Моя первая поездка в Башкирию
Элиза Ахмерова
ЖИЗНЬ ВОПРЕКИ...
УФА – 2013
УДК
ББК
Подготовила к изданию Сарвар Сурина
Ахмерова Э.М.
Жизнь вопреки. Воспоминания и фотографии. Уфа, Педкнига, 2013. 225стр.
ISBN
Дочь красноармейца, сражавшегося против басмачества, стала обязана жизнью… солнечной и щедрой земле Узбекистана. Но она вернулась на историческую родину своих родителей, в Башкортостан. Повествуя о пережитом, учительница с 50-летним стажем Элиза Мугафаровна Ахмерова утверждает, что она жива – вопреки!..
ТП УДК
ISBN ББК
Ахмерова Э.М. 2013
Обрывки прошлых лет встают предо мной.
П.Герман
Глава I
Как это было
На пороге 80-летия всё чаще вспоминаешь года «минувших дней»... И почему-то давно прошедшие события кажутся (или действительно) ярче запечатлёнными в памяти; отчётливо предстают перед глазами лица отца, матери, многочисленных родственников, двоюродных сестер и братьев, знакомых, друзей, соседей и коллег родителей, любивших к нам завернуть «на огонёк».
В 1930-е годы мы жили в Узбекистане, в Пахта-Абадском районе Андижанской области, точнее, в районном центре Пахта-Абад («хлопок-сад») Андижанской области. А как мы там оказались?
Мой отец, Гайнуллин Мугафа Гайфуллович, 1899 года рождения, уроженец села Ново-Муслюмово Мечетлинского района Башкирии (бывшего Златоустовского уезда Уфимской губернии), был участником трёх войн: первой мировой, гражданской и Великой Отечественной...
Едва достигнув призывного возраста, был мобилизован на военную службу в конце 1916 года и сразу попал в театр военных действий в разгар Первой мировой. По его рассказам, что и как там всё происходило, мама узнала о его участии в сражениях, лёгком ранении в ногу... После госпиталя он уже оказался в рядах Красной Армии.
В России гражданская война завершилась победой большевиков. Но в Туркестане действовали многочисленные банды басмачей, противников установления Советской власти. Шайками басмачей руководили местные курбаши под командованием иностранных (английских) военспецов. Советскому правительству нельзя было допустить, чтобы Среднеазиатской территорией завладели чужестранцы.
В мае 2008 года я в читальном зале РГВА на улице Адмирала Макарова в Москве попросила архивные документы об образовании татаро-башкирской бригады, направленной на борьбу с басмачеством в 1920-е годы. Узнав о цели моего запроса, проверив мои документы, работница музея принесла мне несколько солидных папок. Углубившись в чтение, я нашла то, что мне было нужно. В годы гражданской войны были созданы несколько кавалерийских дивизий (Кавказская, Украинская и др.) Меня же заинтересовали другие данные. Документ от 05 марта 1919г., приказ № 01 от 10 апреля 1919г. об образовании Ферганской армейской группы, направленной на борьбу против Джунаид-хана действовавшей в 1921году и расформированной в 1921г. Была создана татаро-башкирская бригада под командованием Мусы Лутовича Муртазина. Приказом РВС №70 от 07 октября 1919 года эта боевая группа действовала в Андижане и Намангане до 1923 года. Приказом РВС Туркестанского фронта татаро- башкирская бригада разбила басмачей Иргаш-курбаши и Мадаминбека. Войска, расположенные на территории Ферганской области, были сведены в Ферганскую армейскую группу.
Приказом от 20 апреля 1923г. РВС Ферганской области распорядился об общей демобилизации армейских групп и бригад. Я предполагаю, что мой отец Мугафа Гайнуллин воевал с басмачами на территории Андижанской и Наманганской областей. После демобилизации он вернулся на родину, в Башкортостан.
Итак, мой отец был участником тех страшных событий в Узбекистане и Туркестане, борьбы с басмачеством и его ликвидации, установления Советской власти. Бесконечное число раз с особым интересом смотрю фильм «Офицеры», сюжет которого напоминает о судьбе моего отца, о пережитых им тяготах. Ярко представляю себе простого деревенского паренька из самой глубинки Башкортостана, выросшего на прекрасных долинах Уральских гор, на берегу реки Ик (Ык) и Ай.
