Сон в красном тереме. Т. 2. Гл. XLI – LXXX. 37 страница



– Конечно, мой. Давай сюда!

– А что я получу взамен? Неужели я стала бы даром искать?

– Я же сказала, что отблагодарю тебя. Обманывать не стану. Можешь не сомневаться.

– Меня-то ты отблагодаришь, раз я принесла платок. Но ведь нашел его господин Цзя Юнь. Как ты его отблагодаришь?

– Не болтай глупостей! Ведь он из господ и должен вернуть служанке ее вещь, раз нашел. О каком же вознаграждении может быть речь?

– Значит, так и передать, что ты не желаешь его отблагодарить? Но он несколько раз повторил, чтобы без вознаграждения я не отдавала платок.

Наступило молчание. Затем послышалось:

– Ну ладно, возьми вот это и скажи, что я ему очень признательна. Только поклянись, что никому ни слова не скажешь! Клянешься?

– Типун мне на язык, пусть я через несколько дней умру позорной смертью, если проговорюсь!

– Ай-я-я! А вдруг кто-нибудь нас подслушивает? Надо поднять решетки, если даже заметят, подумают, что мы здесь играем. Да и нам будет видно, когда кто-нибудь подойдет.

При этих словах Баочай заволновалась и подумала:

«Недаром говорят, что у прелюбодеев и разбойников редкое чутье. Неужели служанки не испугаются, если, открыв решетки, увидят меня? Одна из них наверняка Сяохун, служанка Баоюя. Уж очень голос похож. Девчонка коварна, высокомерна и честолюбива. Но сегодня она попалась! Недаром пословица гласит: „Загнанный в тупик человек способен на безрассудство; бешеная собака лезет на стену“. Доводить до скандала не стоит. Лучше всего было бы спрятаться, но сейчас уже поздно, так что придется прибегнуть к способу „цикада сбрасывает личину“

[244]

.

Не успела она так подумать, как заскрипела отодвигаемая решетка. Нарочно топая ногами, Баочай пошла к павильону.

– Чернобровка! – крикнула она. – Я видела, как ты пряталась!

Сяохун и Чжуйэр растерялись.

– Куда вы спрятали барышню Линь Дайюй? – спросила Баочай.

– Мы ее не видели, – ответила Чжуйэр.

– Как не видели? – с притворным изумлением вскричала Баочай. – Я была на том берегу, когда она здесь плескалась в воде, и даже хотела ее испугать. Увидев меня, барышня бросилась бежать в восточном направлении и исчезла. Где же она могла скрыться, как не здесь?

Баочай вошла в беседку, походила там, делая вид, будто ищет Дайюй, и вышла, что-то бормоча себе под нос. Девушки разобрали всего несколько слов:

– Наверное, спряталась в гроте! Пусть ее там укусит змея!

Между тем Баочай шла и посмеивалась:

«Как все хорошо получилось! Но не показалось ли им, что это подвох?»

Однако Сяохун приняла слова Баочай за чистую монету и, когда та ушла, сказала подруге:

– Вот беда! Оказывается, барышня Дайюй была где-то здесь и слышала наш разговор.

Чжуйэр ничего не ответила.

– Что же делать? – Сяохун не на шутку взволновалась.

– Может, и слышала, а что ей за дело до нас? – сказала Чжуйэр. – Пусть лучше о себе думает.

– Будь на ее месте барышня Баочай, все обошлось бы, – возразила Сяохун, – а от этой добра не жди. Ты же знаешь, она все расскажет, лучше не попадаться ей на язык.

В это время к беседке подошли Чжэньэр, Сыци, Шишу и другие служанки, и девушки стали шутить и смеяться с ними.

Вдруг Сяохун заметила, что Фэнцзе машет им рукой со склона горы. Сяохун подбежала к ней и с улыбкой спросила:

– Что вам угодно, госпожа?

Фэнцзе окинула Сяохун внимательным взглядом, ей понравились находчивость девушки, ее аккуратность, манера держаться, и она обратилась к Сяохун:

– Со мной нет служанок. Ты сможешь выполнить мое поручение? Запомнишь, что я скажу?

– Говорите, пожалуйста, госпожа, – ответила Сяохун, – и если я сделаю что-нибудь не так, не угожу вам, накажете меня по всей строгости.

– Ты чья служанка? – поинтересовалась Фэнцзе. – Может быть, ты понадобишься своей барышне, так я скажу, что послала тебя с поручением.

