Сон в красном тереме. Т. 2. Гл. XLI – LXXX. 34 страница



Если вам интересно узнать, что было дальше, прочтите следующую главу.

 

Глава двадцать пятая

 

С помощью ворожбы на Баоюя и Фэнцзе навлекают злых духов;

 

оскверненная волшебная яшма попадается на глаза двум праведникам

 

Итак, Сяохун, охваченная противоречивыми чувствами, хотела убежать от Цзя Юня, с которым неожиданно встретилась, но споткнулась о порог и упала. Тут она проснулась и поняла, что это был сон. Она продолжала ворочаться и всю ночь не сомкнула глаз.

На следующее утро, только она встала, пришли служанки и позвали ее мести полы и таскать воду для умывания. Не успев даже причесаться, Сяохун мимоходом глянула в зеркало, поправила волосы и поспешила в дом.

Баоюй между тем, после того как увидел Сяохун, решил взять ее к себе в услужение. Правда, он не знал, как к этому отнесется Сижэнь и захочет ли сама Сяохун. Поэтому он проснулся в плохом настроении, раньше обычного, не стал ни умываться, ни причесываться и в задумчивости сидел на постели. Вдруг он подошел к окну, и, прижавшись лицом к тонкому шелку, стал смотреть на служанок, нарумяненных и напудренных, которые мели двор. Баоюй поискал глазами ту, что видел накануне, и, не найдя, вышел за дверь, будто для того, чтобы полюбоваться цветами. Вдруг, чуть поодаль, он увидел, что кто-то стоит, опершись на перила террасы. Кто – Баоюй не мог разглядеть – мешала ветка бегонии. Он подошел ближе, внимательно присмотрелся: это была та самая девочка-служанка, которую он накануне видел. Пока он раздумывал, прилично ли к ней подойти, появилась Сижэнь и позвала его умываться.

Сяохун стояла в глубокой задумчивости и вдруг заметила, что Сижэнь ей машет рукой.

– У нас продырявилась лейка, – сказала Сижэнь, когда Сяохун подошла. – Попроси у барышни Линь Дайюй!

Сяохун кивнула и заторопилась в павильон Реки Сяосян. У мостика Бирюзовой дымки подняла голову и увидела шатер – он стоял на небольшом холмике. Она тут же догадалась, что пришли работники сажать деревья в саду. Неподалеку от шатра люди вскапывали землю, а на камне сидел Цзя Юнь и следил за работой.

Сяохун не осмелилась пройти мимо него, добралась до павильона Реки Сяосян кружным путем, взяла лейку и так же осторожно вернулась обратно. В расстроенных чувствах отправилась она в свою комнату и легла на кровать. Девушку никто не тревожил – думали, ей нездоровится.

Наступил день рождения жены Ван Цзытэна. Он прислал приглашение матушке Цзя и госпоже Ван, но матушка Цзя не могла поехать, а глядя на нее, отказалась и госпожа Ван. Отправилась в гости только тетушка Сюэ, а с ней Баоюй и сестры. Вернулись они лишь к вечеру.

В это время госпожа Ван как раз шла к тетушке Сюэ и, проходя через двор, увидела Цзя Хуаня, который возвращался из школы. Она подозвала мальчика и велела ему переписать и выучить наизусть заклинание из «Цзиньганцзина»

[236]

.

Цзя Хуань пошел в комнату госпожи Ван, приказал служанке зажечь свечу, а сам с важным видом уселся на кан и принялся за дело. Он был не в духе и все время чего-нибудь требовал. То звал Цайся, чтобы налила ему чаю, то Юйчуань, чтобы сняла нагар со свечи, то приказывал Цзиньчуань не загораживать свет. Но служанки не отзывались – они не любили Цзя Хуаня. Только Цайся умела с ним ладить. Девушка налила ему чаю и тихонько сказала:

– Оставьте в покое служанок, зачем их дергать?

Цзя Хуань в упор на нее посмотрел и ответил:

– А ты не указывай, сам знаю, как надо себя вести. Я давно замечаю, что ты во всем стараешься угодить Баоюю, а на меня вообще не обращаешь внимания.

Возмущенная Цайся, тыча ему в лоб пальцем, вскричала:

– Бессовестный вы! Как собака, которая кусала Люй Дунбиня

[237]

, не ведая, что творит!

