О советском кино и современном Православии 11 страница
Она и вдовам втайне помощь творила. Иной раз по неделе дома не было — все чего-то людям делала. Еще спала в поле. Прямо на земле. А дома — не знаю, спала ли. Всю ночь лампада горела. Да головой об пол бухалась. Да плач слышен: «Господи, прости окаянную!»
Так она по Яшеньке убивалась. А потом успокоилась маленько. Мы уже подросли, по дому все сами делали, а Людмила, старшая, уже и работать пошла. Задумала маменька до Киева дойти. Ногами своими. Попрощалась с нами…
— Это с кирпичами?
— Нет, чемодан на сей раз оставила. Попрощалась с нами, благословила и ушла. Целый год мы ее не видели. Вернулась. Говорит: «Видела Яшеньку в светлых одеждах. Сидит у ног Матери Божией и веночек из цветов плетет. А цветы эти красоты — не рассказать. А простил ли меня Господь, не знаю. А Яшеньку принял в Свои светлые обители». Это ей киевские угодники показали. Там, в пещерах, у нее видение было. Месяц за бродяжничество в тюрьме отсидела. Били несколько раз крепко… Может, и простил ее Господь. Про свое богомолье нам не сказывала. Да мы бы и не поняли. Мы-то, дурехи, думали, что маменька наша с горя-то с ума сошла. И народ-то ей хоть и сочувствовал, но все чокнутой прозывали. Мы чемодан ейный в печке сожгли. А кирпичи на дворе горкой сложили. Так она другой себе из фанерок сотворила. Наложила кирпичей и снова с ним заходила. Так с ним в руках и рухнула. Язва открылась. До больницы двадцать верст. Пока довезли, она и померла. Царство ей Небесное!
|
|
Все перекрестились и затихли. Долго стояла тишина. Потом староста Агриппина Степановна подошла и поцеловала Антонину в щеку. Прижала к себе и всплакнула:
— Какая жизнь… Как мы, бабоньки, жили. А матушка твоя… Мы и не знали.
— Дак она тогда не в нашем районе жила, — стала опять перечить Валентина.
— Надо бы нам, сестры, подумать. Каяться не умеем, так что-то хорошее надо делать, — продолжала староста.
— Вон у Марины Берестовой дети оборванцы. Неужто не найдем, чем им срам прикрыть?
— Дак Маринка пьяница, — фыркнула Валентина.
— А дети-то при чем? Я вот пойду соберу одежу для них.
— Да мало ли народа бедствует? Давайте и к Ольге Дувахиной заходить. Ведь болеет давно.
— Дак она ж ведьма. И не скрывает. К ней пойдешь — она такого тебе нацепляет, — опять возмутилась Валентина.
— Нет, бабоньки, чтоб церковь наша действительно была не клубом, а домом Божиим, давайте делать добрые дела, — сказала Антонина.
— А у нас денег дай Бог до пенсии дотянуть, — опять огрызнулась Валентина.
— Да чего ты-то нудишь? Много ли нам, старухам, надо? Овощ свой. Одну-другую консерву купила — и хватит, — отмахнулась Степановна.
— А мясца купить, — не успокаивалась Валентина.
|
|
— По нашим годам уже давно пора от мяса отказаться.
— А хотца порой.
— Хотца — перехотца. Вот и сотвори малый подвиг. Перетерпи. А денюжку на бедных. Да и не полезно мясо-то.
— Да что вы про мясо-то, — перебила их Антонина. — У нас батюшка копейки получает. А у него пятеро. В Москву ездит на требы. А шутка ли — мотаться? Без семьи. И дорога денег стоит. Давайте ему больше помогать.
— Дак помогаем. Я вон всегда на канун то картошки, то моркошки.
— Моркошки. Надо чего-то посущественней. Давайте думать. Вон у Романовны сын в Питере большой начальник по строительству. Надо уговорить ее настроить сына, чтоб он десятину на наш храм да на батюшку высылал.
— Дак десятина-то, поди, миллионом запахнет.
— Да хоть триллионом. Он, стервец, первым хулиганом был. А родина ему бесплатно образование дала. Выучился на народные деньги. Пусть совесть имеет, — выпалила Валентина.
Тут уж отец Олег не выдержал и вышел из алтаря.
