Постмодернистская теория дискурса



 

Постмодернистский подход к дискурсу имеет следующие основные особенности: 1) понятием «дискурс» охватываются все социальные практики без исключения; за основу берется максималистская формула Жака Деррида: «Все есть дискурс»; 2) дискурс трактуется как синоним практики социального конструирования; 3) рассмотрение дискурсов как открытых, подвижных и изменчивых образований, которые находятся в постоянном взаимодействии и конфликте с другими дискурсами, ведут между собой непрерывную конкурентную борьбу за означивание, за победу определенного способа интерпретации; 4) трактовка социальных антагонизмов как столкновение дискурсов; 5) утверждение, что все образы действительности, обозначаемые понятием «объективность», сформированы доминирующими дискурсами, одержавшими победу в конкурентной борьбе за означивание с альтернативными знаковыми формациями; 6) представление об идеологии и рекламе как о совокупности изменчивых знаков, имеющих различные артикуляции и обозначаемых понятием «миф»; 7) стремление объединить в дискурс-анализе концепцию власти Фуко с психоанализом власти Лакана, подход к дискурсу как к единству силы и страсти.

    Постмодернистский подход к дискурсу в зарубежной литературе последних лет представлен работами Эрнесто Лакло, Шанталь Муфф , Якоба Торфинга , Славоя Жижека. Многие элементы данного подхода содержатся также в работах Марианне В. Йоргенсен, Луизы Дж.Филлипс и ряда других авторов.

Постмодернистские трактовки дискурса опираются на следующие постулаты социального конструкционизма: 1) наши знания и представления о мире – это не прямое отражение внешнего мира, а результат классификации реальности посредством категорий; выражаясь языком дискурс-анализа, наши знания – продукт дискурса; 2) способы понимания и представления мира обусловлены историческим и культурным контекстом; «дискурс – это форма социального поведения, которая служит для репрезентации социального мира (включая знания, людей и социальные отношения)»; 3) знания возникают в процессе социального взаимодействия, где люди конструируют истины и доказывают друг другу, что является верным, а что ошибочным; 4) в соответствии с определенным мировоззрением некоторые разновидности поведения фиксируются как естественные, другие – как неприемлемые; «различное социальное понимание мира ведет к различному социальному поведению, и поэтому социальная структура знаний и истины имеет социальные последствия» [79]; 5) все социальные и культурные идентичности представляют собой дискурсные конструкты, в которых реализуются отношения доминирования и позиционирования.

Ведущими теоретиками постмодернистского дискурс-анализа считаются Эрнесто Лакло и Шанталь Муфф.

Основная цель дискурс-анализа, по Лакло и Муфф, состоит в том, чтобы очертить процессы структурирования социальной реальности, в ходе которых происходит закрепление за теми или иными знаками определенных значений, устанавливаются, воспроизводятся и претерпевают изменения отношения идентичности. Данные процессы Лакло и Муфф называют термином «артикуляция». «Мы называем артикуляцией любое действие, устанавливающее отношение среди элементов так, что идентичность знаков изменяется в результате артикуляционной практики. Все структурное единство, появившееся в результате артикуляционной практики, мы назовем дискурсом. Позиции, в которых знак приобретает отличия, ясно сформулированные в пределах дискурса, мы назовем моментами» [80].

Знаки являются моментами дискурса как сетевой системы. Значение каждого знака определяется его отношением с другими знаками. Например, в медицинском дискурсе значение таких понятий как «органы тела», «болезнь» и «лечения» взаимообусловливают друг друга.

В дискурсе как знаковой системе выделяются некоторые центральные или узловые точки, выступающие в качестве привилегированнх знаков, вокруг которых упорядочиваются и приобретают свое значение другие знаки. В медицинском дискурсе узловой точкой является понятие «тело». Вокруг него кристаллизуются знаки типа «орган», «ткани», «скальпель». В политическом дискурсе узловыми точками выступают понятия «гегемония», «идеология», «демократия» и др.

Дискурсы как сетевые знаковые системы образуют символические области, имеющие свои границы и пограничные зоны, за пределами которых находится «область дискурсивности». «Область дискурсивности – это резервуар для «добавочных значений», производимых практикой артикуляции – то есть значений, которые имеет или имел каждый знак, но которые исключены определенным дискурсом при создании единства значения. Например, медицинский дискурс образуется путем исключения дискурсов об альтернативных методах лечения, в которых тело в большей степени рассматривается как нечно целостное, пропускающее сквозь себя энергию» [81] .

