КОГДА Я СЛЫШУ СЛОВО «ПРОГРЕСС», МОЯ ШЕРСТЬ ВСТАЁТ ДЫБОМ. 10 страница



Мой контакт в ЦРУ был действительно из ЦРУ, я в этом почти абсолютно уверен. По крайней мере, он знал пароли, демонстрировавшие, что он выполнял приказы Президента. Если это, конечно, что‑то доказывает.

Внедриться в «Божью молнию» приказал мне сам Гувер. Впрочем, он выбрал не только меня; я был частью группы, перед которой он произнёс вдохновенную, зажигательную речь. До сих пор помню его слова: «Пусть вас не обманут их американские флаги. Взгляните на эти стрелы молний, позаимствованные у нацистской Германии, и помните, что безбожные комми недалеко ушли от безбожных наци. И те, и другие против Свободного Предпринимательства». Естественно, став членом арлингтонского филиала «Божьей молнии», я быстро узнал, что Свободное Предпринимательство в их пантеоне уступало по значимости разве что Гераклиту. Вообще, Гувера и впрямь порой «перемыкало»: достаточно вспомнить его страхи насчёт того, что Джон Диллинджер на самом деле остался жив и смеётся над ним. Этот благоговейный страх заставил его ополчиться на Мелвина Первиса, того самого агента, который пристрелил Диллинджера в Чикаго, и выжить беднягу из Бюро. У кого хорошая память, наверняка помнит, что Первису пришлось зарабатывать на жизнь у фабриканта кукурузных хлопьев: он был номинальным главой «юных джименов»[63].

Именно в «Божьей молнии» я впервые познакомился с романом «Телемах чихнул» и до сих пор считаю его весьма добротным и увлекательным чтивом. Эпизод, в котором Тэффи Райнстоун видит нового Короля на телевидении и им оказывается её прежний друг‑насильник с впалыми щеками, который говорит: «Меня зовут Джон Гилт», — это, скажу я вам, сильно[64]. Его последующая речь на ста трех страницах, объясняющая значение вины и показывающая, почему все антигера‑клитовцы, фрейдисты и релятивисты уничтожают вместе с чувством вины саму нашу цивилизацию, безусловно, убедительна — особенно для такого человека, как я, с тремя‑четырьмя личностями, каждая из которых водит за нос остальных. Мне нравится его последнее предложение: «Без вины не может быть цивилизации».

С самой Атлантой Хоуп я познакомился во время нью‑йоркских «призывных бунтов». Вы помните: они начались тогда, когда «Божья молния», не выдержав бессилия, демонстрируемого в рапортах ФБР о массовом сопротивлении молодёжи военному призыву, решила сама организовать «группы бдительности» для отлавливания всей этой хиппи‑йиппи‑комми‑пацифистской нечисти. Войдя в Ист‑Виллидж, где кишели толпы бородатых и патлатых юнцов, злостно уклонявшихся от конфликтов во Вьетнаме, Камбодже, Таиланде, Лаосе, Коста‑Рике, Чили, на Тайване и Огненной Земле, «Божья молния» встретила враждебность и сопротивление. Через три часа мэр приказал полиции оцепить территорию. Разумеется, полиция была на стороне «Божьей молнии» и делала все возможное, чтобы содействовать избиению Немытых, одновременно блокируя любые их попытки дать сдачи. Через три дня губернатор вызвал национальную гвардию. Но гвардейцы, которые в глубине души сами рады были избегать призыва, старались держать нейтралитет, а то даже и помогали немного этим «подонкам» и «наркоманам». Через три недели Президент объявил эту часть Манхэттена зоной бедствия и направил в помощь уцелевшим Красный Крест.

