Из дневника Виталия Сундакова. Елена Валеро оказалась маленькой сухой женщиной, едва достающей ростом мне до груди



Елена Валеро оказалась маленькой сухой женщиной, едва достающей ростом мне до груди. Стоя на пороге своего 70-летия и на пороге своей крытой камышом хижины, она казалась мне живым воплощением истории. Мне почти не о чем ее спрашивать, тем более что она плохо видит и слышит, да и на ногах держится с помощью снохи или младшего сына, с которыми она здecь живет. Сейчас я держу ее под локоть и не могу поверить, что уже давно никто не поддерживает эту женщину иначе. Последний раз Елена Валеро видела представителей "цивилизации" 7 лет назад, и сегодня она живет будто между границами прошлого и настоящего. Потеряв оба мира, уйдя из одного и не дойдя до другого, она слушает крики зверей, доносящиеся из сельвы в ста метрах от ее дома, и шум моторных лодок, проплывающих по направлению из одного мира в другой. Туда и обратно. Без нее.

Мы оставляем ей немного денег и лекарств, покупаем у ее сына гроздь бананов и, стараясь не обсуждать увиденное, запускаем двигатель катера. Мы отправляемся в ее прошлое, о котором она сегодня не жалеет, и в наше будущее, ставшее для всего человечества прошлым. Время запуталось в этих краях, и мы вместе с ним…

 

 

ВСТУПЛЕНИЕ

Неужели это реальность, – думал я, – и XX век от века каменного отделяет не время, а лишь расстояние. И неужели это расстояние не удалось или не захотелось преодолеть моим цивилизованным современникам, знающим о факте существования отдельных племен индейцев яномами, не имеющих никаких контактов с представителями современной цивилизации?

Что бы там ни было, это твой персональный шанс, парень, – наконец, признался я себе однажды. – Ты мечтал о нем, и ты услышан, остальное зависит только от тебя.

Вскоре ксерокопии коротких и скупых на информацию статей о яномами из Венесуэлы, Колумбии и Бразилии, различные справочники и карты уже не оставляли на моем письменном столе места даже под кофейную чашку. Короткий словарь из 30 слов, "высосанный" из всех строчек книги и выученный наизусть уже в момент его составления, положил начало новой папке с названием "яномами". Незримый сценарист судеб, видимо, затеял постановку очередного сюжета из моей жизни, и занавес, дрогнув, начал уходить за кулисы у меня на глазах.

 

 

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Откинувшись на спинку кресла, делаю глубокий ВДОХ и, прикрыв веки, разглядываю стремительно меняющиеся перед внутренним взором грани "НЕВЫПОЛНИМОГО":

– минимальные расходы на одного на прыжок между материками и до места, авиабилеты на Милан или Венецию, оттуда в Латинскую Америку, в Каракас, затем в Пуэрто-Якуче и обратно с открытой датой.

– общие расходы: отели на период акклиматизации до сельвы и после нее, сублимированные продукты, аренда джипа до того места, где все дороги кончаются, и приобретение моторной лодки для прохода по широкой воде Ориноко, покупка у индейцев легких долбленых пирог:

– найм проводника по узким водным артериям многочисленных "игараппе", горючее на неделю пути; гранд-сувениры многочисленным чиновникам, вырастающим на пути к цели, как грибы после дождя; подарки индейцам;

– оплата виз, проезда, снаряжения и фотопленки;

– специальное индивидуальное снаряжение: влагоустойчивая профессиональная фотокамера для подстраховки и, конечно же, видеокамера и аккумуляторы, гамак с противомоскитным пологом, ботинки "Фортунайтер", а еще лучше американские "Джунгли", разработанные по заказу спецконтингента вояк во Вьетнаме (они выталкивают воду, легкие, плотные, высокие, имеют толстую рифленую подошву, шнуровку без крючков – не должны цепляться за растения), а также большое, желательно в ножнах, мачете (без него европеец в джунглях, как без штанов в торосах Арктики) и нож, которые придется покупать "за бугром". Нужного для работы в сельве снаряжение у нас просто не найти, а если бы оно даже и было, везти его через три границы рискованно. Какой-нибудь гвардеец здесь или там расценит эту "снарягу" как подозрительную экипировку и запросто может отнять, благо, прецеденты были. Дополнительно – пончо на шнуровке, НАЗ (носимый аварийный запас), индивидуальная медаптечка "джунгли-тропики"…

Пожалуй, это главные, не считая прочих, в том числе непредвиденных, расходы и т.д.

По самым скромным расчетам все это обойдется мне в 25-30 тысяч долларов, третья часть которых должна быть максимум через три дня на специальном счете экспедиции.

