Из письма к О. И. Сулержицкой 14 страница



Знаю, что и Вы, как всегда, очень заняты. Напишите же открытое письмо, хотя бы только о здоровье. Как сердце?

Что сказать о себе? Похвастаться не могу.

В прошлом году, после трех лет занятий, ушла Коонен. Теперь, после четырех лет работы, уходит Гзовская1. Не пойму, почему от меня ученицы разбегаются. Во мне ли есть какой-то недостаток, или так и полагается, чтоб все, или большинство, доходили до врат искусства и, дойдя до самой сути, изменяли ему?

Работа становится все труднее и невозможнее. Опять нарождаются два театра, расколовшиеся из Свободного2, и оба с помощью денежного соблазна сманивают тот недозревший материал, который начинает подавать надежды, а после ухода не оправдает их. Через год, испорченные, они опять начнут стучаться в двери театра. Подумайте -- Коонен, которую сманили на жалованье в 6000,-- теперь, после провала театра, остается на сто руб. в месяц. Это ужасно, что делают с бедной молодежью!

Картина кончается, и я прекращаю писание и жду коротеньких известий.

Целую Ваши ручки и шлю приветы дочке, сестре и братьям

от душевно преданного К. Алексеева

1914. Понедельник февраля?

 

М. П. Лилиной

 

7 июня 1914

Одесса

Дорогая Маруся!

Настроение кислое от реакции. Лежу на берегу моря, тепло, жарко. Много сплю. Сегодня приехала Любовь Яковлевна и привезла замечательный материал. Читаю его1. По вечерам грозы. Море покойное, вероятно, ждет моего отъезда.

Обнимаю тебя, бабушку, детей.

Твой Костя

 

463*. Л. А. Сулержицкому

 

11 июля 1914

Мариенбад

Дорогой Лев Антонович!

Только что отправил Вам письмо, как получил от Вас пьесу "Зеленое кольцо"1. Спасибо. Жму руку.

Завтра уезжают в Италию Эфросы и Санины, а мы остаемся с В. И. Качаловым и Гуревич.

Мои работы с Гуревич подвигаются. Мы выкопали необыкновенный материал.

Обнимаю Вас, детей, Ольге Ивановне целую ручку.

Благодарный К. Алексеев

464*. Вл. И. Немировичу-Данченко

15 июля 1914

Мариенбад

Дорогой Владимир Иванович!

Пишу от имени всех, а не телеграфирую, так как телеграммы не доходят, а письма -- доходят.

Поздравляем Вас от всего сердца, любим, желаем всего самого лучшего. Екатерине Николаевне шлем низкие поклоны, поздравляем с именинником и шлем самые прекрасные пожелания.

Мы здесь живем очень тревожно по случаю войны. Надо бы ехать е Россию, но там, кроме Каретного ряда, решительно деваться некуда, и боимся сесть на мель.

Жена смотрит на все очень легкомысленно, а я, напротив, мрачно, и не могу унять свою разыгравшуюся фантазию и потому не сплю по ночам...

Наша колония здесь очень уменьшилась. Остались Качалов В. И., Гуревич и мы с женой. Где-то встретимся! Дети у Сулера на Княжей Горе, около Канева в Киевской губернии, а бабушка -- на Кавказе.

Напишите Бенуа обещанное письмо. Он очень обижается, что никто его даже не уведомил о перемене первого спектакля ("Коварство") на Мережковского и не прислали ему пьесы для прочтения1. Я виноват, тоже не написал. Он поэтому пишет кислые слова и боится за режиссуру "Коварства", которого никак почувствовать не может.

Обнимаю Вас крепко за себя, жену, Качалова и Гуревич.

К. Алексеев

 

465*. Из письма к Л. А. Сулержицкому

 

15 июля 1914

Мариенбад

Дорогой и милый Лев Антонович!