– Я служанка второго господина Баоюя, – ответила девушка.

– Ай-я! – засмеялась Фэнцзе. – Баоюя?! Тогда понятно! Если он спросит о тебе, я все объясню. Так вот, слушай! Сходи к сестре Пинъэр и скажи: в прихожей стоит на столе жунаньская ваза, под ее подставкой спрятаны сто двадцать лянов серебра для уплаты вышивальщицам. Если придет жена Чжан Цая, пусть серебро взвесят и отдадут ей. И еще. В моей комнате под изголовьем кровати лежит кошелек, принеси его мне!

Сяохун побежала выполнять поручение, но, когда вернулась, Фэнцзе на склоне горы уже не было. В это время, завязывая пояс, из каменного грота вышла Сыци. Сяохун подбежала к ней и спросила:

– Сестрица, не знаешь, куда ушла вторая госпожа Фэнцзе?

– Нет, не обратила внимания, – ответила та. Сяохун огляделась и вдруг увидела на берегу пруда

Баочай и Таньчунь; они любовались рыбками.

– Барышни, не знаете, где вторая госпожа Фэнцзе? – спросила, подойдя к ним, Сяохун.

– Посмотри во дворе госпожи Ли Вань, – ответила Таньчунь. – Она, наверное, там.

Сяохун поспешила к деревушке Благоухающего риса. Навстречу ей попались Цинвэнь, Цися, Бихэнь, Цювэнь, Шэюэ, Шишу, Жухуа и Инъэр.

– Ты что, с ума сошла! – закричала Цинвэнь. – Во дворе цветы не политы, птицы не накормлены, а ты бродишь неизвестно где! Даже чаю вскипятить не можешь!

– Вчера второй господин Баоюй сказал мне, что поливать цветы можно и через день, – ответила Сяохун. – Птиц я покормила, когда вы еще спали!

– А чай? – спросила Бихэнь.

– Сегодня не моя очередь. Так что нечего меня спрашивать.

– Вы только послушайте ее! – рассердилась Цися. – Ее, видите ли, нельзя беспокоить. Пусть себе гуляет!

– А вы бы сначала спросили, гуляю я или делом занимаюсь! – парировала Сяохун. – Мне только что дала поручение вторая госпожа Фэнцзе.

И она показала девушкам кошелек. Те сразу приумолкли, и Сяохун пошла дальше. Только Цинвэнь усмехнулась и проворчала:

– Чудеса! Взобралась на высокую ветку и перестала нас слушаться! Дали ей пустяковое поручение, может, и имени не спросили, а она возгордилась! Ну ничего, поплатишься ты за это! Вот если бы у тебя хватило ума совсем уйти из этого сада и устроиться на высокой ветке, тогда дело другое!

Она круто повернулась и зашагала прочь. Сяохун слышала ее слова, рассердилась, но не хотела ввязываться в спор и побежала искать Фэнцзе. Фэнцзе и в самом деле оказалась в деревушке Благоухающего риса, сидела в комнате и беседовала с Ли Вань.

Сяохун подошла к госпоже и доложила:

– Сестра Инъэр велела сказать, что уже вручила деньги жене Чжан Цая. – Сяохун отдала Фэнцзе кошелек и продолжала: – Еще сестра Пинъэр говорила, что приходил Ванъэр, которому вы собирались дать какое-то поручение, но вас не было, и она сделала это сама.

– Откуда ей стало известно, что я хотела ему поручить? – с улыбкой спросила Фэнцзе.

– Вот что сестра Пинъэр велела ему сказать, – отвечала Сяохун. – «Наша госпожа спрашивает о здоровье здешней госпожи. Второй господин еще не вернулся, задерживается на два дня и просит вторую госпожу не беспокоиться. Как только пятая госпожа поправится, наша госпожа вместе с ней навестит здешнюю госпожу. Недавно пятая госпожа прислала служанку сообщить, что получила письмо от дядиной супруги – жены брата ее матушки, в котором та велит передать вам поклон и просит у здешней госпожи пилюли „бессмертия“. Если у нее есть, пусть пришлет несколько штук нашей госпоже, завтра наши люди уезжают и по пути отвезут их супруге дядюшки пятой госпожи».

Не успела Сяохун договорить, как Ли Вань расхохоталась:

– Ой-ой-ой! Ничего не поняла. Сколько здесь «господ» и «госпож»!