Да, еще этот муторный стандартный набор, обусловленный "выездом из" и "пребыванием в": фотографии на анкеты, обязательные прививки (кажется, от желтой лихорадки и малярии), которые должны быть сделаны за 10 суток до начала экспедиции, приобретение авиабилетов, визы: основные в Венесуэлу и, возможно, в Колумбию и транзитная через Италию (поскольку и основное снаряжение придется приобретать там, и в целом на круг дешевле).

Не помню, есть ли чистые страницы в загранпаспорте или придется делать новый?

К тому же проблемы – отмена тренировок и лекций в Школе выживания, выступлений на радио и консультаций на ТВ, перенос спланированных командировок и встреч, авральное завершение и сдача рукописи новой методички в издательство… Вроде бы все.

И все это (тело, дело, документы, деньги, снаряжение) должно быть окончательно подготовлено и собрано к 15 мая. Сегодня 23 апреля. На все про все у меня 10-15 дней и ночей с учетом бездействия государственных структур в дни майских праздников и выходных… ВЫДОХ: Все. Чувствую, что пора срочно в одиночество, где отстой эмоций, ответственность за недостаточно обдуманные поступки, тошнотворное структурирование фактов и озябшая, не по сезону голая действительность.

Двери лифта закрылись, символично отрезав путь к отступлению. "Суетишься, парень, НОРМАЛЬНЫМИ ЛЮДЬМИ ТАК НЕ ДЕЛАЕТСЯ". – нашептывает "рациональное мышление", оставшись с нерациональным "я" с глазу на глаз. Нажимаю на единичку. Устремляемся. Кабина лифта вниз, а я в себя. Вспыхивают и гаснут цифры над головой:

 

11

Еще не поздно передумать…

10

Дурак думками богат. Но ведь у тебя есть четкая цель и давняя мечта…

9

Мечтать не грех.

8

Да, но "любая мечта приходит к нам с силами на ее осуществление ".

7

Чего-чего, а силы, а точнее, простите, дури (назовем вещи своими именами) у тебя хватает…

6

Но у тебя нет главного – необходимых средств, а значит и шансов.

5

Говоря "нет", ты ограничиваешь абсолют и лишаешь себя всемогущества…

4

Ну, предположим, "всемогущественный" ты мой, хоть ты и живешь в коммуналке не от желания быть ближе к народу, но на такую экспедицию средства (пусть даже опять "одноразовые" и, как это тебе не нравится, из зарубежных источников) уж ты-то при усердии найти просто обязан, а значит сможешь…

3

Вероятно, но для этого нужно хоть какое-то время…

2

А кого у нас считают неплохим специалистом по экстремальным ситуациям?…

1

Двери лифта раскрылись, вернув мне свободу передвижения в пределах, установленных законодательством. "ЕСЛИ ЧТО-ТО И ДЕЛАЕТСЯ ЛЮДЬМИ НЕНОРМАЛЬНЫМИ – ТО ТОЛЬКО ТАК". Разом, перепрыгивая через все ступеньки входа в подъезд, отделяющие меня от ночной весенней прохлады улицы, приземляюсь на обе подошвы. Точка у монолога получается выразительной.

 

 

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ: ПОЕХАЛИ…

Автобус натужно застонал и, поскрипывая, поехал по планете. Несмотря на утреннюю прохладу, в его туго набитом "хомо сапиенсами" чреве ("на полном серьезе" называемом нами "салоном") было душно и как-то не празднично. Последнее без труда читалось на помятых, сонных лицах граждан (господ я как-то не приметил). А собственно чему радоваться? Во-первых, понедельник, и все же народ едет на работу. Во-вторых, лето, а народ едет на работу. Причем не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что, в-третьих, работа эта явно не для "новых русских", поскольку народ едет на эту работу в транспорте общественном больно ранехонько и не ахти какой нарядный. Вглядываюсь в лица. Они никогда не видели солнца, стоящего в зените, и, подозреваю, почему-то не жалеют об этом. А зря, потому что многие люди, живущие далеко не здесь, дважды в год могут наблюдать это чудо. Мне вдруг очень захотелось спросить их, а видели ли они, здесь, у нас, как медленно и одиноко падают слезы летнего тумана на горячую землю? Как порой у самой земли они замедляют свой полет, а некоторые, о чудо (!), оседлав теплые воздушные потоки, взмывают обратно в небеса, будто передумав оставаться на земле…

Нет, не буду спрашивать…

Едем мы, значит, молча, каждый на свою работу, вдыхаем то, что выдохнул сосед, знакомимся. Молча знакомимся. Я, например, уже про того, что стоит на моей левой ноге, знаю почти все. Хотя, предположим, но поводу его пристрастия к чесноку и пиву я предпочел бы оставаться в неведении. А вот куда он едет в старых кроссовках и в широком засаленном галстуке – любопытно. Впрочем, что я все о других? Попробуйте догадаться, куда еду я. На работу, говорите? Ну, это не ответ, всем на работу. Одет во что? Джинсы, футболка, мягкие туфли через плечо спортивная сумка. И не пытайтесь. До самой конечной остановки автобуса не догадаетесь, а мне сходить гораздо раньше, у метро. Отвечаю. Я еду в джунгли Амазонии. Это отсюда далеко… в Латинской Америке. Есть там, в одном месте, как я рассчитываю, племя индейцев, живущее первобытнообщинным строем и пока незнакомое с цивилизацией.

