Глава 3. РАКАНА (Б. ОЛЛАРИЯ). АРДОРА 10 страница



— Круг замыкается, сударыня. — Голос белого казался знакомым. — Год и четыре месяца не будет ничего. Только в Весенний Излом Первого года кони Анэма сорвутся в галоп и подует Ветер. Если подует…

— Должен подуть, — топнул ногой черный. — Слышите, сударыня? Должен!

— Значит, так и будет, — заявила принцесса в настоящую конскую морду. Она уже ничего не понимала: пьяный бред мешался со сном, сон перетекал в явь, где-то пировали, пили, плясали, где-то плакали, ненавидели, молились, а она шла по расколовшей закат молнии меж двух жеребцов, и был один из них черным, а другой — белым.

 

 

Глава 7. РАКАНА (Б. ОЛЛАРИЯ)

400 год К. С. 5-й день Зимних Скал

 

1

 

Полотенца. Горячие и мокрые. Что может быть гаже? Только пиявки! Прибить этих лекарей, лезут куда не просят! А того, кто их впустил, замариновать и всунуть, будем учтивы, в пасть бумажный розан. Чтобы знал!

Увы. Незамаринованный внук был недосягаем, а сырая, жаркая пакость льнула к лицу, рукам, спине, не сдерешь — сдохнешь и скажешь, что так и было. Ее Высочество Матильда судорожно вздохнула и кое-как разлепила веки. Никаких полотенец не было, как и лекарей, зато поясница прямо-таки разламывалась, а все остальное — голова, руки, ноги — согласно ныло и жаловалось на горькую долю. Комнате тоже было худо, иначе с чего бы ей вздумалось качаться и кружиться. Особенно подло вел себя потолок, пузырившийся, как подгорающая каша. Пузыри вспухали и с хлюпаньем лопались, выпуская облачка пахнущего имбирем дыма.

Пришлось повернуться, но стены вели себя не лучше: мало того что они тоже пузырились и чавкали, по ним ползли зеленые муравьи. Мельтешащие полчища двигались кругами и восьмерками, обтекая портреты, с которых лыбились отвратительные рожи. Рожи дергали носами, подмигивали, облизывались, чмокали. Рожам было хорошо, Матильде — плохо. Очень.

Принцесса схватилась за разламывающуюся голову и села. Муравьи ускорили свой марш. Теперь они вытянулись в строгие шеренги. От муравьиного топота содрогался пол, каждый шаг отдавался в висках тупой болью. Имбирные волдыри зачавкали громче, обдавая страдалицу ненавистным ароматом, и все из-за сома.

Сомы вообще зло, заливное вонючее зло, и едят его злодеи. Или злоеды? Надо попросить Левия, пусть проклянет сомов и прочих карпов. А что, очень даже просто. Рыбу жрут кошки, кошки — спутники Леворукого, значит, любой рыбоядец — адепт Врага! Вот бы все от такого эдикта забегали, только не выйдет… Левий держит Альбину, Альбина ест рыбу, значит, рыбу кардинал не проклянет. А может, он имбирь запретит? Имбирь и парики.

Матильда принюхалась: вонь шла на убыль, пузыри измельчали, муравьи тоже убрались, оставив на память топот. Ее Высочество потерла виски, расползавшиеся червяками мысли потихоньку складывались в день, без сомнения, вчерашний. Последними из загаженной тинтой памяти всплыли провонявшая сомом хризантема и Удо Борн у двери. Дальше шел бред с черным олларианцем и обнимавшимися жеребцами. Жеребцы вылезли из зеркала, когда она упилась вдрызг, но что было до того?

Муравьиный топот мешал соображать, в горле пересохло, но принцесса мужественно продиралась из разгульной ночи в вечер, а из вечера — в день. Они сидели на насесте. Играл оркестр. На столе лежал сом. Робера не было. Она пила ореховую настойку, потому что Альдо чествовал Эпинэ. Ричард вернулся вместе с Удо? После всего?! Невозможно.

Удо был таким же бредом, как оживший Берхайм и взгромоздившаяся на стол малолетка.

За спиной послышалось шипенье, словно комнату наводнили ызарги. Шипенье перешло в медный грохот, Матильда хрипло ойкнула и схватилась за голову. Грохот повторился. Ее Высочество повернула многострадальную башку, желая встретить смерть лицом к лицу, но это были часы.