– И не удивительно, что не поняла, – улыбнулась Фэнцзе. – Ведь речь идет о четырех или пяти семьях.

И она обратилась к Сяохун:

– Милая девочка, спасибо тебе за то, что ты так точно выполнила мое поручение, не то что другие служанки, которые только и умеют, что зудеть как комары. Знаешь, сестрица, – повернулась она к Ли Вань, – я не рискую никому давать поручения, кроме нескольких моих доверенных служанок. Скажешь им слово, они от себя добавят десять, будут мямлить, повторять одно и то же. Да еще с важным видом! Ты не представляешь, как порой они меня злят! И моя Пинъэр была раньше такой. Говорю ей однажды: неужели ты думаешь, что станешь лучше, если будешь жужжать мне на ухо, как комар? Сказала так несколько раз, и она в конце концов поняла.

– А ты хочешь, чтобы служанки были такими же колючими, как ты сама? – засмеялась Ли Вань.

– Эта девочка мне понравилась, – продолжала Фэнцзе, пропустив замечание мимо ушей. – Правда, поручение я ей дала несложное, но и его достаточно, чтобы убедиться, что девочка бойка на язык и не говорит лишнего.

– Я возьму тебя к себе, – обратилась она к Сяохун, – и сделаю своей приемной дочерью. По крайней мере у тебя будет надежда на хорошее будущее.

Сяохун смущенно улыбнулась.

– Ты почему улыбаешься? – удивилась Фэнцзе. – Может быть, думаешь, что я чересчур молода, всего на несколько лет старше тебя, и не могу стать твоей матерью? Заблуждаешься! Ты поспрашивай, и тебе каждый скажет, что люди постарше сочли бы за счастье называть меня матерью, только мне это не нужно. А вот ты – исключение.

– Я смеюсь потому, – отвечала Сяохун, – что вы запутались в родственных отношениях: ведь моя мать приходится вам приемной дочерью, а теперь вы хотите сделать дочерью и меня.

– А кто твоя мать? – поинтересовалась Фэнцзе.

– Разве ты не знаешь? – вмешалась в разговор Ли Вань. – Ведь она дочь Линь Чжисяо.

– Ах вот оно что! – удивилась Фэнцзе и сказала: – Линь Чжисяо и его жена достойная пара: слова из них не вытянешь, хоть шилом коли! Он глух, как небо, она, как земля, нема. И как это им удалось вырастить такую умную дочь! Сколько же тебе лет?

– Семнадцать, – ответила Сяохун.

– Как тебя зовут?

– Прежде звали Хунъюй, но, поскольку слог «юй» входит в имя второго господина Баоюя, меня стали называть Сяохун, – объяснила девушка.

Фэнцзе нахмурилась.

– До чего же мне надоели подобные имена! Все думают, имя «юй» – «яшма», счастливое. И оно встречается на каждом шагу. Ты ведь не знаешь, сестра, – обратилась она к Ли Вань, – сколько раз я ее матери говорила: «У жены Лай Да дел всегда много, да она и не знает, кто какие должности занимает во дворе, так что подыщи для меня пару девочек-служанок». Она пообещала, но не только не выполнила своего обещания, а даже собственную дочь постаралась устроить в другое место. Неужели она думает, что служанкам у меня плохо живется?

– Ты чересчур подозрительна, – усмехнулась Ли Вань. – Ведь девочку устроили в сад, когда ее мать еще не знала, что тебе нужны служанки! Зачем же ты на нее сердишься?

– В таком случае завтра же поговорю с Баоюем, чтобы он отдал мне эту служанку, а ему подыщем другую, – улыбаясь, промолвила Фэнцзе и спросила Сяохун: – Ты согласна прислуживать мне?

– Стоит ли спрашивать моего согласия, – с улыбкой отвечала Сяохун, – но я почту за счастье прислуживать вам, по крайней мере научусь хорошим манерам, обращению со старшими и младшими и поднаторею в хозяйственных делах.

Едва она это произнесла, как на пороге появилась служанка и сказала Фэнцзе, что ее просят пожаловать к госпоже Ван. Фэнцзе попрощалась с Ли Вань и ушла, а Сяохун вернулась во двор Наслаждения пурпуром, но об этом речь пойдет дальше.

Расскажем сейчас о Дайюй. Почти всю ночь она не спала и встала поздно. Узнав, что сестры давно уже провожают Духа цветов в саду, она заторопилась, боясь, как бы сестры не стали насмехаться над ее ленью. Она наскоро умылась, причесалась и вышла из дому. Как раз в это время в ворота вошел Баоюй и с улыбкой спросил:

– Милая сестрица, ты вчера на меня пожаловалась? Я всю ночь беспокоился.