Представляете? Не то, что о метрополитене, о Москве, да что там о Москве, о чесноке (простите, опять сосед выдохнул) люди не ведают. Ходят голые, едят, что поймают, женщин, правда, в этом смысле не трогают. Берегут слабый пол, как и мы, впрочем. Ой, извините, мне на следующей выходить, а гражданка своей сумочкой весь автобус перегородила. Сейчас мы с мужиками эту сумочку сдвинем, я в метро нырну, и там продолжим…

Так на чем я там остановился? А, на коряге. Стою, я значит, на коряге, по колено в воде, вдруг… ветка хрустнула. Прямо передо мною как из-под земли вырос голый, раскрашенный индеец с громадным луком. Наконечник стрелы направлен мне в грудь…

Что-то пропустил, говорите? Что было после метро? Да это не интересно. Через час я был в аэропорту Шереметьево, через три – в Венеции, через десять в Каракасе, через сутки в Пуэрто-Аякуче, а вскоре, оттолкнувшись от береговой границы Колумбии левой ногой, обутой в сапог на высокой шнуровке, я ступил сапогом правой на берег в верховьях реки Ориноко в Венесуэле.

И вот оставлено последнее средство передвижения, ставшие обузой, – долбленые индейские лодки. Мы оставляем их с тем же сожалением, как до этого нам пришлось расстаться, ввиду их дальнейшей профнепригодности, с джипом, катером и даже предыдущим проводником. Нет, профессионал он как проводник классный, но вот идти дальше наотрез отказался. Основной аргумент прост и понятен – стрелы яномами с ядом кураре, летающие в этих местах порою очень активно, вылетающие неожиданно и попадающие в цель очень точно, отрицательно действуют на его нервную систему.

Очередные сутки мы буквально прорубаемся через сельву, не нами метко прозванную "зеленым адом". Все это время нас едят. Не то, чтобы больно и большими кусками, а так, "в легкую". Ну, ладно бы нападали ядовитые змеи, пиранья, или какая ни то "тигра" (как называют здесь любую дикую животину из семейства кошачьих). Словом, враг, так враг, чтоб и вид достойный и размер осязаемый, как, например, у той вчерашней анаконды, очевидно, и не подозревавшей, что по ее протоке может передвигаться кто-то, кого она не в состоянии с ее подростковой трехметровой фигурой задавить и проглотить. А то ведь грызут отчаянно те, кого и не видно сразу: мошки, комары, осы, муравьи и прочая многомиллионная братия.

Последний час продвигаемся в глубь сельвы по тонкой петляющей тропе, явно не вписываясь в ее габариты. О том, что этой тропой пользуются люди, свидетельствует целый ряд признаков, главный из которых: связанные между собой лианами тонкие жердочки, переброшенные над многочисленными ручьями и протоками. Но рассчитаны эти мосточки явно не под нас, и поэтому, игнорируя их, мы как бегемоты, всякий раз, преодолевая очередной "водный рубеж", погружаемся в красно-коричневую жижу. Вскоре силы оставляют нас и, расчистив небольшую площадку, мы натягиваем тент, гамаки, противомоскитные пологи и разжигаем костер. Едва заканчиваем, как потерявший терпение тропический ливень, обрывая листву и ветки, обрушивается на джунгли.

Тело наливается свинцовой тяжестью. Спать. Кто-то осторожно трогает меня за локоть. Одновременно открываю глаза и обнимаю ладонью влажную рукоять колумбийского ножа. Рядом индеец Антонио, наш новый проводник. Знак "внимание!" и его рука показывает по направлению тропы, уходящей в темно-зеленую черноту сельвы. Напряженно прислушиваюсь. Только тяжелый шум дождя. Напряжение Антонио передается всем.

Озираясь и стараясь не шуметь, говоря на языке военной терминологии: "рассредоточиваемся".

Будущий друг или опасность поджидают тебя у того брода? Звук спущенной тетивы бросит тебя лицом вниз на сырой и узловатый паркет джунглей или протянутая ладонь "темный низ, белый верх" – ослабит шнуры твоих жил и узлы мышц эффективнее, чем горячие ладошки таиландской массажистки?