Муравьи ни в чем не виноваты, они и не думали топать, это тикали часы. Сперва тикали, а потом принялись бить. Золоченые часы с крылатыми безобразниками, знакомые, блестящие, противные. Кабинет! Ее угораздило свалиться не в спальне, не в будуаре и даже не за столом, а в кабинете.

Матильда встала, пол тоже встал. Дыбом. Пришлось плюхнуться назад, а все потому, что тюрэгвизэ нельзя мешать ни с чем. Тюрэгвизэ, настойка и вино по отдельности не зло, а вместе хуже Берхайма под имбирным соусом. Альдо объявил имбирную тинту гальтарским нектаром, а тюрэгвизэ кончилась, вот и пришлось пить настойку, но Робера Удо не трогал, покушение устроила какая-то свинья. А теперь Борна прогнали, убийца остался, тюрэгвизэ кончилась… Не вся! Полстакана осталось! Альдо выгнал Мевена до того, как тот выпил!

Они с Дугласом обещали сберечь долю гимнет-капитана, только вряд ли Мевен вспомнит… Тюрэгвизэ она сейчас допьет, а виконта угостит настойкой. Выпросит у Левия и угостит, кардиналу Создатель велел делиться.

Мечта о тюрэгвизэ пересилила страх перед брыкливым полом, и Матильда, кряхтя, поднялась. Пол наподдал как мог, но Ее Высочество на ногах устояла. Пол мотнул затканным папоротниками ковром и замер, настал черед спины. Спать в кресле можно в двадцать лет, а в шестьдесят без кроватей и прочих подушек проклянешь все на свете.

Колени дрожали, по стенам вновь побежали волосатые муравьи, но принцесса до стола все же доковыляла. Вожделенный стакан был пуст, надо полагать, она же его и выдула. Захотелось запить гальтарскую пакость, вот она и потащилась в кабинет. Выпила и узрела клирика с жеребцами, а могла бы и мармалюцу!

На всякий случай Матильда разыскала графин. Мерзавец не только опустел, он еще и высох. Больше в кабинете не нашлось ничего полезного, не считая белых императорских гвоздик. Гвоздики были свежими, значит, стояли в воде. Ее Высочество без жалости вытащила букет и от души хлебнула. Вода была кислой — служанка плеснула в цветы уксуса, чтоб дольше стояли. Ничего, от уксуса еще никто не сдох.

Вылакав пол вазы, Матильда намочила портьеру, обтерла лицо, шею и руки. Зеркала в кабинете не было, но Ее Высочество и так знала, что от нее сейчас даже Бочка шарахнется. Ничего, посидеть с полчасика вверх башкой, отеки спадут, можно будет переползти в приемную и добраться до будуара, а там гребни, укропная вода и… фляжка.

 

2

 

Больше всего Ричарду хотелось оказаться в другом месте. На войне, в Надоре, в Багерлее, наконец, но Повелители Скал не бегают.

— Доложите Его Величеству, — властно произес юноша. — Герцог Окделл просит о незамедлительной аудиенции.

— Да, монсеньор. — Полуденный гимнет щелкнул каблуками, напомнив о Спруте. Гимнеты хоть и носили цвета Домов, подчинялись лишь государю и своим офицерам. Ричард это помнил, но видеть лиловое было еще неприятней, чем синее. Синий… Цвет смерти — проклятый цвет!

Ночные хлопоты и последующая скачка вытеснили на время и вину, и страх, теперь спешить было некуда и делать нечего. Только ждать, когда сюзерен примет не справившегося с поручением вассала. Дик твердо решил, что не солжет ни единым словом, но говорить правду будет тяжело и страшно. После Доры и то было проще: рванувшую к подачкам толпу не унял бы сам Ворон. Джеймс Рокслей по праву числился отменным генералом, а его затоптали вместе со всеми. Остановить давку не проще, чем унять сель, но довезти Борна до Барсины казалось несложным…

— Монсеньор, Его Величество ждет.

Дик для храбрости тронул орденскую цепь и шагнул за порог. Как просто умереть за своего короля и как тяжело не оправдать его доверия!

— Ваше Величество. — Кавалер Найери должен называть сюзерена по имени, но сейчас это невозможно. — Мой долг доложить…

— Погодите. — Альдо вгляделся в лицо юноши и хлопнул ладонью по столу. — Теньент, проследите, чтоб нас не беспокоили.

— Повиновение королю! — Лиловая туника исчезла за расписными створками, сюзерен закрыл книгу и подпер рукой подбородок. — Ты вернулся рано. Слишком рано. Только не говори, что вы дрались и Удо отправился в Закат. Мне это не понравится. И я в это не поверю.