Ничего не ответив, Дайюй отвернулась, позвала Цзыцзюань и приказала:

– Убери комнату и подними на окне занавеску. Прилетит ласточка, занавеску опустишь и прижмешь «львом»

[245]

. Зажги благовония и прикрой курильницу колпаком!

Она повернулась и пошла прочь.

Баоюй решил, что сестра обиделась за то, что он ей сказал накануне в полдень – он не знал, что произошло вечером! Ведь Дайюй даже не удостоила его взглядом, хотя он ей поклонился, и пошла искать сестер.

«Она сердится, – подумал расстроенный Баоюй. – Но за что? Ведь я вернулся вчера поздно вечером и больше мы с ней не виделись».

Он не выдержал и побежал следом за Дайюй, но та уже успела присоединиться к Таньчунь и Баочай, они о чем-то разговаривали и любовались журавлями.

Баоюй подошел к девушкам.

– Как ты себя чувствуешь, братец? – спросила Таньчунь. – Я тебя целых три дня не видела.

– А ты как поживаешь, сестрица? – в свою очередь осведомился Баоюй. – Третьего дня я справлялся о твоем здоровье у старшей тетушки.

Тут Баоюя позвала Таньчунь:

– Иди сюда, мне надо с тобой поговорить!

Они отошли в тень гранатового дерева.

– Отец тебя не вызывал? – спросила девушка.

– Нет, – ответил Баоюй.

– А я слышала, будто вызывал, – промолвила Таньчунь.

– Это тебе неправду сказали, – рассмеялся Баоюй.

– За последние месяцы я скопила почти десять связок монет, – продолжала Таньчунь. – Возьми их и, когда поедешь в город, купи мне хорошую картинку или интересную безделушку.

– В последний раз я гулял и в городе, и за городом, осматривал храмы и террасы, но нигде ничего оригинального не встречал, – проговорил Баоюй, – везде только золотая, яшмовая, бронзовая да фарфоровая утварь и еще старинные безделушки, которые тебе ни к чему. Может быть, купить что-нибудь из одежды, какую-нибудь шелковую ткань или лакомство?

– Нет! – воскликнула Таньчунь. – Купи мне лучше маленькую корзиночку из ивовых прутьев, как ты недавно привозил, или выдолбленную из корня бамбука коробочку для благовоний, или глиняную курильницу. Я с удовольствием собирала такие вещицы, но сестрицы мои тоже их оценили и растащили все, будто какие-то сокровища.

– Так вот, оказывается, чего ты хочешь! – сказал Баоюй. – Это достать совсем нетрудно! Дай слугам несколько связок монет, и они тебе привезут хоть две телеги!

– Что слуги понимают! – возразила Таньчунь. – Ты сам купи. Если попадется что-то оригинальное, непременно бери. А я за это сошью тебе туфли, получше, чем в прошлый раз. Ладно?

– Ты упомянула о туфлях, и мне припомнилась забавная история, – проговорил Баоюй. – Надев в первый раз сшитые тобой туфли, я повстречался с отцом. Туфли, видимо, ему не понравились, и он спросил у меня, кто их сшил. Но разве мог я выдать тебя?! Я ответил, что мне их подарила тетушка на день рождения. Отец долго молчал в замешательстве, но потом все же сказал: «К чему это! Только зря испортила шелк и потратила время!» Когда я вернулся домой и рассказал об этом Сижэнь, она мне и говорит: «Это еще что! Вот наложница Чжао как разозлилась, узнав, что тебе сшили туфли. Стала браниться, кричать, что Цзя Хуань ходит в рваных, но до него никому дела нет, а о Баоюе все заботятся!»

Таньчунь опустила голову и долго молчала.

– Скажи, – промолвила она наконец, – не глупо ли это? Разве обязана я шить всем туфли? Неужели ей не выдают денег на содержание Цзя Хуаня? Ведь и одет он, и обут, и служанок хватает – на что обижаться? Зачем эти пересуды? Есть у меня свободное время и к тому же желание, могу сшить пару туфель. Кому хочу – тому дарю. Кто мне смеет указывать? Это она от зависти злится.

Баоюй кивнул и сказал:

– Ты, может, не замечаешь, а я уверен, что у нее своя корысть.