Я был в гуще и грохоте событий (вы не представляете, сколько шума бывает от гражданской войны, когда одна из сторон в качестве оружия использует мусорные баки) и даже наспех познакомился с Джо Маликом под старым «роллс‑ройсом», куда он подполз, чтобы делать «заметки с передовой», а я — зализывать раны, полученные при пробивании витрины книжного магазина «Око Мира»[65], — у меня с тех пор остались шрамы, которые я могу показать, — и голос за моим плечом говорит, что я не должен умалчивать о том, что

Августейший Персонаж застрял в телефонной кабинке всего в метре от меня, охваченный параноидальным страхом, что, несмотря на весь этот хаос, полиция уже вычислила будку, из которой он сделал последний непристойный звонок, и застигнет его на месте преступления, потому что он боялся выйти к свистевшим в воздухе крышкам от мусорных баков, пулям и прочим металлическим предметам; я даже помню, что номерной знак этого «роллс‑ройса» был РПД‑1, и это позволяло предположить, что некая важная персона тоже находилась в этом неуютном месте — вне всякого сомнения, с ещё более неуютной миссией. На следующий день в одном квартале к северу от арены боевых действий я познакомился с самой Атлантой. Она схватила меня за правую руку (раненую: я даже поморщился от боли) и начала завывать: «Добро пожаловать, брат по Истинной Вере! Война — это Здоровье Государства! Конфликт — это творец всего сущего!» Видя, что её несёт на гребне гераклитовой волны, я с большой страстью процитировал: «Люди должны защищать Законы, как стены родного города!» Этим я заслужил её расположение и до конца битвы числился среди личных помощников Атланты.

Она запомнила меня по этим Бунтам, и я был призван, чтобы организовать первые тактические удары по «рейдерам Нейдера»[66]. Если бы меня спросили, что я такого сделал, я ответил бы, что хорошо выполнил порученную мне работу. Моя деятельность принесла мне повышение по службе в Бюро, скупую, но искренне удовлетворённую улыбку моего опекуна из ЦРУ, статус иллюмината‑прелата от Винифреда — и ещё одну аудиенцию с Атлантой Хоуп, в результате чего я был посвящён в А л Ал, сверхсекретный заговор, на который она в действительности работала. (А л Ал — настолько засекреченная организация, что даже сейчас я не могу раскрыть полное название, скрытое за этой аббревиатурой.) У меня было тайное имя — Принц Жезлов Д; я стал Принцем Жезлов, вытянув случайно эту карту из колоды Таро, а «Д» она добавила сама — из чего я сделал вывод, что уже есть четыре других Принца Жезлов, а также пять Королей Мечей и так далее. Все это означало, что организация А.\А.\ не похожа на остальные даже в эзотерическом смысле, поскольку в этом всемирном заговоре участвуют никак не более 390 человек (количество карт в колоде Таро, помноженное на пять). Имя Принц вполне меня устраивало: не хватало ещё стать Повешенным Г или Дураком А, — и ещё меня радовало то, что Принц, согласно учению Таро, обладает множеством личностей.

Если до этого я считал себя тремя с половиной агентами (моя роль в «Божьей молнии» была довольно простой, по крайней мере с точки зрения самой БМ, поскольку мне поручали только громить, а не шпионить), то сейчас не вызывало сомнения, что во мне живут сразу четыре агента, работающие на ФБР, ЦРУ, иллюминатов и А л Ал, каждый из которых продаёт свою организацию как минимум одной другой, а то и двум или трём. (Да, во время инициации меня сделали преданным членом АлАл и, если бы я мог описать сей потрясающий ритуал, вы бы этому факту не удивлялись.) Затем у Вице‑президента родилась бредовая идея экономить на секретных агентах, и меня все чаще откомандировывали в распоряжение ЦРУ (естественно, в Бюро меня попросили сообщать обо всем интересном, что я там замечал). Однако я воспринял эту акцию как дальнейшее усложнение моей четырехсторонней психической поляризации, а вовсе не как неизбежную, неоспоримую и синергическую пятую стадию.

И я оказался прав. Поскольку в заключительную стадию, или Grummet, как называет это Орден, я вошёл только в прошлом году благодаря тем удивительным событиям, которые привели меня от Роберта Патни Дрейка к Хагбарду Челине.