Все ахнули.
— Батюшка, вы ведь ушодцы. Когда ж вы вернулись?
— Ушодцы — да пришодцы, — улыбнулся отец Олег. — Вы так склонились над Агриппиной Степановной и увлеклись, что не заметили меня. А я вдоль стеночки — да в алтарь.
— Так вы все слышали?
— Каюсь, слышал.
|
|
— Стыд-то какой. Мы ведь про блуд наш сказывали.
— Про это мимо ушей пролетело. А вот про мать да чемодан с кирпичами слушал затаив дыхание. Очень меня эта история тронула. А насчет ведьмы — не спешите судить. Может, это наговоры.
— Да какие, батюшка, наговоры. К ней вся губерния ездит. Заговоры-приговоры. Колдует она. И помереть не может. Ей уж давно за восемьдесят.
— Какие восемьдесят! Ей уж девяносто.
— И все-таки… Где она живет? Надо зайти. Может, покается.
Степановна принялась объяснять, как найти избу Дувахиной. А Валентина с Антониной стали шептаться: «Вот срам-то. Слыхал все!»
— Да не слыхал. Сам же сказал. Да и неинтересно про блуд устаревших бабок слушать.
Повздыхали. Отец Олег повернулся к Антонине:
— Как звали вашу матушку?
— Феклой.
— Редкое нынче имя. Будем молиться о Фекле. И вашем братце Яшеньке.
Антонина ухватила батюшкину руку и крепко поцеловала ее.
— Спаси вас Господи, батюшка.
Отец Олег помолчал немного.
— Да, рассказали вы историю. У Стендаля и Золя такое не найдешь.
Он попрощался. Благословил своих прихожанок. Сегодня он делал это с большим чувством: медленно, задерживая на несколько секунд пальцы у лбов, покорно склонившихся перед ним. И, как никогда прежде, почувствовал сильное сострадание и любовь к этим бедным женщинам. Какая великая милость дарована ему Господом — утешать эти переполненные горем души, наполнять их надеждой на прощение.
|
|
Он остановился на площадке перед храмом, недавно застеленной бетонными плитами — остатками стен разоренной птицефермы. Справа под древними соснами виднелись могилы с пирамидками, наверху которых торчали серые, некогда красные, звезды. Были и могилы с крестами — деревянными и металлическими, сваренными из водопроводных труб. Перед центральной аллеей еще недавно возвышался памятник герою Великой Отечественной войны, уроженцу села Сосногорского. Теперь он словно уменьшился в размерах и был загорожен махиной из черного мрамора — плитой с изображенным во всю ее высоту конем. Конь словно выбежал из черных дымчатых далей и замер под портретом известного на всю округу цыганского барона.
Отец Олег перекрестился на храм и пошел по тропинке к своим стареньким «жигулям».
А в храме три подруги говорили о том, что с батюшкой им все же повезло. Какой он умный и сердечный. И теперь они будут ему усердно помогать.
Валентина поклонилась распятию, выпрямилась и вдруг грузно упала, рыдая в голос. Утешали ее долго. А потом и сами разревелись. Валентина успокоилась первой. Она сняла платок, утерла им слезы.
— Ну, Тонька, собака некусаная. Довела!
Потом громко шмыгнула носом и удивленно произнесла:
— А чего это он в конце сказал про золу? Где он ее увидел? Все в храме чисто. Да и печку уж два месяца не топили.
ВЛАДИМИР ЩЕРБИНИН
«Попробуй, но знай…»
Об отце Василии Ермакове
Автор учился иконописи в Псково-Печерской Успенской обители, сценарному ремеслу — во ВГИКе, а жизни — на приходах Тверской и Псковской епархий, где в 1980-х служил сторожем, чтецом, просфорником, дворником и т. п.
С тех пор он снял около восьмидесяти документальных фильмов, создал иконописную мастерскую в Сретенском монастыре, воспитанники которой расписали более восемнадцати храмов в России, Польше, Сербии, на Украине…
Совмещая роспись храмов с работой в кино и театре, с писательством, начал делиться воспоминаниями, написав цикл коротких историй.