— Удо отправился в Закат, — пробормотал Ричард, — но… Дуэли не было!

— Не могу сказать, что я сожалею, — нахмурился Альдо, — но обвинения в убийстве не нужны ни мне, ни тебе.

— Его не убивали… — Ну как расскажешь, как ты стоял над спящим, а тот обнимал подушку, бормотал, лягался, не хотел просыпаться. А потом дернулся и умер.

— У него глаза стали синими, — выдохнул юноша, — совсем… Как стекло.

— Что?! — не понял сюзерен. — Синими?! Когда это было? Где?

— У меня, — отвечать проще, чем рассказывать, — в кабинете Ворона. Я его там запер. Альдо, я его будил, а он умер… Упал на подушку, и все… Я не понял, а он мертвый…

— За какими кошками ты его поволок домой? — бесцветным голосом спросил король. — Вы должны были ночевать в Креша, если не во Фрамбуа.

— Монахи. Мы пытались их объехать, они были везде. Я решил ехать ночью, чтобы люди кардинала не добрались до Удо.

— Значит, монахи? — Сюзерен попробовал улыбнуться, и юноша почувствовал себя еще хуже. — Дикон, вчера Левию было не до Борна. Он служил до полуночи, а монахи вышли на улицу в память об Эдикте.[4] Истинные боги, с каким же наслаждением я подпишу свой эдикт. Об отмене этой подлости…

— Значит, — переспросил юноша, — они не нас дожидались?

— Кто-то наверняка шпионил, но остановить цивильного коменданта столицы может только король. Итак, ты спрятался от монахов. Что дальше? Удо что-нибудь ел? Пил?

— Нет, он спать хотел. Я его отвел в кабинет эра… То есть в бывший кабинет герцога Алва. Там никто не живет, и там есть диван. Дверь я запер, ключ остался у меня. Туда никто не входил, клянусь честью!

— Чем ты занялся, когда запер дверь?

— Ничем… Поужинал, почитал Иренея. Думал найти у него о Гальтаре.

— Нашел? — устало спросил Альдо. — Что?

— Очень мало. Он же был из ордена Домашнего Очага и жил позже…

— Жаль, но все равно пришли, прогляжу. И долго ты читал?

— Почти до полуночи, потом пошел к Удо… Перед глазами вновь блеснул золотистый шелк, а под ногой заскрипела ступенька. Он поднялся северной лестницей, свернул на галерею и уперся в дверь с проклятыми завитками. А вдруг все дело в комнате? Бывают дома, в которых живут кошмары. Повелитель Скал выдержал встречу с мертвым Симоном и сумел проснуться, а Борн? Что видел Борн?!

— Ты что-то вспомнил! — прикрикнул Альдо. — Говори!

— Свой бред, — потупился Ричард. — После дуэли я спал в той комнате. Мне снились очень… плохие… кошмары. Я даже ходил во сне. Не помню, как я выбрался на лестницу, меня нашли внизу без сознания.

Он спасся, а Удо не мог. Он был заперт, он и сейчас заперт. Лежит на черном диване с кожаной подушкой на лице.

— Где он сейчас? — Имени сюзерен не назвал, это было не нужно.

— В кабинете… Я его не трогал, только лицо закрыл. — Святой Алан, запер он дверь или нет?! Если внутрь кто-то заглянет, он решит, что Удо задушили подушкой, но это не так… Взгляд залитых нечеловеческой синью глаз не выдержал бы никто. Даже эр!

— Альдо, — лучше сказать правду, как бы дико она ни звучала, — Удо умер от того, что уснул в комнате Ворона. Я бы тоже умер, если б там остался.

Дверь закрыта, он должен был ее закрыть и запереть, а в комнаты эра никто по доброй воле не войдет. Слуги боятся, и не зря!

— Борн умер по другой причине, — тихо сказал сюзерен, — и я знаю по какой. Мы еще поговорим об этом. Позже. Сейчас главное не смерть, а ее последствия. Ты говорил кому-нибудь, что случилось?

— Джереми. Ему можно верить.

— А слуги и цивильники? Они не догадаются?

— Я не… Альдо, я понял, что нас могут обвинить. Кардинал может. Мы придумали вот что… Джереми надел плащ, шляпу и сапоги Удо, они одного роста. Я велел потушить свет на лестнице и во дворе. Вроде чтоб сохранить отъезд в тайне. Мы спустились вниз, серый… конь Удо забеспокоился, но Джереми справился, он хороший наездник.