Как бы я хотел сейчас быть с Вами, около детей 1и в России. Здесь отвратительно. Погода -- 4--10 градусов. Седьмой день дожди, так что пришлось прекратить лечение. Маруся перелечилась, и у нее, должно быть, временное малокровие, сильные головные боли... Кажется, бежать скорее, но если бежать домой -- в Россию, то нет билетов по направлению к границе, так как здесь мобилизуют войска. С другой стороны, говорят, что забастовщики останавливают поезда и что теперь не проедешь и надо переждать; что войны никакой не будет; что Россия не может воевать. Во всяком случае, отсюда надо уезжать -- до такой степени здесь стало скверно русским. Долгое время даже не было газет, так что мы даже не ориентируемся, что у Вас происходит. Фантазия разыгрывается вовсю, и потому на душе -- скверно.

Сидим и ждем известий от своей компании, так как в такие минуты надо съехаться и решать сообща. Санины (он, жена и сестра), двое Эфросов, Нина и Дима Качаловы уехали на юг не то Франции, не то Италии и там решают, где утвердиться для отдыха после лечения. Жена, Качалов, Гуревич и я кончаем лечение и ждем от них известий. Как только мы разыщем их, тотчас списываемся и съезжаемся. Будем телеграфировать о каждой новой остановке. Кроме того, выписываю денег сюда и жду их присылки, так как боюсь, что у многих из нашей компании деньги на выходе.

От Киры было письмо, обстоятельное, спасибо ей и Вам за Ваше -- тоже обстоятельное.

...Фантазия, перебирая все возможности, все время витает вокруг Вас. Как вам поступать в случае войны или революции? Ничего отсюда понять нельзя, но казалось бы, что лучше всего пока сидеть на месте и не двигаться. Даже если б была революция, все-таки в деревне, пожалуй, лучше, чем в Москве. В случае войны? -- вот тут я начинаю теряться. Во всяком случае, условимся. Если б мы потерялись, где нам найтись? Три места: 1) Художественный театр, 2) Каретный ряд и 3) контора Т-ва "Владимир Алексеев". Вот где мы будем узнавать друг о друге и одновременно в три места и будем посылать письма.

Я знаю, Вы улыбнетесь моей предусмотрительности, а дети будут смеяться. Но... они тоже смеялись, когда я в своей обостренной фантазии предполагал то, что случилось теперь, благодаря тому, что мы все разъехались.

Еще забота -- бабушка на Кавказе. Как быть с нею в случае...?!!!

Благодаря той же предусмотрительности я прилагаю письмо к Василию Петровичу Телепневу в Москву Т-во "Владимир Алексеев" (Ильинка, против Купеческого банка, дом Северного страхового общества). В нем я пишу, чтоб он по приказу Киры или Игоря выслал сколько нужно из моих денег.

При сложившихся обстоятельствах надо иметь кое-что про запас. В случае каких-либо недоразумений обращаться можно за советом: Владимир Сергеевич Алексеев, Александр Иванович Шамшин, Николай Васильевич Егоров (Т-во "Вл. Алексеев"), Стахович, Немирович-Данченко. Адрес Стаховича: Елец. Пальна. Адрес Немировича: Екатеринославской губернии, почтовая станция Больше-Янисоль, имение "Нескучное", Немировичу-Данченко.

Если не удастся проехать сушей, придется ехать морем. В случае всеевропейской войны -- думается, легче будет проехать югом, чем северными морями.

Внутри себя -- я не верю тому, что все, что я пишу, осуществится, так что не очень смейтесь надо мной.

Боюсь сыграть и дурака, поверив первым слухам, бросив все и прискакав сейчас же в Москву, в Каретный ряд, чтоб там и засесть, так как деваться некуда. Даже на Кавказе не сыщешь теперь такой квартиры, которая дала бы возможность отдохнуть и питаться, не говоря уже о подмосковных. Если после такого сезона, после щелочения, которое на этот раз, при холодах, нас так обмалокровило, просидеть в Москве, вместо того чтоб прожариться на солнце на юге,-- пожалуй, и не вытянешь сезона до конца.

Пока обнимаю Вас нежно и любовно, и люблю, и обязан больше, чем когда-нибудь. Вы поймете, что в том настроении, в котором мы сейчас находимся, наши благодарность, надежда и вера в Вас удесятеряются. Низко кланяюсь и Ольге Ивановне за ее гостеприимство и заботы, которые теперь особенно дороги. Нежно обнимаю Кирюлю с Игорьком. В случае серьезного поворота жизни -- вот случай показать и мужество и самостоятельность, которой они справедливо добиваются. Как только выяснится положение -- телеграфирую. И если дело повернется в благоприятную сторону, сейчас же телеграфирую детям о выезде за границу.