Не торопись. Десяток шагов, и ты это узнаешь. Вхожу в протоку, встаю на корягу… Хрустнула ветка…

Что было дальше, вы уже знаете. В поле зрения трое индейцев. Явно стараясь напугать нас, они водят растянутыми луками и что-то гортанно кричат. Антонио вступает с ними в оживленные переговоры, и воины, спустя несколько минут, опускают оружие…

Один воин идет впереди, двое сзади нас. Антонио на ходу объясняет, как нам повезло, что мы обнаружили этих яномами первыми и не предприняли действий, которые могли бы быть истолкованы ими как агрессивные. Мы увидели индейцев первыми и не напали. Это свидетельствовало о наших миролюбивых намерениях и спасло нам жизни. Спасло или продлило? Вскоре все прояснится. Племя называло себя какошиватери, и они вели нас к своим жилищам. (Здесь и в последующем я называю все названия по принципу самоназваний, то есть так, как называют и вещи, и себя, и явления сами представители этноса. Например, этнос, называющий себя "дёйч", по-русски именуется "немцы", по-французски – "аллеман", по-английски- "джемен", по-итальянски – "тедеско", по-фински – "саксаляйнен", по-сербски – "шваб" и т.д.)

 

 

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ: В ПЛЕМЕНИ

Вождь племени (тушауа), совершенно голый, если не считать тонкой набедренной лианы, прижимающей его половой орган к телу, внимательно выслушал воина и степенно подошел к нам, остановившись в двух шагах. Два воина будто выросли сзади нас, остальные встали по бокам и за спиной вождя. Сбросив с плеч лямки и на всякий случай, поставив транспортировочный мешок за спину, я выпрямился и заглянул в темные глаза тушауа, стараясь не "выключать" периферийное зрение. Индеец поворотом головы перевел взгляд с мешка на длинные ножны моего мачете. Коротким движением сдвигаю мачете за спину. Вождь пристально посмотрел в глаза Яцеку и что-то сказал воинам. Палкевич развел в стороны пустые ладони в грязных мокрых перчатках и произнес максимально приветливо набор каких-то слов, которые, думаю, он спустя минуту не смог бы воспроизвести и под пыткой.

Несколько секунд, решающих не только исход экспедиции, и… скуластое лицо тушауа, обнажив черную массу табака за его нижней губой, украсила широкая улыбка. Эта улыбка, мягко говоря, не была похожа на улыбку Моны Лизы, но показалась мне в тот момент самой красивой из всех когда-либо виденных мною в жизни. Спустя мгновение вождь уже бил кулаками в грудь себя и нас, а мы старательно барабанили его грудь, а вскоре, подражая индейцам, перешли к взаимным массовым обниманиям и поглаживаниям плеч. Несмотря на значимость и трогательность момента, помню, подумал: "Не знаю, видели ли они до нас людей не из их племен, но то, что я впервые обнимаю голых мужиков, это я знаю точно…"

Радость тушауа была искренней и продолжительной. Действительно, мы оказались первыми чужеземцами (напе), увиденными людьми племени какошиватери, вождем которого и был этот самый старший и самый высокий среди них мужчина. Позже выяснилось, что он же колдун, исполняющий и совмещающий таким образом функции власти и религии. Тушауа в порыве чувств станцевал со мной своеобразный танец, и это стало сюжетом первого фотоснимка в обнаруженном племени.

Тяжесть перехода, физическое и психологическое напряжение последних дней, первая долгожданная возможность расслабить ноющие мускулы, снять мокрую одежду и нормально осмотреть воспалившиеся ссадины, бесчисленные укусы насекомых и солнечные ожоги, – не оставляли места для достойного эмоционального переживания впечатлений и осмысления свершившегося в этот день.

– Что ты чувствовал? Что хотел? О чем ты думал в первые часы после встречи с индейцами? – спрашивают меня сегодня друзья и журналисты.

– Стащить с себя грязную тяжелую амуницию, помыться, хоть чуть-чуть подсушить одежду, обувь и снаряжение, обработать раны, поесть горячего, натянуть под крышей тапири (временного жилища индейцев) гамак и уснуть. Уснуть, впервые передоверив свою безопасность настоящим хозяевам джунглей, встреча с которыми все-таки состоялась. И пусть перечень этих желаний звучит прозаично, но это голая, как наши гостеприимные хозяева, правда.

 

 

ТАМ, ГДЕ ОСТАНОВИЛОСЬ ВРЕМЯ

 

Несите бремя белых, и лучших сыновей,

На тяжкий труд пошлите за тридевять морей.

На службу к покоренным угрюмым племенам.

На службу к полудетям, а может быть-чертям.

 

Редъярд Киплинг

Вполне объяснимо, что все, что мои новые друзья видели впервые в своей жизни, вызывало в них живейший интерес. Им хотелось не только видеть, но и понять функциональное назначение каждой вещи. Они щупали одежду, бесконечно расстегивали и застегивали пуговицы, молнии, пряжку портупеи и кнопки, осторожно залезали в мои карманы и, извлекая оттуда что-либо, вопросительно смотрели мне в глаза, ожидая демонстрации возможностей и объяснения назначения этих предметов. Все, что было на мне, при мне и даже я сам: особенности и отличия языка, движения, телосложения, привычки, вкусы, поступки, – коллективно обсуждались в племени.

