СС – Существует ли ответственность художника за свое произведение? И перед кем?
СП – Перед Богом (ну или перед Вечностью, если угодно), перед собой. Художник вроде как никому не должен. Но если он не просто самовыражается (читай – выпендривается), а рассчитывает на некий резонанс иной души со своей работой, важно не утратить искренности, честности, не поддаться давлению спроса.
СС – Вообще, есть ли принципиальная разница между прозой и поэзией – как они создаются? Каков метод работы в том и другом случае? Одним и тем же участком мозга они создаются?
СП – Ну, есть и поэтически насыщенная проза и поэзия, где просто ритмически организовано повествование. Если некий текст способен вызвать у тебя эмоциональный, душевный резонанс, так ли важно, как мы его атрибутируем? Другой вопрос, что одни произведения пишутся в большей степени умом, рассудком, знанием, а другие – возникают на уровне подсознания, озарения, некой надличностной составляющей. Иногда даже возникает вопрос, а какое отношение имеет тот или иной литератор к тому, что написано его рукой?
И мне кажется, любой талантливый текст представляет собой наиболее точные слова в наиболее подходящем порядке. Услышать (или придумать) эти слова, почувствовать (или найти) этот порядок, не допуская фальши, неряшливости в языке, неточности и неграмотности, – вот задача литератора.
СС – Сергей, твои рассказы – реалистичны, явно тяготеют к классической линии русской прозы… Ты считаешь, что вменяемый ясный слог сможет передать в литературе реальное положение вещей, нынешнюю жизнь?
СП – Многие авангардисты говорят о своем творчестве: я так вижу. Но и я пишу так, как я вижу. Если мне что-то непонятно, не укладывается в систему моих представлений, все равно стараюсь максимально точно описать это, как представляю, как чувствую, избегая примитивных картонных интерпретаций, не заталкивая Бытие в клетку моих знаний о мире. Были случаи, когда читатели говорили о моих героях то, что они вычитали из моего повествования, но сам я этого не видел. Реализм ведь не предполагает механичности и догматизма. Некто Савл, будучи жестким реалистом, столкнулся с неким явлением, которого он, как реалист, отринуть не смог. И стал апостолом Павлом.
CC – Герои твоих произведений – люди интеллигентные, тонкие, даже где-то мягкие, добросердечные. На мой взгляд, они во многом похожи на тебя… Однако, насколько важна сегодня для тебя тема сочувствия, сострадания другим людям, сохранения человеческого в человеке?
СП – Важнее этой темы мне трудно найти. И особенно сегодня, во имя высших идей или возврата к корням многие склонны отбрасывать собственно то, что и делает человека человеком, – понимание, сопереживание, со-чувствие, умение
услышать боль или радость того, кто рядом, восприятие собеседника ли, соперника, как другую полноценную личность, другой сложный мир, имеющий неотъемлемое право на сосуществование рядом с тобой по своим, ему присущим законам. Это, конечно, неимоверно трудно, но любимый мой философ Мераб Мамардашвили говорил: "Человек – это усилие".
СС – Сергей, большое место в твоем творчестве занимает тема детства… Что это за период жизни для тебя? Насколько помогает опыт детства в писательской работе?
СП – Я далек от апологии детства, не склонен ностальгировать по нему, хотя у меня было вполне благополучное детство, обычное для 60-70-х годов, и хорошие родители. Не часто вспоминаю о нем, так уж получается, дорога остается за спиной, о ней нужно помнить, но не волочить за собой. Хотя именно в детстве мы получаем наибольшее количество впечатлений, формирующих нас, фиксируем какие-то опорные точки наших представлений о миропорядке. И потом, сталкиваясь с испытаниями во взрослой жизни, принимая важные решения, делая серьезный выбор, мы соотносим свое поведение (часто на уровне подсознания, рефлекса) не только с нынешними нормами, но с императивами, корни которых там, в детстве. Но каким непостижимым образом вырастают эти императивы на тех корнях? Пережитое в детстве предательство может откликнуться твоим предательством сейчас, а может – его органическим неприятием. Я вот помню один из моментов своей детской трусости, мне было лет 6 или 7, когда я чем-то приглянулся пилоту вертолета, севшего неподалеку от нашего поселка, и он пригласил меня, единственного из двух десятков мальчишек, сесть в кабину, посмотреть на нее изнутри. А я испугался. И мне все кажется, не струсь я тогда, жизнь моя была бы иной, не лучше-хуже, просто – иной. Временами, когда я пишу, нащупываю эти узловые точки в детстве, что откликаются важными поступками взрослых людей, пытаюсь понять, откуда и как растет человек. Помогает ли это мне, как литератору, не знаю, но вот врать точно не дает.
Дата добавления: 2018-04-05; просмотров: 353; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!