Меня отправили на банкет Совета по международным отношениям, тщательно замаскировав под обычного «пинкертона»; моя официальная задача в качестве частного детектива состояла в том, чтобы присматривать за ювелирными украшениями присутствующих дам и другими ценными вещами. Моей же реальной задачей было поставить жучок в стол, за которым будет сидеть Роберт Патни Дрейк. На той неделе я был прикомандирован к Налоговому управлению. Так вот, поскольку налоговики не знали, что согласно приказу Министерства юстиции Дрейка никогда и ни за что нельзя преследовать, они пытались доказать, что тот скрывает свои доходы. Естественно, я активно мотал на ус все, что могло представлять интерес для иллюминатов, А.\А.\ и ЦРУ— если, конечно, тот, с кем я встречался в Мемориале Линкольна, был действительно из ЦРУ, а не из военной или военно‑морской разведки или откуда‑то ещё. (Не скрою, я часто раздумывал о том, не агент ли он Москвы, Пекина или Гаваны, а тут ещё Винифред как‑то сказал, что у иллюминатов есть все основания причислять его к авангарду захватчиков с Альфы Центавра. Впрочем, Великие Магистры иллюминатов славятся мистификациями, поэтому я поверил в эту байку не более, чем в сказку об иллюминатах как заговоре британского еврейства с целью создания мирового правительства — которая когда‑то и привела меня к иллюминатам.) В сущности, любой заговор был для меня наградой сам по себе; меня не интересовало, с кем я в заговоре и против кого. Это было искусство ради искусства. И дело не в том, что ты выдаёшь или сохраняешь чьи‑то тайны, а в том, как ты разыгрываешь партию. Порой я даже отождествлял её с учением А.\А.\ о Великом Делании, ибо в запутанных лабиринтах моих «я» уже понемногу проступали схематические контуры души.

За столом Дрейка сидел какой‑то итальяшка с ястребиным лицом, очень элегантный в новёхоньком смокинге, однако мой внутренний коп сразу же разглядел в нем принадлежность к незаконному. Иногда по одной внешности можно точно определить деятельность субъекта (аферист, медвежатник, карманник и так далее), но в данном случае я мог лишь распознать в нем игрока из другого лагеря; пожалуй, он вызывал смутные ассоциации с морским пиратством или интригами эпохи Борджиа. Разговор шёл о новой работе некоего Мортимера Адлера, который уже написал примерно с сотню замечательных книг, если я верно уловил суть дела. Один тип за столом, похожий на банкира, был просто задвинут на этом Адлере, и особенно на его последней великой книге.

— Он считает, что мы и коммунисты следуем одной и той же Великой Традиции, — я явственно ощутил эти заглавные буквы, — и должны объединиться против одной силы, которая реально угрожает цивилизации: против анархизма!

Начались прения, в которых Дрейк не принимал участия (он просто сидел, попыхивая сигарой и как бы соглашаясь со всеми сразу, но чувствовалось, что ему очень скучно). Банкир попытался растолковать суть Великой Традиции. Объяснение показалось мне слишком сложным. Судя по выражениям лиц за столом, оно было сложным для всех присутствующих. И тут вдруг заговорил этот даго[67] с ястребиным лицом.

— Я могу объяснить одним словом, что такое Великая Традиция, — спокойно сказал он. — Привилегия.

Неожиданно с лица старого Дрейка сошло выражение ласковой скуки; в его взгляде появился удивлённый интерес.

— Редко встретишь такую освежающую свободу от эвфемизмов, — сказал он, подавшись вперёд. — Но, возможно, я переоцениваю смысл вашего замечания, сэр?

Ястребинолицый сделал глоток шампанского и, прежде чем ответить, промокнул рот салфеткой.

— Вряд ли, — наконец сказал он. — В большинстве словарей привилегия расшифровывается как право или иммунитет, наделяющие их обладателей особыми льготами и преимуществами. В толковом словаре Уэбстера есть и другое значение: «возможность не подчиняться обычным правилам и не подвергаться обычным наказаниям». Словарь синонимов даёт такие термины, как исключительное право, личное право, преимущество, льгота и, к моему глубокому сожалению, претензия. Хотя все мы наверняка знаем, что такое привилегия в этом клубе, — не так ли, джентльмены? Нужно ли напоминать вам о латинских корнях privi, «частный», и lege, «закон», и рассказывать о том, как мы создавали Частный Закон здесь и как создавало свои собственные частные законы в сфере своего влияния Политбюро?

