Бурные ночи на Энтерпрайз - 2 12 страница
Но палец предсказуемо проваливается в пустоту. Мостик молчит, как и медотсек, и только в ответ на вызов нижних палуб из динамика доносятся какие-то невнятные шумы. Капля пота обжигает поры на виске, скатывается вниз по щеке и останавливается в уголке губ. Джим машинально слизывает её, но привычный солоноватый привкус не холодит язык. Просто вода – или он больше не способен чувствовать вкус?
Каждый шаг – словно ещё одно напоминание о том, как слаба и зависима от внешних обстоятельств человеческая природа. Каждый вдох обоюдоострым ланцетом режет чувствительные альвеолы, заставляя его сплёвывать бескровно и болезненно. Усилием воли подняв голову, Джим внезапно слышит смех.
В мертвенной тишине верхних палуб он звучит не просто неправильно – инфернально и зловеще, несмотря на очевидную искренность и удовольствие. Кирк поворачивается в сторону звуков и, едва переставляя ноги, идёт. Ему жизненно необходимо найти первоисточник, он спешит – насколько это слово в принципе применимо к его состоянию, – но спотыкается о собственные ноги и падает. Смех уже близко, он доносится отовсюду, отталкивается от стен, забирается в уши, размалывая барабанную перепонку, и Джим зажмуривается, зная, что должен, обязан найти того, кто не боится радоваться в этой чёртовой преисподней.
В затылок словно ввинчивается трёхмиллиметровый бур. Перед глазами всё плывёт и кружится, но почему-то только по часовой стрелке. Джиму кажется, что он пытается подняться. Он одновременно корчится на полу, парит под потолком, подпирает стены – и смотрит на то, как все его конечности, которыми он отчаянно цепляется за гладкий теплеющий от прикосновений металл остаются неподвижными.
Джим поднимается. Сначала ему удаётся встать на четвереньки, и его шатает даже в таком положении. Воздух липкой вязкой жижей заливает лёгкие, но Джим продолжает дышать. Дышать – значит, жить, он хочет жить, значит, надо дышать. Он распрямляет колени, делает несколько невнятных шагов и останавливается.
Ирония или умысел? Его собственная каюта, облюбованная неведомым весельчаком. Джима ведёт и качает из стороны в сторону, но он упрямо давит на кнопки интеркома. Код введен однозначно верно, однако панель остаётся неподвижной.
– Не надо, Кристофер. Всё кончено. Впусти его, - незнакомый, но неуловимо похожий на какое-то слишком близкое воспоминание голос выдавливает испарину у него на лбу. Провокация – или неотвратимая закономерность? Аритмичные сокращения в грудной клетке заходят на новый ускоренный виток. – Хуже, чем есть, уже не будет.
Тонкая панель больше не препятствует визуальному восприятию. Джим стоит в дверях собственной каюты и отказывается верить своим глазам.
– Чего топчешься на пороге? Не наблюдал раньше за тобой склонности скромничать, малыш, – бесцветно замечает Пайк. Чёрная ладья в его руке отсвечивает сталью, и Кирку стоит больших усилий убедить себя в том, что это не фазер.
Партнёр Пайка по игре смотрит на него, не отрываясь, и в его ярких, таких же, как у Джима, синих глазах – безоговорочное узнавание. Кирк сверлит его взглядом, но молчит. Страх получить подтверждение своим догадкам силён как никогда.
– Долгожданная встреча, не правда ли, друг? Правда, поздновато, – горько усмехается Пайк. Ладья застывает на чёрной клетке и практически сливается с ней. Джим видит, что позиция его соигрока практически безнадёжна: следующим ходом падёт ферзь, а ещё через три партия будет окончена, и по какой-то причине это знание заставляет его сердце вновь зайтись в бешеном паническом перестуке.
– Ты пугаешь его, Крис, – тихо укоряет Пайка собеседник, и, лишь на секунду оторвав пристальный взгляд от Джима, закономерно выставляет защиту слоном, тем самым подставляя коня.
– Ты недооцениваешь мальчика, Джордж, – Пайк отрешённо забирает фигуру и окидывает Джима тяжёлым, затуманенным и каким-то не своим взглядом. Взглядом, в котором нет таких характерных для него теплоты и блеска. Взглядом, в котором нет стремления и авантюризма.