В это время вошла госпожа Ван в сопровождении Фэнцзе. Она расспрашивала Фэнцзе, сколько собралось гостей у Ван Цзытэна, интересный ли был спектакль, что подавали к столу. Следом пришел Баоюй. Он поклонился госпоже Ван, как того требовал этикет, приказал служанкам снять с него халат, повязку со лба, стащить сапоги и бросился матери на грудь. Госпожа Ван стала гладить его по голове, а он, обняв мать за шею, шептал ей на ухо всякую чепуху.

– Сынок! – сказала ему госпожа Ван. – По лицу вижу, что ты выпил лишнего, потому и вертишься. Полежал бы лучше спокойно, а то как бы плохо не стало.

Она приказала подать подушку. Баоюй лег и велел Цайся растирать ему спину. Ему хотелось пошутить и посмеяться с Цайся, но девушка была грустна и рассеянна и то и дело косилась в сторону Цзя Хуаня.

– Дорогая сестра, – произнес Баоюй, дернув ее за руку, – удели и мне хоть немного внимания!

Он взял ее за руку. Цайся убрала руку и недовольно сказала:

– Не балуйся, а то закричу!

Цзя Хуань внимательно прислушивался к их разговору. Он и так недолюбливал Баоюя, а сейчас, когда тот пытался заигрывать с Цайся, просто ненавидел его. Он долго сидел, задумавшись. И вдруг, словно бы невзначай, неосторожным движением опрокинул светильник. Горячее масло брызнуло прямо в лицо Баоюю.

– Ай! – закричал тот.

Все испуганно вскочили, кто-то схватил стоявший на полу фонарь, посветил, и тут стало видно, что лицо Баоюя залито маслом.

Взволнованная госпожа Ван приказала служанкам тотчас же умыть Баоюя, а сама с бранью накинулась на Цзя Хуаня.

К Баоюю подбежала Фэнцзе и принялась хлопотать, приговаривая:

– До чего же он неуклюж, этот Цзя Хуань! Сколько раз ему говорила – не вертись! А тетушке Чжао следовало бы получше его воспитывать и чаще поучать!

Госпожа Ван, казалось, только и ждала этих слов. Она велела позвать наложницу Чжао и принялась ей выговаривать:

– Вырастила паршивое отродье, а воспитать не сумела! Прощаешь вас, так вы еще больше распускаетесь!

Наложница проглотила обиду и тоже принялась хлопотать возле Баоюя. На левой щеке у него вскочил волдырь, но глаза, к счастью, не пострадали.

Госпоже Ван было очень жаль сына, к тому же она не знала, что скажет матушке Цзя, если та спросит о случившемся, и свой гнев она сорвала на наложнице Чжао.

Щеку Баоюю присыпали целебным порошком.

– Немного болит, но ничего. Если бабушка спросит, скажу, что сам обжегся, – произнес он.

– Тогда она станет бранить служанок, – возразила Фэнцзе. – Как бы то ни было, все равно рассердится.

Госпожа Ван велела проводить Баоюя во двор Наслаждения пурпуром. Здесь его встретили Сижэнь и остальные служанки. Узнав о случившемся, все переполошились.

Дайюй между тем очень расстроилась, когда Баоюй уехал, и вечером трижды присылала служанок справляться, не вернулся ли он. Услышав же, какая беда с ним случилась, сама прибежала и увидела, что Баоюй смотрится в зеркало, а левая щека его присыпана белым порошком. Девочке показалось, что ожог очень сильный, и она подбежала ближе, посмотреть. Но тут Баоюй замахал руками, не хотел, чтобы Дайюй, любившая все красивое, увидела его обезображенное лицо.

Но Дайюй, будто не заметив, спросила:

– Больно?

– Не очень. Дня через два заживет.

Дайюй посидела немного и ушла.

Как ни уверял Баоюй матушку Цзя, что обжегся сам, она сделала выговор его служанкам.

Прошел еще день, и случилось так, что даосская монахиня, ворожея Ма – названая мать Баоюя – явилась во дворец Жунго. Увидев Баоюя, она даже вздрогнула от испуга и спросила, что произошло. Баоюй сказал, что обжегся. Она покачала головой и тяжело вздохнула. Затем нарисовала пальцем на лице Баоюя какие-то таинственные знаки и пробормотала заклинание.

– Могу поручиться, что все пройдет. Это несчастье ненадолго, – сказала она и обратилась к матушке Цзя: – Ведь вы, госпожа, не знаете, что все это предсказано в священных буддийских книгах! Стоит в богатой, знатной семье родиться наследнику, как к нему сразу привязываются злые демоны, то ущипнут, то царапнут, то выбьют из рук чашку с едой, а то подставят ножку! Вот почему такие дети долго не живут!