Особый интерес индейцы проявили к моей бороде, поскольку сами густой растительности на теле практически не имеют, и… к наручным часам. Нужно признаться, что механические часы "Амфибия" Чистопольского завода были на мне не случайно, они все больше нравятся мне, так как в отличие от других навороченных хронометров от экспедиции к экспедиции оплачивают все счета, выставляемые им дождем и ветром, перепадами температур и давления.

Уместно рассказать один случай, связанный с часами и произошедший накануне экспедиции в неофициальной столице Амазонии, маленьком городке Пуэрто-Аякуче. Был теплый вечер, и мы сидели в уютном ресторанчике аэропорта, куда зашли отведать национальную кухню, а заодно и отблагодарить ужином местного чиновника. Он организовал нам встречу с влиятельной персоной, от которой зависело очередное разрешение властей на законное передвижение в глубь национального заповедника. Закуска была на редкость вкусна и экзотична: местная рыба под муравьиным соусом.

– Нравится? – интересуется чиновник, наблюдая, как я вживаюсь в роль муравьеда.

– Очень.

– Вкуснее, чем в России?

– Конечно, – отвечаю я, освобождаясь с помощью зубочистки от хрустящих останков насекомых, – конечно, нет!

– О, да вы патриот?

– А вы догадались, что я патриот, исключительно по тому, что я предпочитаю муравьям, скажем, борщ или пельмени?

– Да нет, но я вижу на вас и часы советские, кстати, можно посмотреть? – Повертев "Амфибию" в руках, латиноамериканец одаривающим жестом снимает с запястья свои "Сейко" на дорогом позолоченном браслете и хитро прищуривается, – махнемся?

– Только во имя дружбы народов, – отвечаю я, но, отведя в сторону его руку, протягивающую мне часы, заканчиваю начатое предложение, – и только после нашего возвращения из сельвы. Я не хочу, чтобы после первого же порога на реке на моей руке красовался блестящий кусочек металла. Приятель не скрывает своей досады.

– Уж не хотите ли вы сказать, что советская техника и электроника лучше?

Отправив в рот кусок рыбы, молча пожимаю плечами.

– Ну, разве что она сделана в КГБ, – не унимается собеседник, опрометчиво решивший меня "завести".

Делаю большой глоток пива и улыбаюсь.

– А вы случайно не сотрудник этой организации? – донимает жертва "холодной войны"?

– А что, возможны варианты ответа, которые вас успокоят? – дразню настырного собутыльника.

Почувствовав, что его юмор принимает темную окраску, собеседник пытается перевести все в шутку.

– А я вот разведчик, смотрите, видите у меня что есть. – Он достает из внутреннего кармана пиджака диктофон. – Видите, какой маленький шпионский аппарат. Нажму вот эту кнопочку и все, о чем мы говорим, будет записано и доложено. – Показывая мне диктофон, он победно оглядывает присутствующих за столиком и наигранно хохочет.

– А почему такие сложности, – решив отбить у простодушного собеседника всяческое желание к подобным шуткам, спрашиваю я серьезно. – Мне, например, даже и записывать не нужно, главное, чтобы на мне были мои часы. Все, что нужно и кому это в Москве нужно, сейчас слышат…

Больше вообще никаких вопросов я от него не слышал.

Но вернемся в джунгли. В очередной раз, ощутив сполна всю бесплодность попыток объяснить индейцам, что же это такое, а главное, зачем они нужны, я просто отдал часы им в руки и стал наблюдать. Индейцы садились на корточки и подолгу зачарованно наблюдали за движением секундной стрелки. Я предложил им приложить часы к уху, и с тех пор очередной желающий подержать их просил дать ему "тих-тих". Однажды я ушел с охотниками в сельву на двое суток. Когда мы вернулись ко мне подошли два молодых воина Каракуа и Пэнау. Их лица были полны скорби. Они взяли меня под локти и, молча, подведя к месту, где я жил, так же молча отошли. На одной из жердей висели привязанные тонкой лианой часы, оставленные мной перед уходом на запястье Пэнау. Я обернулся к индейцам, но они отвели глаза, а некоторые даже повернулись ко мне спиной. Достаточно было посмотреть на циферблат, чтобы все понять. Механические часы, исчерпав завод, остановились, и индейцы, вероятно, предвидя мое горе по поводу безвременной кончины "тих-тих", благородно оставили меня наедине с "покойным". Каково же было их ликование и мистический трепет по факту оживления мною часов спустя минуту.

Чередовались дни и ночи. Мы учили друг друга всему, что нам было неизвестно. Я учил их язык, обычаи, песни, изучал их оружие, нехитрую утварь и приемы ее изготовления, а они не упускали момента, чтобы "вытянуть что-то" из меня.