— Но это не Великая Традиция, — возразил тип, похожий на банкира (на самом деле, как оказалось, университетский профессор; единственным банкиром за тем столом был Дрейк). — Под Великой Традицией мистер Адлер понимает…

— Под Великой Традицией Мортимер понимает, — грубо перебил его ястребинолицый, — набор мифов и сказок, выдуманный для придания легитимности и удобоваримости институту привилегий. Поправьте меня, если я ошибаюсь, ‑добавил он вежливо, но с сардонической усмешкой.

— Он имеет в виду, — настаивал ортодокс, — неоспоримые аксиомы, проверенные временем истины, коллективную мудрость веков…

— Мифы и сказки, — спокойно продолжил ястребинолицый.

— Священную, проверенную временем вековую мудрость, — не унимался его оппонент, уже начиная повторяться. — Краеугольный камень гражданского общества, или цивилизации. И это роднит нас с коммунистами. Именно эту общечеловеческую традицию хулят, отрицают и пытаются уничтожить молодые анархисты по обе стороны Железного Занавеса. Великая Традиция не имеет ничего общего с привилегией.

— Прошу прощения, — сказал смуглый. — Вы университетский профессор?

— Именно. Я заведую кафедрой политологии в Гарварде!

— О, — пожал плечами смуглый. — Прошу прощения, что говорил с вами без обиняков. Я полагал, что нахожусь в кругу бизнесменов и финансистов.

В глазах профессора уже проступила обида: он явно почувствовал в этом формальном извинении некий оскорбительный намёк, но тут в разговор вступил Дрейк.

— Действительно! Стоит ли шокировать наших записных идеалистов, пытаясь мгновенно превратить их в вульгарных реалистов? И стоит ли говорить о том, что нам всем и так хорошо известно, в таком тоне, из‑за которого данная точка зрения кажется враждебной и чужой? Кто вы и чем занимаетесь, сэр?

— Хагбард Челине. Импорт‑экспорт. Перевозка грузов «Гольд энд Эппель» здесь, в Нью‑Йорке. Несколько других малых предприятий в других портах. — Когда он это сказал, моё впечатление об этом человеке как о пирате и интригане лишь усилилось. — И мы тут не дети, — добавил он, — так почему не говорить откровенно?

Профессор, не ожидавший, что разговор примет такой поворот, растерянно сидел, пока отвечал Дрейк:

— Итак, цивилизация — это привилегия, или Частный Закон, как вы изволили выразиться столь откровенно. И все мы, кроме присутствующего здесь бедного профессора, знаем, откуда появляется Частный Закон — из ствола винтовки, как сказал один джентльмен, чью прямоту вы бы наверняка оценили. Означает ли это, по‑вашему, что Адлер, при всей его наивности, прав и что у нас с коммунистическими руководителями больше точек соприкосновения, чем мы привыкли считать?

— Позвольте мне просветить вас ещё немного, — сказал Челине, и интонация, с какой он произнёс этот глагол[68], заставила меня подскочить. Синие глаза Дрейка тоже сверкнули, но меня это не удивило: каждый человек с такими колоссальными, по мнению Налогового управления, доходами, как у Дрейка, входил, должен был входить во Внутренний Круг.