Наша встреча с отцом Василием случилась в начале 1980-х в Петербурге, в Великий пост. Я любил бывать на Серафимовском кладбище, где в уютной деревянной церкви служил странный, как мне тогда казалось, священник. Он все время шутил и балагурил, даже во время богослужения. Меня это вначале смущало.
Однажды мы встретились с ним в трамвае. Отец Василий обрадовался, будто мы были знакомы сто лет, и попросил сопроводить его со Святыми Дарами. Старушка-причастница жила где-то далеко в новостройке. Мы ехали очень долго, и за это время, кажется, рассказали друг другу всю свою жизнь. Я узнал, например, что он был в немецком лагере в Эстонии и что его с сестрой освободил отец Михаил Ридигер — отец будущего патриарха. Значительно позже отец Василий показал мне фотографию двух семинаристов, где на обратной стороне было написано: «Лучшему другу Васе от Алеши». А чуть ниже приписано зеленым фломастером: «Подтверждаю. Патриарх Алексий Второй».
Еще будучи семинаристом Василий каждую неделю ездил к отцу Серафиму Вырицкому. Я, конечно, стал выпытывать про разные чудеса и все в таком роде. Но отец Василий с ходу охладил мой пыл: «Не было чудес! Он просто сам был — живое чудо. От него исходил осязаемый свет. Приедешь к нему, поговоришь о погоде, природе, а душа наполняется, будто ты целое Евангелие прочитал. Святость, братец, не в словах или чудесах заключается. Святость — она в духе, который исходит от святого, и ты это чувствуешь ясно и радуешься, будто ребенок. Потом это семя внутрь тебя попадает и растет, растет… И ты уже не можешь жить как все, понимаешь?»
Я, конечно, по молодости лет не понимал тогда многого. Я и теперь многого не понимаю. Единственное, что я понял, так это то, почему люди, общаясь с отцом Василием, всегда улыбались. Тот свет, который он принял от святого Серафима Вырицкого, наполнил его сердце и теперь распространялся на всех, кто с ним общался.
И всем было хорошо…
После кончины моего духовника, отца Александра Козлова, я долго маялся в поисках нового наставника. Мои друзья-монахи советовали найти старца в монастыре. Но к знаменитым старцам я не попал из-за своей тогдашней нерешительности и робости.
Тогда я вернулся в Питер, поехал в Серафимовский храм и заявил отцу Василию со всей прямотой: «Будьте моим духовным отцом!» Нужно сказать, что я и раньше часто советовался с батюшкой по разным вопросам и всегда получал доброжелательный и ясный ответ. В этот раз он задумался, ответил не сразу и был осторожен. Он сказал, что настоящее духовничество может быть только в монастыре, когда послушник ежедневно открывает своему авве помыслы. А в миру может быть только «советничество» (так он выразился). Он готов быть моим «советчиком» в тех вопросах, где более опытен. Таковым он и был мне до конца своих дней.
Он никогда не говорил мне: «Делай так, а так не делай». Он говорил: «Попробуй, но знай, что от этого могут быть такие-то и такие последствия». Он, например, очень сдержанно отнесся к моему желанию поступить в монастырь: «Попробуй…» А через два года, когда я, пожив в Псково-Печерской обители, из нее ушел, внимательно посмотрел в глаза и похлопал по плечу: «И правильно сделал!..» И только через полгода, когда я уже более-менее пришел в себя, сказал: «Хорошо тебе там было. Надо было потерпеть…»
Было время, когда я не мог ходить в церковь. Меня там все раздражало — и певцы, и священники, и даже запах ладана. У меня хватило сил, чтобы добраться до отца Василия. И он так радостно говорит: «А ты в церковь не ходи, ты ко мне приезжай! Чайку попьем, погуляем…»
Я приезжал к нему почти каждый день. Мы гуляли по кладбищу, он останавливался почти у каждого креста и рассказывал про жизнь человека, лежащего здесь. Мы говорили о чем угодно: о погоде, о политике, о кино, даже о первой влюбленности. Иногда просто сидели на скамеечке и смотрели на весну.