Я ещё застала узбекских женщин, носивших паранджу, и спрашивала у мамы, от кого это они прячут свои лица? Тогда папа, обычно спокойный, уравновешенный человек, менялся в лице и со злостью, ему совсем не свойственной, говорил, что паранджа (накидка сеткой из конского волоса, закрывающая лицо) была причиной гибели многих красноармейцев.
В дневную пору улицы кишели людьми в паранджах, но в скором времени разведчики вычислили, что этим способом пользовались басмачи, высматривая места нахождения советских бойцов, их казармы, военные склады, штаб и командные пункты. Нападали ночью, убивали красноармейцев или похищали их с целью обмена на попавших в плен курбашей или своих бандитов.
В начале своей учительской работы в одной из узбекских школ я услышала рассказ пожилого учителя истории; Усман-ака был свидетелем, как возмущенные и разъярённые гибелью товарищей, буденновцы в базарный день на площади рубили людей в паранджах, обутых в мужскую обувь. Разумеется, зачем невинному человеку нужно облачаться в женскую накидку? Значит, басмач! И рубили... Оказалось, под эту рубку попало много ни в чём не повинных женщин. Это событие вызвало бурю возмущений среди узбекского населения.
С.М.Будённый был отозван в Москву, а командование было перепоручено Михаилу Васильевичу Фрунзе.
Возможно, этот рассказ и не достоверен: ведь запомнил это событие 12-летний подросток, при Советской власти получивший образование и ставший учителем истории. В подтверждение своих слов он говорил, что именно поэтому узбекский народ не жалует вниманием Будённого. В Узбекистане не найдёте ни одной школы, колхоза, совхоза или улицы, названных в его честь. А если призадуматься: так оно и есть, я во всяком случае не припомню, чтобы мы собирали хлопок в разное время на разных колхозных полях, носящих его имя.
В 1924 году с басмачами было покончено, остатки недобитых банд через киргизские степи и горы, через Иссык-куль подались в Кашгарию, в Китай.
Молодость родителей
Мой отец, демобилизовавшись, вернулся на свою родину. Результаты военного лихолетья были трагическими: голод, разруха, опустевшие деревни; обнищавший, измученный болезнями народ медленно, но верно приступал к строительству новой жизни, к которой активно приобщалась молодежь, члены комсомольской ячейки.
На молодежной вечеринке парню в красноармейской шинели приглянулась бойкая дочь председателя партячейки, Мустафина Магафура, черноглазая Мукарама. Стрелы амура пронзили их сердца. Мой отец, проявив настойчивость, послал сватов. Недолго думая, сыграли первую в деревне свадьбу – «кызыл-туй» - по новым правилам, без никаха и муллы, а с песнями и танцами вперемешку с русскими, башкирскими и татарскими мелодиями.
«Страна обилия и всех земных богатств...»
Шестнадцатилетнюю Мукараму муж сразу увез в «тёплые края», в мир изобилия разных фруктов и овощей и невиданной дешевизны: курдючный баран стоил два рубля, гусь – пятьдесят копеек, один рубль. Молодожёны выбрали местом жительства город Пешпек, откуда, отслужив свой срок, отец и вернулся домой. (После смерти М.В.Фрунзе город нарекли его именем, а сейчас называется Бешкек.)
Трудоустроились: мама стала работать продавцом в Киргизторге, отец – в военкомате.
В 1926 году родилась первая дочь, назвали Рузалия. Она была очень хорошенькая, будто бы её «сглазили». Недолговечной была её жизнь – всего восемь месяцев. Только спустя много лет я случайно узнала, что молодая мама нечаянно во сне грудью придавила дочурку; вспоминая о ней, мама часто плакала.
Через два года родился сын, дали ему значительное имя – Ильгиз (странник или человек Вселенной). Поскольку родители были заняты каждый на своём посту, ребёнка нянчила девчушка Ганя. Всё было продумано, соблюдены все правила по уходу за ребёнком, но по неопытности, неосторожности няни случилось непоправимое: когда она с мальчиком каталась на горках, санки опрокинулись, и ребёнок получил ушибы, травмы; к трём годам у него вырос горб. Ильгиз всё время плакал от боли. Мучительно переживая, глубоко страдая сами за ребёнка, родители замкнулись в себе, перестали улыбаться, громко разговаривать. О своём горе мама написала своей старшей сестре Халифе, которая в будущем мне будет вместо матери, и я стану называть её Халифа-анкай.