Таньчунь так рассердилась, что даже головой замотала.

– Конечно, корысть. Как и у всякого подлого человека. Но мне до наложницы Чжао нет дела – пусть думает что хочет, я признаю только отца с матерью! А братьям и сестрам, если они ко мне хорошо относятся, плачу тем же, неважно, чьи они дети. Может, и не надо мне ее осуждать, но чересчур далеко она зашла в своей слепой злобе! Был такой смешной случай: помнишь, я дала тебе как-то деньги на покупку безделушек. Так вот, через два дня после этого встречает она меня и начинает жаловаться, что она все время сидит без денег, что ей тяжело живется. Я пропустила ее слова мимо ушей. Но когда служанки ушли, она вдруг стала ворчать, почему, мол, я отдала деньги тебе, а не Цзя Хуаню. Я рассердилась, и вместе с тем мне стало смешно, но спорить с ней я не хотела и ушла к госпоже.

– Ладно вам! – услышали они голос Баочай. – Поболтали, и хватит, идите к нам! Я понимаю, что разговор у вас личный, но другие тоже хотят послушать.

Таньчунь и Баоюй засмеялись.

Оглядевшись, Баоюй не увидел Дайюй и понял, что она нарочно скрылась. Поразмыслив, он решил дня на два оставить ее в покое, пока пройдет обида, а потом навестить. Он долго смотрел на опавшие лепестки цветов бальзамина и граната, устлавшие землю пушистым узорчатым ковром, а потом со вздохом произнес:

– Она не собрала эти лепестки потому лишь, что на меня рассердилась! Я сам соберу, а потом спрошу, почему она этого не сделала.

Его позвала Баочай.

– Иду, – откликнулся Баоюй.

Подождав, пока сестры уйдут немного вперед, Баоюй собрал лепестки и мимо холмов и ручьев, через рощи и цветники помчался к тому месту, где они с Дайюй захоронили опавшие лепестки персика. Вот и горка, за которой находится могилка. Вдруг Баоюй услышал полный печали и гнева голос, прерываемый жалобными всхлипываниями, и остановился.

«Наверное, какая-нибудь служанка, – подумал он. – Ее обидели, и она прибежала сюда выплакать свое горе».

Он прислушался и сквозь рыдания различил слова:

 

Увядают цветы, лепестки, обессилев, роняя,

И летят, и летят, всюду-всюду кружась в небесах.

Ах! Уходит краса, тают молодость, благоуханье,

Но найдется ли тот, кто бы слово сказал о цветах?

 

Вьются тонкие нити, сплетаясь и тихо волнуясь,

Возле башни меняя при ветре весеннем узор.

Пух, остатки сережек, росою слегка увлажненных,

Оседают на шелке тяжелых приспущенных штор.

 

Эта юная дева из женских покоев дворцовых

Преисполнена грусти о том, что уходит весна.

Сколько в сердце печали! Сколь думы ее безутешны!

А кому их поведать? Об этом не знает она…

 

Вот с мотыгой в руке, с небольшою садовой мотыгой

Из красивых покоев вошла в отцветающий сад —

И боится топтать лепестки – им, наверное, больно,

Ведь не зря ж то у ног они вьются, то прочь улетят.

 

Ива пухом покрылась, у вяза сережки на ветках,

Им, душистым, еще рановато расстаться с весной.

И какое им дело, что персики, груши опали

И цветы их развеял неистовый вихрь ледяной?

 

И на будущий год все они, эти персики, груши,

Снова будут в цвету и цветы будут снова в саду,

Но нельзя угадать, кто из нас, обитательниц здешних,

Будет жить в этих женских покоях в грядущем году.

 

Третий месяц – то время, когда ароматные гнезда

Вьют под крышею птицы… Но, в радости хлопотных дней

Между балок селясь, эти ласточки так беззаботны,

Так бесчувственны к участи рядом живущих людей!

 

Спору нет, и на будущий год в дни цветенья, как прежде,

Могут клюв раскрывать безбоязненно в этих цветах

[246]

,

Но имейте в виду: если люди уйдут из жилища,

То от балок и гнезд только жалкий останется прах!

 

…А в году много дней. Сосчитаем: сначала три сотни

И еще шесть десятков… И это один только год.

Есть жестокие дни: вдруг взбеснуется ветра секира

И с мечами туманов идет на природу в поход…

 

Перед этим неистовством долго ли могут на свете


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 128; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!