Выслушав ее, матушка Цзя не на шутку встревожилась.

– А есть какое-нибудь средство, чтобы избавиться от этого зла? – спросила она.

– Разумеется, есть, – заверила ее монахиня Ма, – надо совершать побольше добрых тайных дел, чтобы искупить грехи прежней жизни. Кроме того, в книгах, которые я упомянула, говорится: в западных краях есть излучающий сияние, озаряющий Бодхисаттва, которому подвластны зло и коварство, чинимые злыми духами, и если истинно верующие делают ему подношения от чистого сердца, он оберегает их потомков, спасает от всяких наваждений и колдовства.

– А как нужно делать подношения этому Бодхисаттве? – снова спросила матушка Цзя.

– Очень просто, – отвечала монахиня. – Кроме ароматных свечей, которые вы воскуриваете в храме, надо зажечь еще большой светильник, наполненный несколькими цзинями благовонного масла. Этот светильник, не угасающий ни днем ни ночью, и есть воплощение Бодхисаттвы.

– Сколько же потребуется на день масла для этого светильника? – поинтересовалась матушка Цзя. – Я всегда рада совершить доброе дело!

– Точно определить невозможно, – отвечала монахиня, – смотря каков обет и каковы добродетели тех, кто его дал. В нашем храме, например, издавна делают подношения Бодхисаттве несколько княгинь и жен знатных сановников. Жена Наньаньского цзюньвана дала большой обет и жертвует в день сорок восемь цзиней масла и один цзинь фитиля, причем сам светильник величиной почти с глиняный чан. В светильнике жены Цзиньсянского хоу, который званием на ступень ниже, за день сгорает не больше двадцати цзиней масла. Что касается других семей, то тут по-разному: у одних восемь-десять, у других пять, три, а то и меньше.

Матушка Цзя кивнула и задумалась. А монахиня продолжала:

– Кроме того, от родителей или старших в роде пожертвований требуется больше. Но поскольку вы, матушка, делаете это ради Баоюя, было бы несправедливо жертвовать так много. Вполне достаточно от пяти до семи цзиней масла в день.

– Ладно, пусть будет по пять цзиней, – согласилась матушка Цзя. – Рассчитываться будем сразу за месяц.

– Слава великому и милосердному Бодхисаттве! – воскликнула монахиня.

Матушка Цзя позвала служанку и наказала:

– Отныне, когда Баоюй будет выезжать из дому, давайте его слугам по нескольку связок монет на пожертвования даосским и буддийским монахам, бедным и страждущим.

Поговорив еще немного с матушкой Цзя, монахиня отправилась поболтать с другими женщинами и справиться об их здоровье. Дошла очередь и до наложницы Чжао, которая как раз в это время склеивала из лоскутков подошвы для туфель. Они поздоровались, и наложница велела подать монахине чаю.

Увидев на кане кусочки атласа и шелка, монахиня сказала:

– У меня как раз нечем покрыть верх для туфель. Может быть, дадите несколько лоскутков?

– Выбирай сама! – Чжао вздохнула. – Думаешь, найдется подходящий кусок? Мне ведь никогда не перепадает ничего путного! Но если не брезгуешь, бери!

Монахиня выбрала лоскуты и спрятала в рукав. Тогда наложница ей сказала:

– Недавно я послала тебе пятьсот монет, сделала ты на них подношение Яо-вану

[238]

?

– Конечно, сделала!

– Вот и хорошо! – кивнула головой наложница Чжао, снова вздохнув. – Я бы всегда делала подношения, если б жила лучше, а сейчас не могу. Желаний у меня много, а средств мало.

– Не огорчайтесь, – успокоила ее Ма. – Скоро ваш сынок подрастет, станет чиновником, тогда сможете делать все, что заблагорассудится. И обеты давать, и подношения делать.

– Ладно, ладно! – прервала ее Чжао. – Лучше не говорить об этом! С кем мы в этом доме можем сравниться? Баоюй совсем еще мальчишка, хорош собой, не удивительно, что все его любят и балуют, а вот хозяйку я терпеть не могу!..

И, желая пояснить, кого она имеет в виду, наложница подняла кверху два пальца. Монахиня сразу смекнула, о ком идет речь, и спросила:

– Это вы о второй госпоже – супруге господина Цзя Ляня?