В конце каждого дня, когда все племя возвращалось на стоянку, и оба лаза в шабоно плотно заделывались изнутри на ночь, добрая треть племени собиралась у моего костра. Чаще индейцы пели для меня свои песни, которые я записывал на диктофон. Когда все расходились спать, я ложился в гамак и при свете костра, под заунывное пение колдуна, делал короткие записи в дневнике. Если я пытался сделать запись днем, меня окружали желающие порисовать в моем дневнике. Порисовать ручкой на бумаге. И то и другое они, благодаря мне, увидели впервые, и их первые каракули вызывали восторг не только у них самих, но и у всех их соплеменников. Чтобы подумать над содержанием отдельных рисунков, я подписывал их именами авторов. Индейцы вскоре обнаружили, что я без труда нахожу рисунок каждого из них, посмотрев на подпись. Рассматривая изображение своих имен, некоторые, иногда безуспешно, пытались их письменно воспроизвести. Как только яномами поняли, что за каждым написанным словом стоит понятие, началась новая волна расспросов, а любой ответ снежным комом обрастал десятком новых, еще более сложных вопросов.

– А что обозначает это? – спросил меня, например, делающий успехи в рисовании Якрокуве, ткнув пальцем на надпись "BRM" на моем снаряжении. Проще было бы соврать, но я опрометчиво пустился во все тяжкие и начал объяснять, что это название фирмы, которая доставляет разную вкусную еду очень многим людям в моей стране и благодаря которой я, кстати, смог осуществить эту экспедицию…

– А кто такая Фирма?

– А почему и как эта "BRM" (она женщина?!) всех кормит?

– А откуда она узнала о нас и почему прислала тебя?

Хотите сойти с ума? Тогда для начала попробуйте объяснить индейцу, "безвыездно" живущему в тропических джунглях, что такое лед или троллейбус, за что ест свой обед политик или что такое ваучер? Не пробуйте, это я вам как специалист по выживанию советую…

Учиться драться без оружия, играть в новые игры и рисовать "детям Луны" нравилось больше всего. Солнце опускалось в джунгли. Я сидел рядом с взрослым воином по имени Каракуа. В руках индейца был нож: небольшая палочка, продолжающаяся прочно привязанной костью – частью обезьяньего ребра. С помощью этого ножа воин затачивал острие "рафакка" – большого обоюдоострого наконечника для стрелы. Закончив работу, он ловко перебросил наконечник в правую руку и вдруг резким движением имитировал удар мне в грудь. Прежде чем я успел оценить его шутку, мои руки автоматически выполнили привычное движение. Наконечник Каракуа отлетел в сторону, а его хозяин, ткнувшись затылком мне в колено, замер в неестественной позе. Его возглас от удивления и боли в запястье привлек внимание других воинов, и вскоре я был окружен плотным кольцом мужчин, желающих еще и еще раз увидеть этот, а затем и другие несложные схемы рукопашного боя.

Менялись виды оружия, в ход пошли и стрелы ("черекаве"), используемые в качестве копий, и увесистая дубинка. Затем стали меняться и партнеры по поединку. На смену падающим под общие крики и пронзительный хохот соплеменников вставали более сильные воины. Кульминацией было действо, причиной которому послужило мое предложение нападать на меня одновременно всем желающим. Дорого бы я отдал, чтобы посмотреть на это со стороны. Крики растревоженных попугаев, лай растерянных собак, визг детей, возбужденные возгласы взрослых зрителей и участников этого спонтанного шоу, казалось, не только разгонят всех обитателей джунглей на версты вокруг шабоно, но и отпугнут самого духа ночи – черного Титири. Но этого не случилось, сумерки стремительно сгущались и вскоре лишь слабые отблески от костров выхватывали из мрака экзотические сценки из нашего веселого и буйного спектакля. Энергично, но максимально осторожно я вновь и вновь освобождался от горячих и влажных тел, прыгал и кувыркался на сырой, утоптанной босыми ногами земле, "работая" в режиме пассивной защиты, в основном освобождаясь от захватов и используя силу наиболее активных противников против остальных. В пылу "сражения", как этого и следовало ожидать, я, незаметно увлекшись, перешел от управления к подсечкам и дезбалансирующим толчкам, а вскоре и к остальному арсеналу любого инструктора по рукопашному бою, естественно за исключением ударной и травмирующей техники. Но активность моих партнеров не угасала. И тогда, истекая потом и давясь от уже давно ставшего густым и горячим воздуха, стиснув зубы, чтобы изо рта не выскочило бешено колотившееся об ребра и стучащее "там-тамом" в висках сердце, я вырвался на свободное пространство. Подхватив на руки улепетывающего от меня во все лопатки какого-то малыша, я прижал его к груди и как подкошенный рухнул с ним на спину. Широко раскинув на земле руки, я тут же объявил мальчонку победителем схватки, вызвав этим поступком волну веселого одобрения, а главное, закончив наши состязания без победителей и побежденных.