У ворот Лилий я отпустил цивильников, а мы поехали дальше, до Креша. Там мы расстались, я вернулся в город, а Джереми свернул на Барсинский тракт. Он остановится в какой-нибудь харчевне потише, назовется Борном, переночует, а завтра вернется через другие ворота под своим именем и в своей одежде. Как будто ездил по моему поручению…

— Хитрецы. — Альдо невесело усмехнулся. — Как бы ты сам себя не перехитрил, но что сделано, то сделано. Надеюсь, твой Джереми не сбежит и нас не продаст.

Джереми?! После всего, что он сделал? Это невозможно. Джереми доказал свою честность и свою преданность, когда за спасение Повелителя Скал ждала не награда, а месть всемогущего тессория. Пусть Удо Борн изменил, это не повод подозревать всех.

— Ваше Величество, — твердо произнес Ричард, — я доверяю Джереми Бичу как самому себе. Он никогда не изменит.

 

3

 

Странным было не то, что она заперлась изнутри, кто б на ее месте не заперся, а то, что не потерялся ключ. Вот было б весело, окажись она под замком. В другой раз Матильда не отказалась бы подразнить приставленный к ней птичник, но сейчас было не до смеху. Принцесса облизала успевшие пересохнуть губы и явила себя придворным дамам.

При виде проспавшейся королевской бабки высокородные дамы разинули клювы. Принцесса, задрав нос и подобрав живот, проплыла мимо перьев, крыльев и гребешков, бросив на ходу какой-то дуре:

— Проследите, чтоб в цветы доливали воду.

Дура сделала реверанс, Матильда кивнула и юркнула в будуар, но недостаточно проворно.

— Ваше Высочество, — просочившаяся за Ее Высочеством синяя мармалюца горела рвением и дымила любопытством, — вам помочь?

— Пошла вон, — отчетливо произнесла принцесса, мечтая о запрятанной в подушках фляге, — и дверь закрой!

Мармалюца исчезла, и Матильда рванулась к тайнику. Извлеченная из-под расшитых подушечек фляга подмигнула вделанными в крышку гранатами, принцесса поднесла горлышко к губам и сплюнула: касера провоняла имбирем, а на ковре злорадно вздувался свеженький волдырь. Ее Высочество саданула по нему каблуком, нога прошла сквозь пушистый прыщ, как сквозь клуб пара, на его месте образовалась дыра. Матильда затрясла головой и обнаружила, что куда-то задевала парадный парик и серьги с подвесками. Заодно исчезло рубиновое колье.

На столе в кабинете драгоценности не валялись, а на полу? Пойти поискать? Ее Высочество зевнула и глянула на пол: тот лежал смирно. Женщина подошла к трюмо, стараясь не глядеть в здоровенное стекло, и схватила флакон с укропной водой. Леворукий бы побрал эти шнуровки, не будь их, она б разделась сама. Увы, вылезти в одиночку из опротивевшего платья было невозможно. Матильда с ненавистью дернула рукав и в очередной раз едва не свалилась: вечерний бархат непостижимым образом сменился утренним атласом.

Потрясение пересилило страх перед зеркалом. Посеребренное стекло равнодушно отразило всклокоченное чудовище в оранжевом платье с отложным воротником и единственной юбкой. Это совсем уж никуда не годилось! Парик мог потеряться, драгоценности — завалиться в щель, но как она выпуталась из парадных тряпок, где откопала утренний туалет и кто его зашнуровал? Говорящие жеребцы?

С испугу Матильда вновь схватилась за касеру, но имбирь продолжал свое гнусное дело, пришлось сунуть флягу на старое место. Конечно, в будуаре тоже были цветы… Принцесса с сомнением глянула на розовые торские фиалки, вспоминая, ядовитые они или нет. Вроде бы нет, но уксуса хотелось не больше, чем имбиря. Ее Высочество вернулась к трюмо, двумя взмахами гребня уняла жесткие, пора мыть, волосы, обтерла лицо салфеткой, стиснула зубы и позвонила. Раздался лязг и топот: камеристки ворвались в будуар, как во вражескую крепость.

— Его Величество справлялся о здоровье Ее Высочества, — возблеяла синяя коза.

— Дважды, — добавила пестрая курица.

— Его Величество так огорчен, так огорчен, — мемекнула синяя.

— Чем это? — с подозрением спросила принцесса, поднимая руки и поворачиваясь боком. — Снимите эту дрянь.