Через пару месяцев я вернулся в храм. Отец Василий объяснил мне, что такое происходит почти со всеми, кто искренне пришел в Церковь. «Это как в браке: сначала все забываешь от любви, а потом начинаются будни и сердце остывает. Это не значит, что кончилась любовь. Это значит, она стала более спокойной, зрелой, глубокой. Вера тоже имеет свои этапы, свои испытания. Господь то приближается, то удаляется от нашего сердца. Но ты всегда помни дни первоначальные, когда ты вошел в храм. Помнишь, как горело твое сердце? Ты готов был отдать свою жизнь за Христа. Это и есть момент истины. Всегда его храни в своей памяти, и никогда не отпадешь от воды Жизни. Что бы ни случилось…»
Наши отношения не были идеальными. Мы часто спорили по житейским или политическим вопросам. Я от рождения упрям, отец Василий — тоже не подарок. Однажды он с внуком отдыхал на берегу озера. Рядом подростки ругались матом. Батюшка сделал им замечание, потом еще одно. А на третий раз взял каждого за шкирку, отнес подальше и сделал им такое внушение, что их будто ветром сдуло.
Самый серьезный конфликт произошел у нас в октябре 1993 года. Я приехал в Питер на похороны Саши Сидельникова, которого убили перед Белым домом в Москве, и зашел к батюшке. Я был зол и взвинчен до предела теми событиями, которые произошли накануне в столице. Отец Василий возьми и скажи: «Правильно сделали, что подавили, а то бы опять коммунизм победил». И тут меня понесло…
Я, конечно, не любил коммунистов, но и либералов, которые устраивали демократию таким способом, не принимал на дух. Мой друг погиб, мой однокурсник сидел в тюрьме, мой мастер — известный кинодраматург — жил в нищете и унижении. А еще эти молодые волки, в которых не было ни чести, ни совести, были врагами Божиими и хвастали этим. Как можно их защищать? Как можно одобрять их беззакония?..
В общем, я наговорил батюшке много гадостей и хлопнул дверью. Мне было очень плохо в поезде, когда я возвращался домой, мне было худо весь год, в который я не посещал его.
И вот наконец я не выдержал. Приехал на Московский вокзал и сразу поспешил в Серафимовский храм. Отец Василий служил. Когда повернулся к народу, чтобы сказать «Мир всем», то заметил меня, стоявшего у выхода, и подмигнул. Когда давал богомольцам крест, то во весь голос говорил: «Смотрите, кто к нам приехал! Москвич к нам пожаловал! Блудный сын к нам явился!..» Люди оглядывались, улыбались, а мне было неловко, но при этом какая-то мощная теплая волна охватила с головы до ног и долго не отпускала. Я исповедался тогда в алтаре, возле престола, потом сделал земной поклон своему духовному отцу и получил прощение.
Мы виделись редко и всегда коротко. Я переехал в Москву, здесь посчастливилось мне познакомиться с владыкой Василием (Родзянко), который во время своих прилетов из Америки решал все мои внутренние проблемы. Отец Василий это одобрял: «Чего тебе мотаться, когда рядом такая духовная глыбища…»
Летом 1994 года я приехал с группой московских паломников в Псково-Печерский монастырь. Днем мы работали на поле, а утром и вечером неукоснительно посещали все службы. Я был рад пообщаться с друзьями-монахами, с которыми прожил в свое время бок о бок два года.
Однажды я спешил на вечернюю службу и вдруг у святого колодца увидел отца Василия. Он улыбался и приветственно махал мне рукой. «Приехал к старцам за советом!» — объяснил он.
А потом мы простояли у колодца часа четыре, как раз до конца богослужения, и не было вопроса, на который бы я не получил ответ. Мы говорили о политике, о власти в Церкви, о монашестве, о современном христианстве, о духовничестве. О чем-то отец Василий говорил образно, притчами, о чем-то — прямо и открыто. Я, конечно, не могу передать все его слова, потому что они были произнесены в доверительной беседе и предназначались только для меня, но что-то могу опубликовать, потому что считаю это важным для современного Православия.