На следующий день яномами устроили мне своеобразные испытания по обращению с луком ("фатто"), главным предметом в их жизни, не изменившимся за все века существования южно-американских индейцев. Лук и три двухметровых стрелы с большими наконечниками, зачастую обработанными ядом кураре, – единственное, что несет в одной руке индеец-мужчина, отправляясь в джунгли. Оружие всегда должно быть под рукой. Стрелы – большая ценность, и поэтому их подбирают всякий раз после выстрела. Каждая стрела – произведение искусства, и ее изготовление требует немалой сноровки, терпения и мастерства от ее владельца, не говоря уже о ценности материала, из которого она изготовлена. Это специальные твердые породы древесины пальмы-пупунье или пашиубы для разнообразных наконечников, в зависимости от объекта (рыба, обезьяна, птица или человек), охоты или войны; прочные тонкие растительные волокна, отборное большое перо, а главное-прямой, прочный и длинный тростник "камо", служащий немалый срок, поскольку меняется или затачивается костяным ножом лишь испортившийся наконечник. Внушительные размеры лука и стрел в руках у невысоких, по нашим меркам, индейцев объясняются просто, для того чтобы поразить цель, стрела должна не изменить направления полета, что весьма сложно в густых зарослях джунглей.

А чтобы придать большую скорость полету такой стрелы, нужны не только соответствующих размеров и прочности лук, но и немалая сила и сноровка охотника-воина, поскольку стрелять порой приходится из самых невероятных позиций.

Состязание заключалось в следующем: необходимо было максимально растянуть лук и удерживать тетиву со стрелой в этом положении дольше, чем твой соперник. Стрелять в длину в джунглях просто некуда, а на меткость выстрела состязаний не происходит, как мне кажется, по двум причинам: во-первых, в результате попадания портится наконечник или стрела, но главное, по мнению индейцев, если ты в состоянии выследить объект охоты, подойти к нему на расстояние поражения цели и при этом можешь не спеша прицелиться, держа лук растянутым, промах исключен. Ну, разве что духи помешают, но тогда причину неудачи нужно искать в другом и обращаться за помощью к колдуну. Потому что для индейца не попасть стрелою в видимую цель – это примерно то же самое, что для нас не попасть ложкою в рот.

Вскоре вещи стали интересовать нас все меньше, тем более что ни в наших мешках, ни в целом шабоно уже не оставалось предметов, тщательно не изученных обеими сторонами. Годовое количество московских осадков, "выпадаемое" здесь мне на голову чуть не еженедельно стало нормой. Даже 30 граммов воды, растворенных в каждом квадратном метре предельно насыщенного воздуха, проглатывались уже привычно. Перечень того, без чего впредь вполне можно обходиться в этой жизни, неумолимо стремился в моем понимании к абсолютному. И однажды, когда я снял с себя последнюю деталь одежды, трусы, то и по собственным ощущениям и по реакции окружающих (внимание которых в этот момент заметно активизировалось), я понял, что потерял гораздо меньше, чем приобрел. Очевидно, вместе с последней искусственной чешуей цивилизации с меня спали остатки покрова "странности" и необоснованной таинственности. Ну, а как только я стал "похож на человека", мне предложили стать человеком "красивым". В ход пошла натуральная краска, изготовляемая из плодов "уруку", и спустя десять минут из-под руки самой искусной "визажистки" племени вышел первый и единственный бородатый яномами. Приложить руку к моему преображению настала очередь и мужчин, доставших из своих запасов украшения из перьев и птичий пух. Одни показывали мне, как и куда подвязывать пучки и ожерелья из гардероба пернатых, другие, со знанием дела поплевывая мне на волосы, приклеивали пух, всякий раз чуть отходя и сосредоточенно разглядывая каждый "мазок" своей работы.

– Хотел бы я посмотреть где-нибудь эдак в сибирской деревне, – помню, подумал я в тот момент, – на реакцию человека, ощутившего на своей голове вдохновенные плевки, например, соседа.

Вскоре вождь, пристально следивший как за моими прошлыми поступками, так и за последним внешним перевоплощением, одобрительно кивнул. Не скрывали удовлетворения женщины и дети племени. На кого я стал похож? Это выяснилось чуть позже, когда я услышал что к моему имени "Витта" (так с первого дня называли меня индейцы) вместе с раскраской и украшениями, несущими смысловую нагрузку, добавилась и гордая приставка "воин".