Вскоре Халифа приехала вместе с мужем и маленькой дочерью, чтобы морально поддержать упавших духом родителей Ильгиза. Их приезд, тёплые отношения, ежедневное общение, прогулки по городу, восхищения перед его красотой и многое другое растопили сердца, вдохнули в них оптимизм – жизнь обрела смысл, полный «чудных мгновений».
Город Пешпек как чаша, или котлован, с севера окружённый хребтами Алатау (Пёстрые горы), увенчанными вечными снегами. У подножия и на склонах растут сосны, ели, арча и прочие разновидные деревья. Здесь летом удивительно мягкий климат, а зима снежная, морозная, ребятишкам раздолье: коньки, лыжи, катание на санках с горок. Здесь природой созданы все условия для счастливой жизни и труда.
Часто на отдых ездили на берега Иссык-куля. Там Ильгиза грели на тёплом песке, показывали местному врачевателю. Только его массажи успокаивали мальчика, даруя ему радость жизни без боли. Но... он скончался на шестом году отпущенной ему жизни.
Охота к перемене мест
А мне уже шёл четвёртый год. Тяжело переживали смерть сына мама с папой. А тётя Халифа к этому времени, решившая навестить свою подругу, уехала с мужем в Андижан, там они и обосновались. В своих письмах она приглашала в гости моих родителей или даже настаивала на их переезде, чтобы не мучили тягостные воспоминания.
Отец был не прочь принять приглашение, тем более, что здесь проходила часть его боевой молодости; город он знал хорошо и был уверен, что с трудоустройством проблем не будет. Только в военкомате ему предложили работу в качестве заместителя директора МТС в Пахта-Абаде. Так как в сельском хозяйстве нужны были кадры, понимающие хотя бы язык местных жителей (узбекский язык близок к татарскому), чтобы обучать вождению машин и тракторов не только мужчин, но и сбросивших паранджу свободных узбечек. Это новое явление было массовым.
Я помню, как после ужина папа, заправив керосином, зажигал фонарь «летучая мышь», и мы втроём ходили в узбекские дома, где мои родители до полночи проводили занятия по ликвидации безграмотности: мама обучала женщин, а папа – мужчин. Меня же предоставляли многочисленной ребятне хозяев, которые наперебой учили меня узбекскому языку и песням, а я их знакомила с русскими словами: «бу нима?» - «это что?», «Это тетрадь, это книга, это ручка»... Дети добросовестно повторяли, проверяли друг друга. Заучивали слова: «спасибо», «здравствуй», «как твоё имя?» - и постепенно взаимообогащение информациями и знакомство перерастало в дружбу с наивными и очень вежливыми, гостеприимными, душевными мальчиками и девочками: Ташпулат зимой ходил в пальто и фуражке. Он единственный из этой среды, кто с детства носил брюки и рубашки, как говорили, одевался по-русски – «урусча киенади», с первого класса в школу ходил с портфелем, а не с тряпичной сумкой, как остальные («холто» - мешок). Ташпулат успешно окончил десятилетку, поступил в Ташкентский мединститут, по окончании которого вернулся в родной Пахта-Абад. Недолго проработал он в райбольнице врачом, вскоре был назначен главным врачом, и в течение многих десятилетий оставался на своём посту в ореоле уважения и почёта, многократно был награждён за свой честный и бескорыстный труд. Шокиржон, Рахмонжон, Лятибжон, Шарафатхон, Матлюба – это те, кого я помню до сих пор, но было ещё шесть-семь соседских друзей детства, «разбавленных» армянской девочкой Кимой, татаркой Анисой, бухарской еврейкой Саррой и самой близкой – украинкой Лёлей. Сколько лет мы с ней дружили, за одной партой сидели с первого по седьмой класс и в годы учёбы в Андижанском педучилище имени Хамзы Хакимзаде Ниязи. Вот такой дружной была наша «интернациональная ватага»!