Нежно обнимаю еще раз детей своих и Ваших, Вас, целую ручку Ольге Ивановне и Вахтангова -- обнимаю.

Ваш душой К. Алексеев

 

Почему я пишу Вам, а не детям -- понятно. Но кроме того, может быть, Вы не захотите и показывать им моего письма, чтоб не ронять хорошего настроения.

Может быть, ничего серьезного и нет, и все преувеличено моим обостренным воображением. Обнимаю.

Autriche, Marienbad. Hôtel "Casino" Alexêeff.

15 июля / 28июля 1914

 

Всякое мое слово не принимайте как какое-нибудь определенное указание. Я издали могу очень ошибаться. Вам виднее, что делать, на месте. Вам и книги в руки.

А вернее всего, что все это -- нервы. Не скрою, они в плохом состоянии, и я очень волнуюсь. Примите это во внимание, читая письмо.

 

466*. Вл. И. Немировичу-Данченко

 

8/VIII 914

Берн

8 августа 1914

Дорогой и милый Владимир Иванович!

Только что приехали в Берн после немецкого пленения и всевозможных романтических и мелодраматических приключений, которые следует изобразить на экране синематографа.

Л. Я. Гуревич так стремится к своим, что решилась рискнуть жизнью и пролететь через Италию и море в Россию. Ее двоюродный брат -- философ Ильин -- обещал ей устроить билет. Но мы не можем попасть на пароход, во-первых, потому что надо задолго записывать билеты, а требование огромное, а во-вторых, потому, что нет денег, хотя у всей собравшейся здесь русской колонии аккредитивов хоть отбавляй. Ничего не платят по аккредитивам и, мало того, не меняют никаких денег, даже французских франков (по 100 ф. каждому лицу меняют). И у нас и у вас создается положение отчаянное. Посольство хоть и отправляет русскую бедноту, но нам советует ждать, пока владычество на море не перейдет совсем в руки Англии и пока не выяснится, как теперь враги будут относиться к Италии, которая не вошла в тройственный союз. Чего доброго, на Адриатике начнут палить в итальянские корабли. Все другие пути безусловно отрезаны, и надолго.

Как же быть с театром!!! Вся труппа здесь. Качалов, Массалитинов, Подгорный, Халютина, Лилина, я -- здесь. Раевская только что уехала в Италию, Леонидов -- тоже, кажется, в Италии. Быть может, настал тот момент, когда надо радикально изменить весь строй театра?! т. е. переходить на студийно-гастрольную систему? Издали могу только сочувствовать Вам и болеть за Ваши волнения. Здесь же, после всего пережитого гонения, пленения и унижения, ни о чем нельзя думать, как только о средствах вырваться из этой дикой Европы.

В Москву, в Москву1.

Дай бог Вам сил и мудрости. Рад бы помогать и быть около Вас, но когда и как увидимся?! Спасибо за телеграмму из Севастополя. Мы много раньше усиленно думали, как выбраться, но поезда уже не ходили благодаря потихоньку начавшейся мобилизации.

Обнимаю Вас и всех товарищей, которых люблю на чужбине еще больше. Целую ручку Екатерине Николаевне и умоляю нашу милую Маскотту понатужиться и особенно постараться в этот критический момент нашей жизни2.

Пока до свидания. Обнимаю.

К. Алексеев

Адрес: Берн, Швейцария. Poste restante.

 

467*. В. С. Алексееву

 

Суббота 9 авг.

Берн

9 августа 1914

Дорогой и милый Володя.