В котором надежды нет уже давно.
Джим сглатывает и сквозь муть во внезапно потерявших фокус глазах смотрит на того, кого Пайк только что назвал по имени. Тугая вязкая вата в горле, пафосно именуемая воздухом, забивает дыхательные пути, и ему кажется, что сейчас он потеряет сознание от колоссального перенапряжения нервных центров.
– Дж… Джордж… – из глотки вырываются рык и сипение, он прижимается к ледяной стене и, судорожно впиваясь остатками рассудка в раскручивающуюся вокруг него действительность, в бессилии оседает на пол.
– Ты удивлён? – в глазах Джорджа Кирка искреннее недоумение.
Фигур на доске всё меньше. Партия близится к завершению.
– Конечно, парень удивлён, дружище. Держу пари, он и понять-то толком ничего не успел, – Пайк резким движением поднимается на ноги, подходит к сжавшемуся на полу в комок Джиму – и только тогда он замечает на серо-голубом мундире адмирала безобразное бурое пятно.
Пайк наклоняется к нему, – и Джим с ужасом понимает, что глаза адмирала мертвы. Он переводит взгляд на Джорджа и видит то же самое.
Бред? Абсурд? Фантасмагория? Джим инстинктивно отстраняется, ещё сильнее вжимаясь спиной к обжигающую холодом переборку. Пайк с минуту смотрит на него, а потом отводит взгляд и качает головой.
– Мне очень жаль, малыш.
– Крис, твои сожаления выглядят паршиво, не находишь? – голос Джорджа Кирка искажён чувством. Он поднимается со своего места, подходит вплотную к Джиму, хватает его за руку и рывком ставит на ноги.
– У нас уже нет шанса, но он есть у тебя, – пустые глаза смотрят с неожиданной печалью. Джим сглатывает ужас и зажмуривается.
– О чём ты? – кровь стучит в висках, и он почти мечтает о безвременье.
– Не сдавайся, – тихо говорит Джордж.
Предплечье больше не ноет под сковывающим прикосновением, но он не находит в себе сил открыть глаза.
– … не верю, вы… вы мертвы. Оба… – понимание захлёстывает удушающей волной, он сжимает руками грозящую взорваться черепную коробку, но продолжает рассматривать золотисто-красные всполохи под зафиксированными судорогой веками.
– Это итог любой игры, малыш, – вернувшись к столу, Пайк завершает манёвр и безразлично забирает у Джорджа ферзя. Джим смотрит на тех, кто должен был оберегать его, и знает, что осталось ещё два хода. – Мы мертвы, –тяжёлый взгляд пронзает Кирка. Ферзь дёргается, медленно катится по столу и беззвучно падает на пол. – Но и ты умираешь.
– Криокапсулу! Быстро!
Его трясёт, и второй раз за всё время, проведённое где-либо в осознанном состоянии, становится по-настоящему страшно. Джим точно помнит, что первый раз уже был, но позиционный эффект в его личном вакууме больше не действует. Лихорадочные потуги привести нейронные связи долговременной памяти в некое подобие системы проваливаются. Он не помнит, когда случился первый раз и с чем он был связан, хоть убей, не помнит, хотя очень пытается.
Он судорожно сжимает кулаки, поднимается и бежит – прочь от холодных пустых глаз тех, кто пытается направить его тогда, когда уже слишком поздно. Ему хочется кричать и крушить стены вокруг, но сил нет. Паническая атака движет его рефлексами. Иного объяснения тому, что он способен передвигаться с такой скоростью, Джим не находит.
Он не рассчитывает угол, врезается в переборку и падает.
– Одна инъекция сейчас, ещё одна – ровно через два часа. И не дай бог, ты за эти два часа скажешь хоть слово, клянусь, я вколю её и тебе.
– Доктор, надеюсь, вы понимаете, что будет, если ваша теория ошибочна.
– Конечно, понимаю, чёртов ты ублюдок, закрой дверь с обратной стороны и не мешай мне работать!
…
– Могу ли я попросить?
– Если после этого ты отвалишь, то безусловно.
– Если капитан… Вы понимаете.
– Допустим. Дальше что?
– Я хочу знать об этом первым.