Глава II
Дом, в котором мы жили
Мы жили на улице, которая считалась центральной, ибо она начиналась возле базарной площади и по обеим её сторонам располагались, как сейчас говорят, «офисы». Это были разные конторы и учреждения: сбербанк, чайхана, магазины, конторы артели, частные дома вперемежку с коммунальными квартирами, здания военкомата, райбольницы, амбулатории, начальной школы, правление колхоза, а за высокими дувалами из гуваляков (глиняные кирпичи) - многочисленные усадьбы колхозников, а дальше - неоглядные бескрайние хлопковые поля, которые простирались вплоть до границы киргизского района.
На углу центральной улицы и небольшого переулка, который за нашим домом раздваивался ещё на два проулка, стоял большой байский дом с многочисленными отдельно стоящими домиками для женатых сыновей и прислуги. Большой двор был очень уютным: здесь росло много фруктовых деревьев, виноградник, сохранились кусты роз и персидской сирени, посаженные вдоль журчащего арыка. Бай со своими домочадцами бежал вместе с басмачами... И эти помещения были в ведении коммунального хозяйства района.
Заступив к исполнению своих обязанностей в качестве замдиректора Пахта-Абадской МТС и получив квартиру в байском доме, папа приехал в Андижан, где мы с мамой продолжали жить и ждали, пока отец определится с работой и жильём. Мы очень по нему скучали, и радостной была встреча с ним – хозяином нашей маленькой и многострадальной семьи. На другой же день приехала за нами мтсовская машина и, погрузив все вещи, мы отправились на новое место жительства. Квартира в бывшем байском доме нам очень понравилась. Большая, состоящая из айвана (террасы), уютной прихожей, комнаты для кухни – столовой и просторного зала. Стены были с застеклёнными нишами, их использовали для посуды, книг и разных поделок. Меня восхищал и приводил в восторг потолок, который был украшен несколькими поперечными резными балками, между которыми плотно, ровными рядами были уложены лакированные рейки, наверное, пяти сантиметров шириной. Очень скоро мои родители приобрели всё необходимое для комфортного проживания. Между двумя большими окнами стояла этажерка с книгами: «Доктор Айболит», «Мойдодыр» и детские стихи К.И.Чуковского, «Русские народные сказки», «Поднятая целина» М.А.Шолохова, «Мать» А.М.Горького, «Чапаев» Д.Фурманова и большой фолиант «Избранные сочинения Александра Сергеевича Пушкина», а так же произведения Габдуллы Тукая, Хадыя Такташа и других татарских писателей. В центре зала стоял большой круглый стол, над ним висела с потолка 10-линейная лампа. В левом углу за пологом стояла родительская кровать, моя кроватка занимала правый угол рядом с письменным столом, под первым окном стоял кованый сундук, за вторым окном – платяной шкаф... Так как иной мебели не было, в зале было много свободных мест.
В конце первого переулка, слева от нашего дома, была большая усадьба с садово-огородными растениями и красивым домом, где жил Ташпулат. Его родители были очень приветливыми и гостеприимными людьми. Мы часто всей компанией приходили к ним во двор, и нас всегда ласково встречали, угощали, как дорогих гостей. Нас сюда тянуло наличие качелей, хоть и страшновато было высоко взлетать, но удовольствие от катания мы получали сполна. Амина-опа, так звали маму Ташпулата, оставляла свои домашние дела и шла к нам, чтобы раскачивать качели и быть начеку в случае чего, при этом напевала подобающие к обстановке песни. Мы очень её любили. Качели были и у других подруг, но ни у кого не было такой заботливой мамы, чтобы сиденье на качелях устилать атласным матрасиком для удобства. Если ей приходилось куда-нибудь идти мимо нашего дома, Амина-опа обязательно заходила к нам, принося с собой непременно гостинцы: то узелок с самсой, пирожки с тыквой, печённые в тандыре, то несколько гроздьев крупного, очень сладкого винограда, то яблок, то персиков, то абрикоса в благодарность за то, что я стараюсь учить её сына Ташпулата русскому языку... (эти уроки не прошли ему даром, а даже очень пригодились). Ташпулат изначально, с самого детства был целеустремлённым, серьёзным мальчиком, успешным в учёбе, а в зрелые годы знающим и любящим свою профессию врачом.