Например, это: «Смотри: вера станет открытой, доступной всем; никого за нее не будут гнать или притеснять. Очень много случайного народа придет в Церковь, в том числе и в духовенство. Так всегда было в дни благополучные, еще со времен Константина равноапостольного. Многие из-за денег придут в храм, многие — из тщеславия, из-за карьеры и власти. Ты, глядя на это, не искушайся и терпи. Ищи храм победнее и подальше от центральных площадей. Священника ищи смиренного и простого в вере, потому что “умных” и циничных и теперь развелось много, а смиренных и простых в вере почти не осталось…»
Я думаю, это было его завещание мне. Так подробно и откровенно мы никогда с ним не говорили. И сейчас на многие события я смотрю как бы его глазами, через призму того давнего нашего разговора у святого колодца в Псково-Печерской обители…
«Многие думают, что у священника перед мирянами есть какая-то привилегия. Я же тебе так скажу: у священника есть одна привилегия — быть слугой каждому встречному двадцать четыре часа в сутки всю оставшуюся жизнь. Бог не дает нам выходных и отпусков. У тебя нет настроения, все равно — иди и служи. У тебя болят ноги или спина — иди и служи. У тебя в семье проблемы, но ты все равно — иди и служи! Этого требует от нас Господь и Евангелие. Если нет такого настроя — всю свою жизнь положить на служение людям, — то займись чем-нибудь другим, не дерзай принимать на себя иго Христово. А сейчас такое время, что многие идут служить в храм из-за корысти. Так было и до революции, об этом говорил (или кричал даже) отец Иоанн Кронштадтский. Ведь в нашей русской катастрофе XX века вина духовенства очень велика (одно обновленчество чего стоит).
Мы, конечно, смыли этот грех мученической кровью, но вот наступают времена, когда в священный сан рукополагают почти каждого, кто пожелает. Я говорил об этом со Святейшим Алексием, а он мне в ответ: “Что делать? Храмы открываются один за другим, священников катастрофически не хватает”.
И я понимаю это, но не завидую тем, кто пришел в Церковь в наши дни. Очень много соблазнов, очень мало опытных духовников, и становится их все меньше. Вот смотри, в Печерах: уйдут отец Иоанн, отец Феофан, другие старцы, кто придет им на смену?.. Правильно — никто. А ведь духовная жизнь — это путь в темном подземелье. Здесь очень много острых углов и глубоких ям. Здесь важно, чтобы многоопытный проводник вел тебя за ручку, иначе упадешь-пропадешь, сам не вылезешь…
Нам говорят: мало образованных христиан. А что такое образование по-христиански? Это совсем не то, что в институтах или академиях. Это когда после трудов поста, смирения и молитвы Дух Святой поселяется в человеческом сердце и ОБРАЗУЕТ новое существо… Помни это…»
Еще говорил мне отец Василий: «Хуже всего, когда христианин превозносится в своем сердце над другим человеком, считает себя умнее, праведнее, лучше. Тайна спасения заключается в том, чтобы считать себя хуже, недостойнее всякой твари. Когда живет в тебе Дух Святой, тогда ты познаешь свою малость и некрасивость и видишь, что даже самый лютый грешник лучше тебя. Если ты ставишь себя выше другого человека, значит, в тебе нет Духа и нужно еще много работать над собой. Но самоуничижение — это тоже плохо. Христианин должен идти по жизни с осознанием своего достоинства, потому что он — жилище Святого Духа. Апостол так и говорит: “Вы — церкви Живого Бога”. И если ты раболепствуешь перед людьми, то еще далек от того, чтобы стать таким храмом.
А вообще нам нужно только искренне, от всего сердца и всей души молиться. Молитва привлекает Дух, а Дух убирает из тебя все лишнее, безобразное и учит, как нужно жить и как вести себя…»
«Нам кажется, что мы — самые несчастные на земле. Мы и бедные, и больные, и никто нас не любит, и везде нам не везет, и весь мир ополчился на нас. Послушаешь иногда человека, и кажется, что перед тобой Иов многострадальный. А посмотришь на него — красивый, румяный, хорошо одетый.
Почему мы преувеличиваем свои несчастья и беды? Может, потому, что недостаточно страдаем? Ведь посмотри: по-настоящему больные люди не выказывают свою болезнь, не ноют. Они несут свой крест молчаливо до самого конца. Вот здесь, в Печерах, была схимница, она всю жизнь провела в скрюченном состоянии, и кто-то слышал от нее жалобы? Нет! Наоборот, люди приезжали к ней за утешением.
Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 310; Мы поможем в написании вашей работы! |
![](/my/edugr4.jpg)
Мы поможем в написании ваших работ!