– Проваливай, Спок.
…
– Проклятье, стой! Остановись.
– Доктор?
– Запомни, Спок: Джим не из тех, кто так просто сдаётся. А ты… К дьяволу этот самосаботаж, понял? Возьми себя в руки, наконец. Всё. Будет. Хорошо.
– Я реально подхожу к оценке фактов и вероятностей, доктор Маккой.
– Дьявол, лучше бы я тебя не останавливал.
– Доктор, позвольте напомнить, что сыворотка наиболее эффективна в течение первых трёх минут после приготовления.
– Я знаю. Выметайся.
Джиму сдавливает горло и швыряет в боль.
Сначала, раньше всех, утром, приходят Сулу и Чехов. Чтобы не смотреть на Джима, они смотрят друг на друга – и говорят, говорят, говорят… Темы, на первый взгляд, разнообразные, в конечном итоге сводятся к одному. Бессмысленная болтовня очень быстро надоедает Маккою, и он с руганью выгоняет офицеров из палаты, зная, что завтра они обязательно заявятся снова.
Потом приходит Кэрол. Обычно она садится на краешек кровати, накрывает руку Джима своей и читает Байрона. Хотя, нет, сегодня притащила Шекспира и с упоением декламирует «Трагедию о Кориолане».
Маккой ненавидит Шекспира.
Дочитав первую сцену, она сжимает в руках датападд и так отчаянно вглядывается в лицо Джима, как будто надеется взглядом привести его в сознание. Леонарду порой кажется, что мисс Маркус действительно истово верит в чудодейственность своего взгляда. Наконец, грустно кивнув Маккою, она уходит – всегда вовремя.
Маккой тяжело вздыхает.
Потом – по нарастающей – заглядывает Нийота. Она тоже навещает Джима каждый день – но её приход все равно является для Леонарда полнейшей неожиданностью.
Он знает, что для неё это почти подвиг. Он доктор, а не бесчувственный чурбан, и ничего не может поделать с трансформировавшейся в рефлекс привычкой ставить себя на место каждого, кто приходит навещать безнадёжных больных.
Но в то же время он знает, что это далеко не единственная причина. О главных он старается не думать. В противном случае велик шанс раньше времени сойти с ума.
В первый раз она не смогла даже переступить через порог палаты – сразу убежала, зажимая рот ладонью. Сейчас уже прогресс – она не сбегает сразу, а стоит пару минут возле биокровати, кидая умоляюще-ненавидящие взгляды то на Джима, то на Леонарда, то на физиосенсор. Как будто это может изменить ситуацию. Она такая же, как Джим, – все эмоции на лице. В тёмных глазах столько противоречия, что Леонарду становится искренне жаль её.
Когда её губы начинают подрагивать, она быстрым шагом покидает палату.
Маккой злится.
Скотти врывается в реанимацию чуть ли не с волынкой. Он плюхается на кровать рядом с Джимом и говорит без умолку. Он словно старается заболтать сам себя. Он рассказывает об экипаже, и об Энтерпрайз, и о том, как продвигается ремонт, и про новые, более надёжные, крепления для варп-ядра, и про то, как улучшить работу транспортатора, когда капитан вернётся на корабль и даст на это своё разрешение. И все время с надеждой поглядывает на Джима, надеясь, что именно в этот момент тот откроет глаза, улыбнётся и скажет, что просто решил всех разыграть, а на самом деле с ним всё уже давно в порядке.
Чуда не происходит, и инженер уходит, разочарованный и подавленный.
Маккой педантично поправляет смятое покрывало и бесится.
Последним приходит Спок. Маккой ожидает этого с содроганием. Спок приходит и молча стоит возле кровати, не отрывая взгляда от измождённого, осунувшегося лица своего капитана. Маккой гремит инструментами, бегает вокруг них, через каждые десять секунд гипнотизируя взглядом монитор в изголовье, и от души проклинает сукина сына, но не говорит ни слова. Спок и Джим словно пребывают в личном, едином на двоих, вакууме, но Маккой догадывается, что для одного из них это – ещё и персональный ад.
Он помнит всё.
