношение к своему скверному здоровью можно срав­нить, пожалуй, с отношением акционера к своим акциям, когда последние теряют часть своей первоначальной стоимости из-за катастрофического падения курса на бирже.

Идеи, убеждения и даже привычки так­же могут стать собственностью. Так, чело­век, имеющий привычку каждое утро в одно и то же время съедать один и тот же завтрак, вполне может быть выбит из ко­леи даже незначительным отклонением от привычного ритуала, поскольку эта при­вычка стала его собственностью и потеря ее угрожает его безопасности.

Такая картина универсальности прин­ципа обладания может показаться многим читателям слишком негативной и одно­сторонней, но в действительности дело об­стоит именно так. Я хотел показать пре­валирующую в обществе установку прежде всего для того, чтобы нарисовать как мож-


но более четкую и ясную картину того, что происходит. Однако есть один элемент, ко­торый может придать этой картине неко­торое равновесие, и этим элементом явля­ется все шире распространяющаяся среди молодого поколения установка, в корне от­личная от взглядов большинства. У моло­дых людей мы находим такие типы по­требления, которые представляют собой не скрытые формы приобретения и облада­ния, а проявление неподдельной радости от того, что человек поступает так, как ему хочется, не ожидая получить взамен что-либо “прочное и основательное". Эти мо­лодые люди совершают дальние путеше­ствия, зачастую испытывая при этом трудности и невзгоды, чтобы послушать музыку, которая им нравится, или своими глазами увидеть те места, где им хочется побывать, или встретиться с теми, кого им хочется повидать. Нас в данном случае не интересует, являются ли цели, которые они преследуют, столь значительными, как это им представляется. Даже если им недо­стает серьезности, целеустремленности и подготовки, эти молодые люди осмелива­ются быть, и при этом их не интересует, что они могут получить взамен или сохра­нить у себя. Они кажутся гораздо более искренними, чем старшее поколение, хотя часто им присуща некоторая наивность в вопросах философии и политики. Они не заняты постоянным наведением глянца на свое “я", чтобы стать “предметом повышен­ного спроса". Они не прячут свое лицо под маской постоянной лжи, вольной или не­вольной; они в отличие от большинства не тратят свою энергию на подавление исти­ны. Нередко они поражают старших сво­ей честностью, ибо старшие втайне восхи­щаются теми, кто осмеливается смотреть правде в глаза и не лгать. Эти молодые люди образуют всевозможные группиров­ки политического и религиозного харак­тера, но, как правило, большинство их не имеют никакой определенной идеологии или доктрины и могут утверждать лишь, что они просто “ищут себя”. И хотя им и не удается найти ни себя, ни цели, которая определяет направление жизни и придает ей смысл, тем не менее они заняты поиска­ми способа быть самими собой, а не обла­дать и потреблять.

Однако этот позитивный элемент кар­тины нуждается в некотором уточнении.


434


Многие из тех же молодых людей (а их число с конца шестидесятых годов про­должает явно уменьшаться) так и не под­нялись со ступени свободы от на ступень свободы для; они просто протестовали, не пытаясь даже найти ту цель, к которой нужно двигаться, и желая только освобо­диться от всякого рода ограничений и за­висимостей. Как и у их родителей — бур­жуа, их лозунгом было “Все новое прекрасно!”, и у них развилось почти бо­лезненное отвращение ко всем без разбо­ра традициям, в том числе и к идеям ве­личайших умов человечества. Впав в своего рода наивный нарциссизм, они во­зомнили, что им по силам самим от­крыть все то, что имеет какую-либо цен­ность. Их идеалом, в сущности, было снова стать детьми, и такие авторы, как Мар-кузе, подбросили им весьма подходящую идеологию, согласно которой возвращение в детство — а не переход к зрелости — и есть конечная цель социализма и рево­люции. Их счастье длилось, пока они были достаточно молоды, чтобы пребывать в этом состоянии эйфории; однако для многих этот период закончился жесто­ким разочарованием, не принеся им ни­каких твердых убеждений и не сформи­ровав у них никакого внутреннего стержня. В итоге их уделом нередко ста­новится разочарование и апатия или же незавидная судьба фанатиков, обуревае­мых жаждой разрушения.

Однако не все, кто начинали с велики­ми надеждами, пришли к разочарованию. К сожалению, число таких людей невоз­можно определить. Насколько мне извест­но, не существует сколько-нибудь досто­верных статистических данных или обо­снованных оценок, но даже если бы они были, дать точную характеристику этих индивидов все равно едва ли было бы воз­можно. Сегодня миллионы людей в Аме­рике и Европе пытаются обратить свой взор к традициям прошлого и найти учи­телей, которые наставили бы их на пра­вильный путь. Однако в большинстве слу­чаев доктрины этих учителей либо яв­ляются чистым надувательством, либо искажаются атмосферой общественной шумихи, либо смешиваются с деловыми и престижными интересами самих "настав­ников". Некоторые люди могут все-таки извлечь какую-то пользу из предлагаемых


ими методов, несмотря даже на обман, дру­гие же прибегают к ним без серьезного намерения изменить свой внутренний мир. Но лишь путем тщательного количествен­ного и качественного анализа неофитов можно установить их число в каждой из этих групп.