— Привилегия подразумевает исключение из привилегий, равно как достаток подразумевает недостаток, — продолжал Челине. — Следуя по такому математическому пути отождествления диаметральных противоположностей, можно сказать, что прибыль подразумевает убыток. Если мы с вами обмениваемся равноценными товарами, это бартер: ни один из нас ничего не выигрывает и не теряет. Но если мы обмениваемся неравноценными товарами, то один из нас получает прибыль, а второй терпит убыток. Математически. Безусловно. Такие математически неравноценные обмены происходят всегда, потому что одни торговцы всегда хитрее других. Но в обществе абсолютной свободы — анархии — такие неравноценные обмены будут единичными и нерегулярными. Математически выражаясь, это феномен непредсказуемой периодичности. А теперь оглянитесь вокруг, профессор, — оторвите ваш взгляд от великих книг и понаблюдайте за реальным миром, в котором вы живёте, — и вы не увидите в нем таких непредсказуемых функций. Вместо них вы увидите математически однородную функцию, стабильную выгоду, выпадающую на долю одной группы, и такой же стабильный ущерб на долю всех остальных. Почему так, профессор? Потому что эта система не свободна и не произвольна, как скажет вам любой математик. Но тогда возникает закономерный вопрос: где же та определяющая функция, тот фактор, который управляет другими переменными? Вы сами его назвали, а точнее, его назвал мистер Адлер: Великая Традиция. Хотя я предпочитаю называть её Привилегией. Когда А встречается на рынке с Б, они заключают сделки не как равные партнёры. А заключает сделку как привилегированная сторона; поэтому он всегда будет получать прибыль, а Б всегда будет терпеть убытки. Наш «свободный рынок» не более свободен, чем рынок за Железным Занавесом. Привилегии, или Частные Законы, — это правила игры, которые по одну сторону занавеса провозглашаются Политбюро ЦК КПСС, а по другую сторону правительством США и Советом Федерального резервного банка, но при этом мало чем отличаются друг от друга. Вот и все. Именно этим правилам игры угрожают анархисты, и, в частности, скрытый анархист, живущий в каждом из нас, — завершил он свою речь, подчеркнув последние слова и глядя в упор на Дрейка, а вовсе не на профессора.

Профессор сразу затараторил, что законы общества — это законы природы, а законы природы — это законы Бога, но я решил, что пора пройтись по залу, поэтому не дослушал конец разговора. Наверняка кассета с записью сохранилась в Налоговом управлении, поскольку я установил жучок задолго до ужина.

Очередная встреча с Робертом Патни Дрейком стала поворотным моментом в моей судьбе. Меня снова послали в Нью‑Йорк, на этот раз с поручением от военно‑морской разведки, и Винифред передал со мной личное сообщение для Дрейка. Орден не доверял механическим устройствам связи. Что интересно, мой связник из ЦРУ тоже передал сообщение для Дрейка, которое ничем не отличалось от сообщения Винифреда. Это, впрочем, меня не удивило, поскольку стало лишь очередным подтверждением появившихся у меня к тому времени подозрений.

Я отправился в офис на Уолл‑стрит, почти на углу Бродвея (примерно там, где я корпел бы над корпоративным правом, будь моя семья настойчивее), и сказал его секретарю: «Книгге из фирмы „Пирамида“ ожидает встречи с мистером Дрейком». Это был пароль той недели; Книгге был баварским бароном и помощником Вейсгаупта в ордене Древних Видящих Иллюминатов Баварии. Я сел и с нетерпением ожидал приёма, изучая мрачный елизаветинский интерьер, вид которого заставил меня задуматься о том, не считает ли себя Дрейк реинкарнацией своего знаменитого предка.

Наконец дверь его кабинета распахнулась, и вышла — кто бы вы думали? — Атланта Хоуп с каким‑то ошалевшим и даже несколько безумным взором. Дрейк положил руку ей на плечо и патетически произнёс: «Да приблизит ваша работа тот день, когда Америка вернётся к чистоте». Она на нетвёрдых ногах прошла мимо меня, словно в оцепенении, а мне предложили войти. Дрейк жестом пригласил меня сесть на мягкий стул и буравил взглядом, пока что‑то там у него в голове не щёлкнуло.

— Ещё один Книгге в нашем полку, — внезапно расхохотался он. — Последний раз, когда я вас видел, вы были Пинкертоном.

Как не восхититься такой памятью? С момента нашей встречи на банкете Совета по международным отношениям прошёл уже год, и в тот вечер я старался ничем не привлекать к себе его внимание.

— Я не только агент ФБР, но и член Ордена, — сказал я, опуская некоторые подробности.

— И это ещё не всё, — спокойно произнёс он, сидя за столом размером с хорошую детскую площадку. — Но на этой неделе у меня достаточно хлопот помимо того, сколько партий вы одновременно разыгрываете. Так что там за сообщение?

— Это сообщение передано мне и Орденом, и ЦРУ, — сказал я. — Вот оно: Тайваньские партии героина не будут поставлены в срок. Лаосские опиумные поля временно захвачены правительством. Не верьте заявлениям Пентагона о том, что наши войска полностью контролируют ситуацию в Лаосе. Ответ не обязателен.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 161; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!