Друзья детства
Не забыть того восторга, который я испытывала в дни Уразы, когда всей «оравой» ходили от дома к дому, громко напевая «рамазан»: «Рамазан айтиб келдим эшигинга, худой угыл берсин бешигинга» - «с благословением рамазана постучался я в вашу дверь, пусть аллах пошлёт вам сына в вашу колыбель». Искренне радовались преподношениям: конфеты, печенья, пирожки, горячие лепёшки, фрукты щедрой рукой подавались в наши сумки и мешочки. В конце «обхода» своей территории избранный нами лидер (лидер выбирается поочередно) рассаживал нас в круг на площади около мечети (за арыком в тени огромных карагачей) и честно, по справедливости делил угощения. Кажется, ничего вкуснее в жизни не было! Чем мы заслужили это «богатство»? Звонкими голосами дружно поём перед каждой калиткой, желая хозяевам, чтобы бог послал им в колыбельку сына (узбеки «умирают» за сына), но как за такое пожелание не угостить!
На Украине принято в Рождество колядовать, а в Узбекистане – петь «рамазан» - самое милое дело! Даже в годы войны пели «рамазан».
Кстати, дома я плохо ела, чем только меня ни пичкали! Рыбий жир, гематоген... Вот за столом сидит мама, держит ложку с рыбьим жиром и подзывает меня к себе, я с крепко сжатыми губами, мотая годовой в знак протеста, не двигаюсь с места. Папа, мой дорогой, милый папа, останавливает свой процесс бритья щеки и так ласково, по-доброму: «Кызым, надо это проглотить с закрытыми глазами, потом будешь красивая, здоровая, никогда болеть не будешь» - «Кызым, кузенне йом да йотып ебэр, матур буларсын, чирламассен...» Это действует безотказно магически, только тошнотворность проглоченной еды будет ещё немного мучить... А папа: «Вот молодец, доченька!» А в какой-то мере мама была вынуждена поощрять мой «подворный обход» с ребятней: ведь я ела вкусные вещи, о чём в доме всех оповещала.
Было у нас ещё одно развлекательное занятие. По вечерам мы всей гурьбой направлялись к правлению колхоза. Перед крыльцом стояла доска показателей, на которой бригадиры подводили итог дневной работы, будь то вспашка, посев, окучка, сбор хлопка или зерновых. На первой графе изображён самолёт, ниже поезд, затем машина-полуторка, а внизу – черепаха. Мы с удовлетворением отмечали фамилии бригадиров, значившихся напротив самолёта или поезда, ведь это родителей наших друзей так чествуют на доске почёта, особенно мы радовались за Угильхон, сестру Матлюбы, она возглавляет женскую бригаду трактористок, всегда успешно, всегда победитель соцсоревнований. А если вдруг кто-то из тех родителей, за кого мы «болеем», оказывался в списке напротив «черепахи», то мы искренне огорчались, старались морально поддержать его сына или дочь, говоря, что в другой раз он(она) на «самолёте» всех перегонит. Откуда такой патриотизм? Ведь нас никто этому не учил, на эту тему с нами не беседовал, советов никаких никто не давал. Значит, это рождалось в нас интуитивно, был очень здоровый климат в обществе.
Наши соседи
Запомнились колоритные фигуры соседей, живших неподалеку от нашего дома. Один из них «коссоб» - мясник. Он благоволил соседям: всегда отрезал и взвешивал хорошие куски баранины и говядины, к великой радости бабушки Халимы, знавшей толк в мясе.