Он помнит сбитые в кровь костяшки и изломанные в крошево некогда изящные пальцы. Он помнит потемневшее от горя лицо и животную ненависть, пригвоздившую Хана к отполированному до блеска полу медотсека. И яростную надежду в чёрных безумных глазах помнит тоже.
Он не забудет этого даже если захочет.
Такое не забывается.
Спок стоит, сцепив руки за спиной, и смотрит на Джима. Он молчит, и Маккой тоже молчит, хотя ему очень хочется орать на Спока, тормошить его и хлестать по щекам только для того, чтобы он хоть немного стал похож на самого себя. Но они оба понимают, что это не даст результата.
Наконец Спок разворачивается и, так и не проронив ни слова, уходит.
Маккой в бешенстве хватает падд и начинает фиксировать показания приборов – как будто он не делал этого пять минут назад. Он с такой силой давит стилом на экран, что тонкий пластик жалобно трещит под его руками.
Маккой смотрит на часы и кусает губы. С того момента, когда он собственноручно ввёл Джиму сыворотку, синтезированную на основе крови сверхчеловека, прошло уже ровно двенадцать часов.
За это время у Джима поочерёдно отказали обе почки.
Маккой знает, что это только начало. Его грудь сдавливает и не отпускает.
Синие и красные светодиоды на аппарате искусственного жизнеобеспечения ритмично моргают. Это невероятно действует на нервы.
Маккой поворачивается к Джиму спиной, садится за стол и отрешенно смотрит на экран падда, но как будто сквозь него.
Он чувствует себя двоечником. В этот раз, садясь за стол, он не успел выучить правила.
Он приходит в себя не сразу и от того, что кто-то невесомо гладит его по руке.
– Господи, больно…
Боль сверлом вкручивается в межреберье. Джим хочет только одного – чтобы всё это поскорее закончилось. Хоть как-нибудь.
Близко. Уже так близко…
– Т-с-с-с, мне тоже, – тихо говорит она. – Потерпи, милый, потерпи, пожалуйста.
Он открывает глаза и тонет в сияющих золотистых глазах.
Она явно молода, но лицо… При любой попытке рассмотреть оно ускользает, и в тонких чертах Джиму видятся лишь смутно узнаваемые образы женщин, которых он когда-либо знал.
Он смотрит вниз, но зрелище режет глаз. Белое длинное платье ниже талии насквозь пропитано кровью. Из-под подола видны неестественно вывороченные ступни и острый окровавленный обрубок малоберцовой кости.
Джим поднимает на неё вопросительный взгляд. Она грустно улыбается, но не плачет.
– Видишь, что ты со мной сделал, – ласково говорит она и гладит его по голове. Джим дёргается и в ужасе закрывает глаза. Воздух просачивается сквозь поры, но не насыщает.
– Но я понимаю, что это не твоя вина, – продолжает она. – Ты лишь оружие в чужих руках, милый.
– Прости, – шепчет он, целуя едва тёплые пальцы. – У меня не было выбора.
– Я знаю. Ты всё сделал правильно, – кивает она и накрывает его руку своей. – Обо мне есть, кому позаботиться. Я буду в порядке. И ты постарайся. Ради всех, кого ещё помнишь, хорошо?
– Хорошо, – выдавливает Джим, сглатывая непролитые слёзы.
Её тело тает, растворяется в отдалённом неровном гуле варп-ядра, и Джим облегчённо выдыхает. Теперь только он решает, какой ход будет следующим.
Повторное переливание даёт ожидаемый результат – с той лишь разницей, что теперь первой не выдерживает дыхательная система. К бесчисленному количеству трубок и проводов добавляется ещё два, и лёгочный стимулятор начинает дышать за Джима В реанимации полно народу, но Маккою хочется выгнать их всех к чертям собачьим. Они все равнодушны, он чувствует это, знает, и мечется в бессильном бешенстве.
Джима трясёт в лихорадке. Сыворотка действительно уникальна - нейтрализовать побочные эффекты её применения не способен ни один современный препарат. Маккой не знает, сколько ещё выдержит без сна, но упрямо трёт красные опухшие глаза, всматривается в панель нейроэлектрического супрессора и увеличивает мощность ещё на шесть процентов. Теперь организм Джима находится на полном искусственном обеспечении, и Маккой не представляет, какое чудо должно произойти, чтобы друг жил.