— Недомоганием Вашего Высочества, — подсказала коза. — Как жаль, что Ее Высочество пропустили прием Молний!

— Его Величество запретил беспокоить Ее Высочество, — поддакнула курица. — Его Величество был озабочен.

Так! Приехали! А кому совали в нос сома? Леворукому?

— Где мой парик? — от растерянности рявкнула Матильда. — Большой. И рубиновый гарнитур?

— В гардеробной, — возвестила курица, испытывавшая к гайифской шерсти нездоровую приязнь. — Ваше Высочество желает надеть?

— Позже. — Матильда растоптала надежду камеристки, как ростки зеленого лука. — Я спрашиваю про рубины.

— Гарнитур Вашего Высочества. — Синяя держала в руках знакомую шкатулку. — Ваше Высочество желает открыть?

— Желаю! — Камни гаденько поблескивали из своих ниш. Кто бы их ни убирал, это была не она: Матильда пихала побрякушки как придется, а не раскладывала по карманам и карманчикам. — Дайте попить чего-нибудь. И окно откройте.

— Осмелюсь напомнить Вашему Высочеству, на улице холодно, — вступила еше одна курица, доселе молчавшая. — Данар покрылся льдом.

— Лучше льдом покрыться, чем имбирем, — отрезала принцесса. — Вы что, не чувствуете?

— Осмелюсь… Ваше Высочество уверены, что пахнет имбирем?

Матильда потянула носом: мерзкий запах стал слабее, но никуда не делся. Кто прав? Чужие носы или свой?

— Какое платье прикажет Ваше Высочество?

— Домашнее. — Напиться до беспамятства можно. Можно забыть, где был, что говорил, ел и пил, потерять серьги, запереться изнутри, оставив ключ на видном месте, уснуть, проснуться с больной головой, но как быть со шнуровками?

— Где капитан Надь?

— Капитан Надь не возвращался.

— Говорите, Его Величество справлялся о моем здоровье?

— Да. Дважды.

— Уберите этот балахон, — велела принцесса, — подайте визитное. И парик. Гайифский.

 

4

 

— В приемной Ее Высочество, — доложил Мевен. Гимнет-капитан говорил суше, чем всегда, а может, это только казалось.

— Пусть войдет. — Альдо сунул Дику зеленый том. — Ты изучаешь Теотана, а я очень занят. Кстати, ты Павсания не нашел?

— Нет, — вздохнул Ричард, перерывший все оставшиеся в доме книги. Павсаний исчез, но в том, что он был, юноша не сомневался. Дик смутно припоминал тисненый переплет и сломанную застежку. В свое время юноша собирался пролистать книгу, но нарвался на историю Беатрисы, и все остальное ушло в тень.

— Не хотелось бы одалживаться у Спрута. — Альдо рассеянно перевернул страницу, — но быть невеждой хочется еще меньше. Украсть эту книгу, что ли? А что? Прощу Салигана, пускай добывает: убийцы из его дружков никакие, а вор он толковый.

— Салиган — мразь, — не выдержал Дикон, хотя неряха-маркиз в сравнении с Приддом и впрямь выигрывал.

— Мразь, — подтвердил Альдо, — и место ему в Занхе, но мне нужны свидетели, а у Салигана отменная память, и он не только смотрит, но и видит. А вот и Матильда. Читай и молчи, я сейчас тебя выставлю. Об Удо ни слова!

Дикон кивнул и уткнулся в желтоватую страницу с миниатюрой, на которой распятому на козлах человеку с огромным животом что-то вливали в рот через воронку. Ричард вгляделся в старинные буквы с завитушками и разобрал, что это допрос бывшего конюшего погибшего на турнире графа Гайярэ. Обвиняемый не выдержал пытки водой и сознался в любовной связи с графиней и в том, что он — отец ее новорожденного сына. Младенец был лишен графского титула и отдан на воспитание Церкви, герб Гайярэ разбит, а владения перешли к Линарди Ариго, ближайшему родичу Гайярэ по мужской линии.

— Проходи, — голос Альдо звучал весело и бодро, очень бодро, — Дикона я сейчас выставлю, и мы поболтаем.

— Вот еще, — буркнула Ее Высочество, — пусть сидит. Захочешь посекретничать, место найдешь. Где моя дайта и где мой доезжачий?


Дата добавления: 2018-10-25; просмотров: 149; Мы поможем в написании вашей работы!

Поделиться с друзьями:






Мы поможем в написании ваших работ!