Этот мясник и зимой и летом ходил в чапане (мужской кафтан до или ниже колен) из тёмно-бордового сатина (вообще-то принято мужчинам ходить в чапане из чёрного сатина), на поясе в красивых ножнах висел нож, на безымянном пальце левой руки красовался огромный перстень с бирюзой. Всё вроде бы ничего, но нас пугал его левый глаз с огромным выпяченным бельмом. По-моему, это было его уязвимым недостатком, от которого он очень страдал. В базарные дни - в четверг и воскресенье - после работы он заходил в столовую при входе на рынок, подходил к буфетной стойке и, не закусывая, выпивал разом два стакана водки, видно, пережидая начала реакции от выпитого, сидел перед буфетчиком минут двадцать, потом выходил на улицу. За всем эти «священнодействием» наблюдал наш Шокиржон, и когда объект наблюдений покидал «богоугодное» заведение, мальчик выходил за ним вслед и давал нам знак рукой, чтобы мы были готовы встретить и проводить мясника до дома. Предвкушая грядущее зрелище, мы шли, разделившись на две группы, по разным сторонам улицы, посередине которой пьяной походкой шествовал наш «артист», бия себя в грудь, громко кричал, (а мы уже заранее знали, что он будет выкрикивать: ведь этот «спектакль» неизбывно-неизменно длится уже несколько лет): «Хоо-хо-ой! Бевопо донъё! – кричал он в сердцах, - Пулимга йигламиман, кадримга йиглайман!» Смысл этих выкриков: «Ох, несправедлив мир! Плачу не от того, что деньги потратил, а от того, что меня не ценят, ни во что не ставят!» На протяжении всего пути выкрики повторяются вперемешку с руганью и плачем навзрыд до тех пор, пока он не окажется у своей калитки. Возле дверей он резко останавливается, оглядывается, как бы проверяя, не ошибся ли он, и наступает тишина. Во двор он заходит при «гробовом молчании», замолкает, чтобы не нарушить покой своих старых отца и матери, которых он очень любит и уважает, ценит их и готов ради их спокойствия сделать всё, что угодно. Бедные старики знают об этом его, прямо скажем, недуге – «выпить лишнего». Все соседи сочувствуют им, стараются их утешить, морально поддержать. Так в чём же дело? Отчего он так несчастен? Причина более чем проста. По законам шариата молодые до свадьбы друг друга не видели и не знали. Вездесущие свахи, как правило, не без корысти ищут для жениха невесту (или наоборот) где-нибудь в отдалённом кишлаке, не задумываясь ни о чувствах, ни о том, как сложится их семейная жизнь, нахваливают невесту или жениха, превознося их состояние, положение, принадлежность к знатному роду (в чести – ишан, тура, ходжа и другие почётные касты), естественно, стараются скрыть физические недостатки, если таковые имеются.
Нетрудно догадаться, что нашему мяснику сосватали очень красивую девушку из состоятельной семьи, с хорошим приданым... А когда в брачную ночь в «чимильдик» вошёл будущий муж, невеста в ужасе хотела выбежать вон, но за пологом сидели две тётушки, которые задержали её и насильно втолкнули в ненавистную постель. О какой любви могла быть речь при столь неприятной ситуации? Как ни старался он ублажать свою молодую жену, ответных чувств не было, а только молчаливая, жгучая ненависть... Как бы то ни было – развод тогда был в запрете. Так и мучились два ни в чём не повинных человека, страдая каждый по-своему. Об их несчастной участи знала вся махалля...
Восточная экзотика базара
Ещё мне память услужливо подсказывает незабываемый эпизод. В базарный день мама мне даёт один рубль, и я с подругой Лёлей (из многодетной семьи кузнеца дяди Потапа, что жили во дворе напротив нашего дома, в тех отдельных домах байских сыновей) идём на базар, что расположен в тени четырёх огромных карагачей!... Под ними прямо на земле сидят с вёдрами, мешками продавцы яблок, молоденьких огурцов, персиков. абрикосов, инжира и прочими... Подходим к старику, торгующему необыкновенно нежными, красивыми и душистыми яблочками. Спрашиваю: «Буа, бир сомга нечта?» - «Дедушка, сколько яблок вы даете на один рубль?» - «Кыхта» (искаженноё произношение числительного – «кыркта» – «сорок»). Из мешка он пятернями достаёт по пять яблок в каждой руке, при этом приговаривает: «Беш-беш-ун, беш-беш-йигарма, беш-беш-уттиз, беш-беш-кыхта!» Казалось бы, счёт закончен, но дополнительно опускает руки в мешок. набирает ещё раз «беш-беш» и кидает мне в сумку, говоря: «Ма, болам, бу сенга сийлоу!» («На, детка, это тебя я угощаю»). Нашей радости нет предела. В предвкушении чревоугодия бежим домой, благо, он близко, тут за углом. И сразу принимаемся «уничтожать» божественно вкусные, сочные, душистые яблоки, не забывая угостить всех присутствующих. Так мы были воспитаны...
Кстати, каждый наш выход на базар заканчивается словом «сийлоу». Так было до войны, а после у всех отшибло память. Это слово не употребляется ни в разговорной речи, ни тем более при торговле.