– Дыши, Джим, только дыши, – он наклоняется над кроватью и прижимается сухими губами к покрытому испариной лбу. – Живи, малыш, живи.
Пол под ногами мягко вибрирует, но это единственное движение в окружающей его гнетущей безмятежности. Джим со смесью ужаса и восторга смотрит прямо перед собой, но не решается сделать шаг вперёд. Ужас от понимания того, что он видит единственную отныне доступную ему реальность, захлёстывает с головой, но и восторг от того, что он снова не одинок, не менее силён.
Одиночество – понятие не менее относительное, чем добро или зло, но в толпе шансов забыть о своей истинной природе изгоя – больше, чем необходимо.
Беда в том, что для завершения игры всегда нужен хотя бы один партнёр.
Нижние палубы полны людей. Он помнит лица, но не помнит ни имён, ни званий. Ожоги нестерпимо зудят и чешутся, напоминая о том времени, когда он пытался переиграть бога. Джим с наслаждением стаскивает чёрную форменку, бросает её на пол и заинтересованно рассматривает покрасневшую, местами слезшую кожу. Ему это не слишком нравится, но он знает, что так правильно.
Он медленно идёт вперёд и встречающиеся на пути люди радостно кивают ему. Он знает число – здесь их ровно сто восемнадцать, и при желании они могут заменить весь экипаж.
Металлические пластины под ногами ощутимо пружинят каждый раз, когда ровная поверхность сталкивается с протекторами стандартных чёрных сапог. Сейчас его интересует огромная дыра в обшивке, благодаря которой можно беспрепятственно любоваться на звёзды.
Он останавливается в двух шагах от края и зачарованно запрокидывает голову. Космос живёт, он живой, и совершенно другой, когда взгляду не мешает экран, визор или иллюминатор.
– Красиво, правда, капитан?
Джим оборачивается. Молодая девушка в форменном красном платье приветливо улыбается и доверчиво смотрит на него. Она привлекательна и приятна, единственное, что её портит – не слишком эстетичный окровавленный обрубок вместо правой ноги. Он отворачивается и, помедлив, кивает:
– Да, очень красиво, энсин.
– В чем же проблема, капитан? – судя по голосу, она уходит. – Возвращайтесь.
Джим обещает себе разобраться с точным значением этого слова. Звёзды согласно мерцают.
Нийота смотрит на Спока и молчит, хотя ей хочется кричать. Она так устала. Устала бороться – одна – за то, чего нет и никогда не было. Теперь она знает со стопроцентной уверенностью, что никогда и не будет.
Лунная дорожка на полу её квартиры – как бы она хотела сказать «их квартиры» – на Арвес-стрит мерцает и постепенно сужается. Она смотрит на часы – пять утра.
Он всю ночь простоял у распахнутого окна и так и не проронил ни слова.
Нийота чувствует непрошенную влагу на щеке и быстро смахивает её. Так быстро, что даже сама не замечает. У неё никогда не было ни одного достойного повода для слёз, но теперь она бессильна.
Она потеряла его.
Можно ли потерять то, что никогда не было твоим?
– Нийота, нам нужно поговорить.
Сердце проваливается в пустоту и на мгновение останавливается.
– Да. Я знаю.
Спок отворачивается от окна и смотрит на неё. Лунный свет падает на его обнажённые плечи, стекает по рукам и мягко оседает на пол.
Он такой красивый.
Она жадно впитывает эту картину, зная, что видит его таким в последний раз.
– Я проанализировал….
– Спок! Не надо.
Она встаёт с кровати и подходит к нему. Он смотрит ей в глаза с толикой растерянности, но потом медленно кивает.
– Я всё понимаю, милый. Здесь, – она прижимает ладонь к его груди, – слишком много Джима Кирка. И ни для кого другого места там уже не осталось, – она больше не пытается спрятать слёзы и позволяет им безнаказанно обжигать скулы.
– Нийота, ты…
– Я женщина, Спок, – она вымученно улыбается сквозь слёзы. – Я всё вижу.
Спок смотрит на неё, но в его глазах слишком много, чтобы описать это одним словом. Помедлив, он накрывает её ладонь своей и мягко прикасается губами к губам.
Дата добавления: 2018-08-06; просмотров: 218; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!