Область дискурсивности понимается либо как все, что исключено из символического пространства данного дискурса, либо как сфера, где происходит борьба различных дискурсов за легитимность и доминирование в процессе означивания. К примеру, дискурс нетрадиционной медицины уже частично вошел в обиход институционального медицинского дискурса (например метод иглоукалывания). В политическом дискурсе определенную легитимность приобрели дискурсы маркетинга и менеджмента, что проявилось в возникновении в рамках дисциплинарной системы политической науки таких дисциплин как политический маркетинг и политический менеджмент.                                 

    Представители постмодернистского подхода трактуют дискурс как незавершенную, открытую для изменений структуру, как многовариантный спектр артикуляций, как конгломерат, в котором, кроме уже однажды зафиксированного значения, всегда есть и другие потенциальные варианты означивания, пособные могут преобразовывать структуру дискурса. Иначе говоря, у дискурсов нет раз и навсегда жестко структурированных семиотических границ и единственно возможной схемы артикуляции. Дискурс подвержен переструктурированию и потенциально содержит возможности альтернативных вариантов артикуляции смыслов и значений.

   Важнейшей функцией дискурса является функция артикуляции идентичности того или иного социального субъекта. Определенная идентичность приобретается субъектом посредством дискурсивного структурирования социального мира и осуществления процедур позиционирования внутри дискурса. Субъект является чем-то, потому что он в дискурсах противопоставлен чему-то.

   Дискурсы всегда определяют позиции, которые люди занимают. При этом их соотношение носит властно-регулятивный характер. В позициях участников дискурса закреплены определенные полномочия, нормативы, обозначающие пределы допустимого дискурсного поведения. «Например, в дискурсе медицинской консультации позиции «доктор» и «пациент» предопределены. В соответствии с этими позициями, есть ожидания того, как действовать, что говорить, и что не говорить. Например, во власти доктора сказать, чем болен пациент; пациент же это может только предполагать. Если доктор не верит, что пациент болен, но пациент настаивает на этом, считается, что пациент переходит границы дозволенного и воспринимается как ипохондрик» [82].

Субъект приобретает свою идентичность в дискурсивных практиках. Эта идентичность поливариантна, многослойна, неоднозначна. Идентичность, по Лакло и Муфф, образована дискурсом социкультурных практик в соответствии с принципом относительности. Поэтому субъект всегда расщеплен, он имеет разные идентичности и всегда имеет возможности иной идентификации. Люди объединяются в группы в связи с тем, что некоторые возможности идентификации начинают выступать как наиболее приемлемые и потому – приоритетные. При этом другие варианты идентификации игнорируются, исключаются из социально-политической игры. Те социальные группы, которые потенциально являются носителями иных возможностей идентификаций, в доминирующей идентификации подпадают под понятие «другие».

В процессе дискурсивной борьбы могут образоваться взаимоисключающие идентичности. Тогда это приводит к социальным антагонизмам. Антагонизм, согласно Лакло и Муфф, может быть преодолен посредством гегемонии. Гегемония трактуется как переартикуляция антагонистических дискурсивных практик.   

    В теории дискурса Лакло и Муфф большое внимание уделяется анализу политики. Политика по сути вплетается ими в дискурсивную практику, поскольку является способом конструирования, воспроизводства и преобразования социального мира. Собственно вся политика рассматривается как сфера борьбы между определенными дискурсами. Политические артикуляции определяют, как мы действуем и думаем, представляя собой способ властвования и распределения власти.

Политический дискурс оказался также в центре внимания другого известного представителя постмодернистского дискурс-анализа – ЯкобаТорфинга.

Торфинг видит в дискурсах прежде всего источник политического управления общественным сознанием, определенный вид социальной практики. Он считает, что постмодернистская теория дискурса позволяет расстаться с иллюзией о существовании некоего экстрадискурсивного смысла политических событий, отказаться от поисков объективной Правды или Справедливости. Образы Правды и Справедливости имеют не объективную, а дискурсивную природу. Правда – это не черта реальности, а черта языка.

 Господствующие способы интерпретации социальных понятий и действий, установившийся при определенных социально-исторических обстоятельствах порядок их иерархизации, то есть порядок дискурса – вот что на самом деле формирует смысловое пространство общественно-политических практик, устанавливает, что есть правда, а что – ложь.