По моей оценке, число молодых людей (и людей более старшего возраста), действи­тельно стремящихся к изменению своего образа жизни и замене установки на обла­дание установкой на бытие, отнюдь не сво­дится к немногим отдельным индивидам. Я полагаю, что множество индивидов и групп стремятся к тому, чтобы быть, выра­жая тем самым новую тенденцию к пре­одолению свойственной большинству ори­ентации на обладание, и именно они явля­ют собой пример исторического значения. Уже не впервые в истории меньшинство указывает путь, по которому пойдет даль­нейшее развитие человечества. Тот факт, что такое меньшинство существует, вселя­ет надежду на общее изменение установки на обладание в пользу бытия. Эта надежда становится все более реальной, поскольку факторами, обусловившими возможность возникновения этих новых установок, яв­ляются те исторические перемены, кото­рые едва ли могут быть обратимы: крах патриархального господства над женщи­ной и родительской власти над детьми. Хотя потерпела неудачу политическая ре­волюция XX века — русская революция (еще рано подводить окончательные итоги китайской революции), единственными по­бедоносными революциями нашего века, пусть не вышедшими еще из начальной стадии, стали революции женщин и детей, а также сексуальная революция. Их прин­ципы уже проникли в сознание огромного множества людей, и в их свете старая иде­ология с каждым днем представляется все более нелепой.

Природа обладания

Природа обладания вытекает из при­роды частной собственности. При таком способе существования самое важное — это приобретение собственности и мое неогра­ниченное право сохранять все, что я при­обрел. Модус обладания исключает все другие; он не требует от меня каких-либо дальнейших усилий с целью сохранять

435


свою собственность или продуктивно пользоваться ею. В буддизме этот способ поведения описан как “ненасытность", а иудаизм и христианство называют его “алчностью"; он превращает всех и вся в нечто безжизненное, подчиняющееся чужой власти.

Утверждение “Я обладаю чем-то" озна­чает связь между субъектом “Я" (или “он”, “мы”, “вы”, “они”) и объектом “О”. Оно подразумевает, что субъект постоянен, так же как и объект. Однако присуще ли это постоянство субъекту? Или объекту? Ведь я когда-то умру; я могу утратить свое по­ложение в обществе, которое гарантирует мне обладание чем-то. Столь же непосто­янным является и объект: он может сло­маться, потеряться или утратить свою цен­ность. Разговоры о неизменном обладании чем-либо связаны с иллюзией постоянства и неразрушимости материи. И хотя мне кажется, что я обладаю всем, на самом деле я не обладаю ничем, так как мое облада­ние, владение объектом и власть над ним — всего лишь преходящий миг в процессе жизни.

В конечном счете утверждения “Я [субъект] обладаю О [объектом] ” — это определение “Я" через мое обладание “О”. Субъект — это не "я как таковой", а "я как то, чем я обладаю”. Моя собствен­ность создает меня и мою индивидуаль­ность. У утверждения “Я есть Я” есть подтекст “Я есть Я, поскольку Я обладаю X”, где X обозначает все естественные объекты и живые существа, с которыми я соотношу себя через мое право ими управлять и делать их своей постоянной принадлежностью.

При ориентации на обладание нет жи­вой связи между мной и тем, чем я вла­дею. И объект моего обладания, и я пре­вратились в вещи, и я обладаю объектом, поскольку у меня есть сила, чтобы сделать его моим. Но здесь имеет место и обратная связь: объект обладает мной, потому что мое чувство идентичности, то есть психи­ческое здоровье, основывается на моем об­ладании объектом (и как можно большим числом вещей). Такой способ существова­ния устанавливается не посредством жи­вого, продуктивного процесса между субъектом и объектом; он превращает в вещи и субъект, и объект. Связь между ними смертоносна, а не животворна.


Обладание - Сила - Бунт

Стремление расти в соответствии со своей собственной природой присуще всем живым существам. Поэтому мы и сопро­тивляемся любой попытке помешать нам развиваться так, как того требует наше внутреннее строение. Для того чтобы сло­мить это сопротивление — осознаем мы его или нет — необходимо физическое или умственное усилие. Неодушевленные предметы способны в разной степени ока­зывать сопротивление воздействию на их физическое строение благодаря связую­щей энергии атомной и молекулярной структур, но они не могут воспротивить­ся тому, чтобы их использовали. Приме­нение гетерономной силы (то есть силы, воздействующей в направлении, противо­положном нашей структуре и пагубной для нормального развития) по отношению к живым существам вызывает у них со­противление, которое может принимать любые формы — от открытого, действен­ного, прямого, активного до непрямого, бесполезного и очень часто бессознатель­ного сопротивления.

Свободное, спонтанное выражение же­ланий младенца, ребенка, подростка и, на­конец, взрослого человека, их жажда зна­ний и истины, их потребность в любви — все это подвергается различным ограни­чениям.

Взрослеющий человек вынужден отка­заться от большинства своих подлинных сокровенных желаний и интересов, от сво­ей воли, и принять волю и желания, и даже чувства, которые не присущи ему самому, а навязаны принятыми в обще­стве стандартами мыслей и чувств. Об­ществу и семье как его психосоциальному посреднику приходится решать трудную задачу: как сломить волю человека, ос­тавив его при этом в неведении? В ре­зультате сложного процесса внушения определенных идей и доктрин, с помощью всякого рода вознаграждений и наказа­ний и соответствующей идеологии обще­ство решает эту задачу в целом столь успешно, что большинство людей верит в то, что они действуют по своей воле, не сознавая того, что сама эта воля им на­вязана и что общество умело ею манипу­лирует.


Дата добавления: 2018-04-04; просмотров: 147; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!