Перепуганная наложница замахала руками, бросилась к двери и, отодвинув занавеску, выглянула наружу. Убедившись, что никого нет, она вернулась и тихонько сказала:

– Молчи! Не то беда будет! Но раз ты сама догадалась, скажу тебе, пусть я буду не я, если она не приберет к рукам и не перетащит к своим родственникам все богатства рода Цзя!

Услышав это, монахиня решила выведать, к чему клонит наложница, и спросила:

– Зачем вы мне говорите об этом? Неужели я сама не вижу! А все потому, что вы молчите, слова ей поперек не скажете, впрочем, может быть, это и лучше!

– Матушка ты моя! – воскликнула Чжао. – Разве она не делает все, что хочет? Разве кто-нибудь смеет ей перечить?

– Простите меня за мои грешные слова, – промолвила Ма, – но слабость вас всех одолела; боитесь говорить прямо, действуйте тайно! А вы сидите и чего-то ждете!

Уловив в словах монахини какой-то намек, наложница обрадовалась в душе и спросила:

– Как это тайно? Я с удовольствием сделала бы все, как надо, но кто мне поможет? Кто наставит меня? Может быть, ты? За вознаграждением я не постою!

Монахиня приблизилась к ней вплотную и прошептала:

– Амитаба! Лучше не спрашивайте! Откуда мне знать о таких делах? Это же грех!

– Опять ты за свое! – с упреком сказала наложница Чжао. – Ведь ты монахиня и твой долг помогать людям, попавшим в беду. Неужели ты можешь равнодушно смотреть, как нас губят? Или боишься, что я не отблагодарю?

– Я вижу, какие вы терпите с сыном обиды, и очень сочувствую вам, – отвечала монахиня. – А награда здесь ни при чем.

Тут у наложницы отлегло от сердца, и она сказала:

– Ты всегда была женщиной умной, неужто вдруг поглупела? Если своим заклинанием ты сможешь извести их обоих, все богатство перейдет к нам. И уж тогда ты получишь все, что пожелаешь!

Монахиня опустила голову, долго думала и наконец произнесла:

– Допустим, я сделаю, как вы хотите, так после вы и не вспомните обо мне, расписки ведь нет!

– За этим дело не станет! – заверила ее Чжао. – Я подкопила несколько лянов серебра, кое-какую одежду и драгоценные украшения. Часть отдам тебе, а на остальную сумму напишу долговую расписку, как только разбогатею, сразу рассчитаюсь с тобой!

Подумав немного, монахиня согласилась.

– Ладно, придется пока кое-какие расходы взять на себя.

Не дав монахине опомниться, наложница велела девочке-служанке выйти из комнаты, торопливо открыла сундук, вынула серебро и драгоценные украшения, написала долговую расписку на пятьдесят лянов серебра и все это вручила монахине со словами:

– Вот, возьми для начала!

Ма поблагодарила, взяла серебро и украшения, а расписку спрятала подальше. Потом она попросила у наложницы Чжао бумагу и ножницы, вырезала две человеческие фигурки, на обратной стороне записала возраст Фэнцзе и Баоюя. После этого вырезала из куска черной бумаги фигурки пяти злых духов, сколола все вместе иголкой и сказала:

– Как только я вернусь домой, сразу сотворю заклинание. Уверена, все будет как надо.

Едва она это произнесла, как на пороге появилась служанка госпожи Ван и обратилась к наложнице:

– Вы здесь? Госпожа ждет вас.

Монахиня простилась с наложницей и вышла. На этом мы их и оставим.

Следует сказать, что Дайюй чуть ли не все время проводила с Баоюем, пока он не мог выходить из дому из-за ожога. Однажды после обеда она почитала немного, повышивала вместе с Цзыцзюань и вдруг ощутила какую-то необъяснимую тоску. Чтобы рассеяться, девочка вышла во двор полюбоваться только что распустившимся молодым бамбуком, но сама не заметила, как, минуя дворовые ворота, очутилась в саду. Огляделась – вокруг ни души, лишь пестреют цветы да щебечут на разные голоса птицы. Она пошла дальше, куда глаза глядят, и очутилась у двора Наслаждения пурпуром. Здесь несколько служанок черпали воду и наблюдали, как на террасе купаются попугайчики. Из дома доносился смех. Там были Баоюй, Ли Вань, Фэнцзе и Баочай. При появлении Дайюй все рассмеялись:

– Ну вот, и опять они вместе!