Кому мне писать, как не тебе. Хотя я знаю, что твое положение еще ужаснее, чем наше. Твои дети на войне, а мои -- одни, в пространстве. Что с ними -- не знаю, а быть в неизвестности в нашем положении -- ужасно. Мы попали в такую западню, из которой один выход -- броситься на верную смерть, которую мы только что чуть было не встретили. Мы были в Германии арестованы и объявлены в Линдау военнопленными. Потом смилостивились, отправили нас в Швейцарию, которая не хотела нас принимать, и 3 дня мы жили в полуплену и думали, что нас отправят назад в крепость немцев (Линдау). После усиленных хлопот нас выпустили, и мы добрались до Берна, где посол и прочие власти. Но... несмотря на аккредитивы -- денег не выдают. Я был запаслив и при первых слухах о войне забрал по аккредитивам 3000 франков. Но и их не меняют на швейцарские деньги. Здесь мы будем хлопотать о том, чтобы нас отправили в Россию на пароходе, или, когда так или иначе добудем денег, попробуем через Италию выбраться в Россию. Но -- понять пока ничего нельзя. Сегодня, допустим, с уверенностью говорят, что есть путь через Дарданеллы, а завтра оказывается, что они заперты и минированы. То же и относительно пути через Румынию, которая, оказывается, теперь уже заперла границы для России. Здесь оставаться тоже нельзя, так как Швейцарию могут запереть и ждут голодовки.

Сегодня Качалов уезжает отсюда, так как его семья, Санины, Эфросы (которые делали нахкур в Италии) давно уже запасли ему билеты на пароход. Выедут ли они или нет, доедут или погибнут -- неизвестно. Мы очень тоскуем, что не можем ехать со своей компанией и придется ехать с чужой, но -- что же делать -- сейчас выбраться невозможно. Кроме того, наши трагические происшествия последних дней (о них расскажут тебе податели письма) до такой степени переутомили нервы, что необходимо передохнуть, чтобы понять положение и выработать новый план.

Я понимаю, что у вас происходит. Ты разорван на 10 частей, Шамшин -- тоже, особенно если Тихон Александрович взят в солдаты. Николай Васильевич Егоров тоже разорван, но к кому же мне обратиться, кроме него или Василия Петровича Телепнева, для того чтобы как-нибудь устроить материальные и другие дела детей. Прежде всего, казалось бы, надо вытребовать детей в безопасное место. До сих пор мне казалось, что Киевская губерния -- безопасна, но с объявлением войны Австрией она двинется по направлению к Киеву, и я больше всего боюсь, что они, не следя за политикой, дождутся последнего момента, то есть бегства, паники. И потому главная моя забота -- заблаговременно укрыть их в безопасном месте. Куда? Казалось бы отсюда, что в Москву. Я думаю, что неприятель не решится проникнуть туда и повторить наполеоновскую ошибку. Очень прошу Николая Васильевича или Василия Петровича переслать им денег на переезд. Сколько? Если путь свободен, то поменьше (но с запасом), если путь не свободен -- побольше; 1000, что ли! Если и пересылка затруднена, тогда надо будет послать с нарочным. Прошу также Николая Васильевича и Василия Петровича вызвать в контору мою горничную -- Дуняшу и условиться с ней о том minimum'e для их прожития и содержания квартиры. Пусть она попросит Маркова (домохозяина) отсрочить плату за квартиру до моего возвращения (ведь найду же я какой-нибудь исход из критического положения и выберусь отсюда!) Главное, чтобы была квартира, где дети, бабушка и семья Сулержицких могли бы жить... Ну, а если банки выдают деньги по рублям, как здесь у нас -- по франкам? Тогда приходится только думать о голодной смерти и предупреждать ее... и в этом случае полагаться на совесть и практический опыт твой, Николая Васильевича или Василия Петровича.

Если б Игоря стали забирать в солдаты и потребовали бы от него бумаг по воинской повинности,-- они лежат в моем столе и в канцелярии университета. Точный адрес детей: Киевская губерния, город Канев, Княжа Гора -- хутор Беляшевского, Сулержицкому Леопольду Антоновичу (для Киры или Игоря).

Очень прошу Николая Васильевича или Василия Петровича вызвать Киру и Игоря и помочь им в устройстве их бюджета, то есть объяснить, что они могут получить за это время и на какие средства в месяц они могут жить...

Надо, чтобы бабушка (Ольга Тимофеевна) переехала к нам, если удалось ее перевезти с Кавказа.

Это письмо надо бы как-нибудь дать прочесть детям, Сулержицкому, в театре (Немировичу-Данченко), дома, то есть Дуняше (но на Кавказ Ольге Тимофеевне не посылать).