Но какой же я воин-яномами без традиционного оружия? Проблема разрешилась неожиданно. Ко мне подошла молодая женщина, щеки которой были вымазаны черной краской (уруку с золой). Ее раскраска свидетельствовала о трауре, а в ее руках был черный двухметровый лук и три стрелы – фатто и черекаве – ее недавно погибшего мужа. Она улыбнулась и протянула оружие мне. Я почтительно взял отполированный руками лук, оттянул до плеча его тугую тетиву и, цокая языком, как это делают яномами, выражая благодарность и удовлетворение, лихорадочно соображал: не принимаю ли я на себя этим ритуалом известные обязательства перед этой женщиной? Выяснилось, что она может лишь надеяться на серьезные отношения.

 

 

ДИПЛОМАТИЧЕСКОЕ ПОРУЧЕНИЕ

Ночь вступила в безраздельное владение джунглями, застав меня у своего персонального костра. Беззвучно подходит один из воинов и встает за спиной. Проходит несколько секунд, и он вздыхает, сообщая о своем присутствии. Не поворачивая лица от огня, делаю легкий кивок головой. Индеец опускается на землю, его горячее плечо на мгновение соприкасается с моим. Не посягая на мое общечеловеческое святое право великого одиночества, он молча садится напротив. Слова не нужны. Я живо представил себе реку словесного потока, которая забурлила бы здесь окажись рядом не индеец, а мой соотечественник:

– Привет Виталий, как дела? Скучаем? А я вот тоже не сплю. Ты не будешь возражать, если я посижу с тобой? Неплохая погода, не правда ли? О чем, старик, думаешь?…

Вскоре к нашему огню подошел и сам вождь.

– Много людей в твоем племени? – спросил он без вступления.

– Больше чем звезд над головой, – подняв лицо к ночному небу, ответил я.

Будто впервые пристально посмотрев на мириады звезд, после длинной паузы тушауа спросил:

– Значит, у твоего народа много шабоно? (Шабоно – коллективное жилище индейцев.)

– Много.

– Значит, есть главное шабоно?

– Есть, Москва, – вновь по-индейски красноречиво ответил я.

Вождь так же неожиданно встал и растворился в темноте. Когда спустя неделю я уходил из племени, вождь протянул мне новую чашу из оболочки тропического плода:

– Передай это хозяину главного шабоно.

Мэру Москвы – Юрию Михайловичу Лужкову – чаша понравилась.

 

 

P.S. ЗУБНАЯ БЫЛЬ

1994 год. Джунгли Амазонии. Сижу на влажном стволе поваленного старостью гигантского древа. Уже через неделю я мог бы сидеть в комфортном кресле прекрасной Мзии – моего московского стоматолога. Уж она-то уговорила бы меня сохранить ноющий зуб, и аргументом в пользу этого довода были бы простые слова, произнесенные ею с мягким кавказским акцентом:

– Виталий, поверь, я его сейчас вылечу. А если он позволит себе хоть чуть-чуть заболеть, тогда ты можешь удалить из своей интересной жизни нас обоих…

– Но нет, Мзия. Я удалю его сейчас. Вернее это сделает твой первобытный коллега тушуауа (индейский вождь, шаман и целитель). Он уже дал мне разжевать какой-то корешок, вяжущий язык, и теперь готовит костяной инструмент, которым намеревается выкорчевать мой сломанный зуб.

– Знаешь, Мзия. Зачем я это делаю? Нет, совсем не из-за того, что не люблю подолгу терпеть физическую боль. А из-за того, что ноет душа. Я ухожу из этого племени ставшего мне родным. Ухожу, чтобы никогда сюда больше не вернуться. А этот зуб, закопанный мною под моим гамаком в индейском шабоно – это физическая часть меня. Поверь, моей душе будет приятно помнить об этом, когда, стоя по колено в снегу, я буду оттягивать тугую тетиву моего индейского лука и посылать ритуальную стрелу за кроны подмосковного леса. Я верю, что эта церемониально раскрашенная стрела (без боевого наконечника), незримо пролетая над кострами моих братьев-индейцев, заставит эти костры одновременно на мгновение вспыхнуть. И тогда они переглянутся меж собою, а тушуауа кивнет головой, подтверждая наличие знака. Женщины улыбнутся, воины закивают головами, а дети засмеются и захлопают ладошками по бедрам.

– Привет, Вита! Мы тоже помним о тебе и рады, что ты не забываешь подавать нам знаки. Ведь нам необходимо знать не только, где находятся наши воины, ушедшие в глубину джунглей по нуждам племени или таинственному зову сердца. Главное знание: находятся ли они среди ступающих по телу земли или уже перенеслись в мир духов и хранят нас незримо.

– 1997 год. Я возвращаюсь в тепло своей протопленной подмосковной дачи. Вешаю на стену фатто (лук). А затем иду в ванную, чтобы смыть с лица ритуальную краску воина яномами и почистить перед сном зубы. Все, кроме одного…

 

ИНДОНЕЗИЯ

 


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 884; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!