Сейчас продавцы научились пользоваться ручными весами и калькулятором, ни единого грамма не получишь в качестве «сийлоу», зорко следят за шкалой весов, наоборот, норовят весы так подвести, что, если дома взвесишь привозные абрикосы или помидоры, куда больше граммов не досчитаешься. До войны я не знала более гостеприимных и чадолюбивых людей, чем узбеки. Сегодня их менталитет изменился далеко не в лучшую сторону. Что только не делает жизнь с людьми!? К сожалению...
Всё равно для меня узбекский народ – самый родной и милый, самый воспитанный и человечный. Самая дремучая кишлачная узбечка говорит о людях с уважением, с почтением, её речь обогащена пословицами и поговорками, при гостях не скажет даже своей собаке «пошёл!», а кошке – «брысь!», так как это у узбеков является дурным тоном, чтобы гость не подумал, что он незваный и не желанный. У них очень высокая внутренняя культура. Войдешь в любой узбекский дом, встретят тебя: «Келинг, келинг!» - «Войдите, войдите!» - хозяйка тебя усадит, срежет кисть винограда, сполоснёт и на блюде поставит перед тобой, тут же разломает лепёшку, тут же у неё чай вскипит, заварит «кукчай», и «пиала идёт по кругу», она у тебя про всю семью расспросит, потом только послушает твой вопрос... И начинается неторопливая беседа. Я очень скучаю по узбекскому благодушию, гостеприимству...
Глава III
Моя первая поездка в Башкирию
Вскоре в нашей маленькой семье произошли изменения: к нам приехали мамины сёстры Сажида и Нажима с моей бабушкой со стороны матери – Гюльфарван, моя картанкай. Они обе окончили Месягутовское педучилище. После двухлетней отработки в родной деревне они привезли бабушку, потому что она очень хотела видеть меня, внучку узбекистанскую, единственную дочь моих родителей, лишившихся двух детей. Погостив всё лето, бабушка уехала, убедившись, что Сажида и племянница Нажима трудоустроились учителями в начальной узбекской школе.
Как только они научили меня читать и писать русские буквы, моим любимым занятием стало чтение, сначала по слогам, а потом уже без запинки, бегло читала все детские книги, что у нас были да ещё и приобретали. На стихах А.С.Пушкина учили меня выразительному чтению. Я часто брала в руки тяжеленные «Избранные сочинения» А.С.Пушкина, выходила на террасу, усаживалась на топчане, примостив книгу на колене, и читала то, что мама отмечала в оглавлении. Многое уже знала наизусть: «Зимний вечер», «Зимняя дорога», отрывки из сказок... «видны семечки насквозь...»
Отчётливо помню, как в 1936 году я с мамой и тётей Сажидой поехали в поезде в Башкирию. Поездка наша длилась почти неделю, с пересадками в Ташкенте, Кинеле, в Уфе, затем до Сулеи ехали далеко не в шикарном вагоне – в грязном, облезлом, вонючем, а потом, до Ново-Муслимово тряслись на двух попутках-полуторках и наконец-то добрались до дома бабушки.
Я с восторгом рассказывала ей об увиденном – Аральском море, показывала ей и дарила шкатулки и бусы из ракушек. Этих сувениров мы накупили великое множество, чтобы всем раздать в качестве подарков. А вот чему мама удивлялась, так моему рассказу о том, что на каждой станции можно было пообедать: на перроне стояли столы, накрытые белой скатертью, а из вокзального ресторана выносилась вкусная еда, которую я с удовольствием поглощала. Ведь дома у нас чего только не было (мама работала продавщицей продуктового магазина), но заставить меня что-то съесть было проблематично. Бабушка слушала и смеялась. Интересовалась, как я себя здесь поведу за столом. Она была великая кулинарка! Беляши, шаньги, большие беляши, учпочмаки, даже тёпленький, мягкий кусочек ржаного хлеба со свежей сметаной уничтожались мной в мгновенье ока; она приучила меня к парному молоку. Надо ли говорить о том, что из худосочного заморыша, какой я была в первый день приезда, из бабушкиного трюмо на меня смотрела пухленькая, розовощёкая мордашка, довольно миловидная, хотя я гостила ещё не более двух недель. Мама не могла нарадоваться при виде такой метаморфозы.
Дата добавления: 2019-11-16; просмотров: 227; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!