– О, сегодня все в сборе! – Дайюй тоже засмеялась. – Кто же рассылал приглашения?

– Барышня, – осведомилась Фэнцзе, – ты пробовала чай, который я прислала? Понравился?

– Ах, совсем забыла! – воскликнула Дайюй. – Весьма благодарна вам за внимание.

– Я тоже пробовал этот чай, мне он не по вкусу, – отозвался Баоюй. – Не знаю, как остальным.

– Он неплохой, – заметила Баочай.

– Этот чай привезен в дань из Сиама, – пояснила Фэнцзе. – Мне он тоже не очень понравился, даже нашему обычному уступает.

– А мне понравился, – заявила Дайюй, – не знаю, почему он вам не по вкусу.

– Если понравился, забери и мой, – предложил Баоюй.

– У меня много этого чая, – добавила Фэнцзе.

– Хорошо, я пришлю служанку, – сказала Дайюй.

– Не надо, – ответила Фэнцзе. – Хочу завтра кое о чем тебя попросить, а заодно велю отнести чай.

– Вы только послушайте! – вскричала Дайюй. – Стоило мне выпить чашку ее чая, как она уже распоряжается!

Фэнцзе рассмеялась:

– Чай наш пьешь, а замуж за наших родственников не идешь?

Все расхохотались. Дайюй густо покраснела и отвернулась, не сказав ни слова.

– А вы, тетушка, мастерица шутить! – заметила Баочай.

– Хороша шутка! – зло возразила Дайюй. – Просто одна из ее жалких острот, которые всем давно надоели! – Дайюй даже плюнула с досады.

– Разве выйти за кого-нибудь из наших родственников оскорбительно? – с улыбкой спросила Фэнцзе и, кивнув на Баоюя, добавила: – Может быть, и он тебе не пара? Родословная не подходит? Или положение недостаточно высокое? Что, скажи, ниже твоего достоинства?

Дайюй встала и собралась уходить.

– Смотрите-ка, Чернобровка рассердилась! – воскликнула Баочай. – Куда ты? Ведь нет причин обижаться.

Она хотела удержать Дайюй, но в дверях столкнулась с наложницами Чжао и Чжоу, которые пришли навестить Баоюя. Баоюй и девушки поднялись им навстречу, пригласили сесть, только Фэнцзе оставалась на месте, не обращая на женщин ни малейшего внимания.

Едва Баочай собралась завести разговор, как на пороге появилась служанка госпожи Ван и доложила:

– Пожаловала жена господина Ван Цзытэна, и наша госпожа приглашает барышень к себе.

Ли Вань и Фэнцзе поспешили к госпоже Ван. Наложницы тоже ушли.

– Я не выхожу из дома, – крикнул им вслед Баоюй, – но супруге моего дяди Ван Цзытэна передайте, чтобы не утруждала себя и не приходила сюда.

– Сестрица, – обратился он к Дайюй, – останься, я хочу с тобой поговорить!

Фэнцзе повернулась к Дайюй:

– Вернись, с тобой хотят поговорить.

Она тихонько втолкнула Дайюй в комнату, а сама вместе с Ли Вань удалилась.

Баоюй, смеясь, схватил Дайюй за руку и молча смотрел на нее. Дайюй покраснела, попыталась вырваться.

– Ой-ой-ой! – вдруг закричал Баоюй. – Голова болит!

– И поделом! – ответила Дайюй.

Неожиданно Баоюй вскочил и стал высоко подпрыгивать, бормоча всякий вздор.

Перепуганная Дайюй вместе со служанками побежала к матушке Цзя и госпоже Ван, где в это время находилась и жена Ван Цзытэна, и они втроем поспешили к Баоюю. А тот, с ножом в одной руке и палкой в другой, бросался на окружающих, круша и переворачивая все, что попадалось под руку.

При виде такой картины матушка Цзя и госпожа Ван задрожали от страха, стали плакать и причитать: «мальчик», «родной». Переполошился весь дом, в сад прибежали и господа, и слуги. Все были в полной растерянности, не зная, что предпринять.

И вдруг в саду появилась Фэнцзе. Она размахивала сверкающим кинжалом, гонялась за попадавшимися на пути курами и собаками и уже готова была броситься на людей, страшно тараща глаза, но жена Чжоу Жуя поспешила привести в сад несколько женщин посильнее. Они отобрали у Фэнцзе кинжал и отвели ее в дом. Пинъэр и Фэнъэр громко кричали, Цзя Чжэн места себе не находил от волнения.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 82;