Теперь какие наши планы, как вернуться в Россию. Для этого мы сидим здесь, так как в Германии ничего понять нельзя. Лучше всего можно иметь сведения в Милане, но еще вопрос, можно ли переехать ее границу, которая сейчас укрепляется, а во-вторых, по выезде в Италию -- можно ли будет вернуться в Швейцарию, если там нас будут гнать. Сейчас Качалов хлопочет и о том и о другом, то есть и о праве выезда и о возвращении, но неизвестно, удастся ли ему это и будут ли осуществимы и действительны все эти бумаги, визы и проч. формальности здешних русских, швейцарских и других властей. Пока будем выяснять положение вещей здесь, так как здесь административный центр. Беда в том, что сейчас еще ничто не выяснилось и мы абсолютно ничего не знаем о том, что происходит в России и других странах. Здесь ведь та же Германия, и мы ее враги. Конечно, нас теперь не гонят, как паршивых, загнанных, затравленных собак, как это было в Мюнхене, Линдау; но... здесь нас не любят, и это очень тяжело. Но плюс здесь тот, что мы понимаем друг друга, а в Италии мы ничего говорить не можем и лишаемся языка. Кроме того, здесь два санкт-петербургских юриста -- Раппопорт и Исайченко. Они лучше меня разбираются в положении. Корабли, на которые будут отправлять бесплатных русских, -- очень дешевенькие и плохенькие. Для дорогого и хорошего надо достать деньги. Временно ли прекратили выдачу по аккредитиву и размену денег, или нет -- вот вопрос первенствующей важности для нас. Прикажи телеграфировать сюда, можно ли перевести (и есть ли деньги для перевода сюда). Адрес для телеграмм лучше всего такой: Suisse, Berne, Pension Eden-pour, m-r Rappaport -- для меня. Пока мы живем в плохеньком пансионе Montanо (на Ziegler-stra??? Опять эта буква!e) и платим 4 1/2 франка с персоны (tout compris {за полный пансион (франц.).}). Но... скоро цены будут возрастать... Сейчас говорят, что Америка организует перевозы русских под интернациональным флагом. Вот это было бы солидно, так как теперь при всех других комбинациях -- 90% вероятности попасть в руки неприятеля и быть высаженными на турецкий берег, что и произошло на этих днях. Бедные Качаловы и другие принуждены решиться на такую опасную авантюру, а я с женой должны сидеть пока здесь, до нового (быть может, еще более опасного) случая. Это письмо я посылаю с Качаловым. Тороплюсь кончить его, так как он скоро уезжает. Не откажись приказать кому-нибудь сказать по телефону в театр Немировичу-Данченко, в контору -- Шамшину, ко мне домой -- Дуняше. Пусть приедут к контору те, кто интересуются моей судьбой, и прочтут письмо. После этого письмо надо отправить Сулержицкому для прочтения детям (направить ему, а не прямо детям, так как я не знаю их состояния и боюсь взволновать).

Благословляю тебя, люблю, заранее благодарю, и, если ты осиротел благодаря войне в своей семье,-- дай возможную частичку ума и опыта моим детям до нашего возвращения, которое мы будем ускорять и форсировать по мере наших физических и материальных сил. Обнимаю тебя, Панечку, бедных и милых детей и молю бога о том, чтобы мировой ужас и безумие стали в конце концов невозможными для всех и прекратились, хоть на время, чтобы вернуться домой. Здесь не проживешь, такая тяжелая атмосфера среди полувражеского лагеря.

Если увидишь детей, скажи, что они, больше чем когда-нибудь, являются целью всей нашей жизни. Мы рвемся к ним, но чтоб они были спокойны,-- от экстаза и безумия мы себя охраняем и зря не бросимся, зря рисковать жизнью не будем, тем более что не мы теперь владеем своей судьбой, а она нами. Всем родным, театральным друзьям и знакомым шлем самые теплые, любовные чувства и от всей души любим и жалеем. Страдаем за всех.

Горячо любящий тебя

Костя

Сейчас опять совещались. 1) Без денег отсюда не выбраться. 2) Пока по аккредитиву ничего не дают. 3) Меняют только франки французские на швейцарские, и то не больше 100--200 франков на человека. 4) Кое-кто здесь получал деньги.


Дата добавления: 2018-02-15; просмотров: 127;