 Только обратившись к анализу конкретного порядка дискурса или дискурсивного режима, можно более или менее полно понять содержание и смысл случившихся политических событий. Следовательно, отмечает Торфинг, при анализе интервенции НАТО в Косово недостаточно изучить факты о кризисе, о принятых политических решениях и последствиях военного вмешательства. Недостаточно и просто ответить на вопрос, следует ли рассматривать эту интервенцию как гуманитарную (как предлагает НАТО). Теория дискурса должна расширить взгляд и проанализировать изменившиеся исторические условия, которые позволили провести военную кампанию под видом гуманитарной интервенции. Следовательно, дискурсивный анализ должен изучить перестановку в дискурсивной иерархии, возникшей между понятиями уважения национального суверенитета и уважения человеческих прав [83].

Дискурсивный порядок трактуется Торфингом и другими постмодернистами как способ структурализации в общественном мышлении картины социальной реальности. Так, например, дискурсивный режим бинарности, когда мир видится через призму бинарных оппозиций (свой/чужой, мужское/женское, внутренний/внешний, первичный/вторичный, присутствующий/отсутствующий, разумный/неразумный и т.п.), устанавливает отношение иерархии, то есть соподчинения между членами той или иной оппозиции.

Мыслительные схемы бинарной иерархии – это дискурсивные структуры социального мира, которые определяют его устойчивость и реализуется в конкретных социальных практиках. Любые перестановки в иерархиях бинарных дискурсивных структур подрывают эту устойчивость, приводят к противоречиям, социальным кризисам.

Важную роль в установлении и деконструкции дискурсивных иерархий играют политические решения. Принятию политических решений благоприятствуют условия дестабилизации, нарушения в стабильных естественных иерархиях окружающего нас мира, но политика это также и сила, которая конструирует эти иерархии [84].

Торфинг обозначает пять ключевых постулатов постмодернистской теории дискурса.

Первый постулат заключается в том, что все формы социальных практик работают на фоне специфических для данного исторического периода дискурсов, которые выступают в качестве систем означивания. Все, что мы говорим, делаем или думаем, зависит от более или менее запечатленных в нашей памяти дискурсов (осадочные дискурсы).

На абстрактном уровне можно сказать, что дискурсы – это группы символов, которые скрепляют семантику языка с прагматикой действия. На более конкретном уровне дискурс можно представить в качестве группы когнитивных схем, концептов, риторических стратегий, картин и образов, символических действий (ритуалов) и структур (например в архитектуре), модальностей и ритмов рассказа.

Второй постулат заключается в том, что дискурс формируется через борьбу за гегемонию, которая нацелена на установление политического и морально-интеллектуального лидерства, через артикуляцию значений и идентичностей. Это означает, что дискурс не определяется структурным давлением со стороны социоэкономических инфраструктур и не является следствием диалектического разума. Дискурс – продукт бесконечной сети неотрефлектированных стратегических решений. Дискурсивные практики, которым удается дать принципы прочтения прошлого, настоящего и будущего, завоевать сердца и умы людей, становятся главенствующими. Главенствующие дискурсивные практики содержат набор узловых точек, которые образуют идеологическую тотальность.

Третий постулат гласит, что борьба между дискурсами за гегемонию в утверждении значений коррелируется с социальными антагонизмами. В дискурсных битвах социальные антагонизмы рефлексируются процедурами разделения социальных значимостей на собственные и чужие, на находящихся внутри установившегося порядка дискурса или находящихся вне его. Спор вокруг того, что и кто включен или исключен из главного дискурса занимает центральное место в политике.

Четвертый постулат состоит в том, что упрочившийся главный дискурс может быть выбит из колеи при столкновении с событиями, которые он не в состоянии объяснить, не в силах вписать в свою схему интерпретаций. Кризис касается прежде всего однажды достигнутого и относительно устойчивого общественного согласия в интерпретации определенным образом универсальных понятий, таких как Революция, Модернизация, Нация, Народ и т.п. В итоге в господствующем дискурсе образуется логическая трещина, что тут же сказывается на схеме социальных отношениях. Она тоже нарушается. В обществе начинают идти споры о том, как ликвидировать трещину в социальном порядке. В результате происходит артикуляция нового главного дискурса, осуществляется переинтерпретация универсалий.

Наконец пятый постулат гласит, что смена дискурсов свидетельствует о том, что не может быть одной единственной идентичности у социальных образований и субъектов. Любой субъект может быть сведен к целому ансамблю идентичностей [85].

В ряде постмодернистских работ вопрос об идентичности как произведении дискурсивных практик рассматривается через призму психологических аспектов процедуры социальной идентификации. Такова, в частности, позиция Яниса Ставракакиса, который в качестве одного из объектов своего дискурс-анализа берет дискурс новой европейской идентичности, возникающий в процессе европейской интеграции. В своей статье «Страсти идентификации: дискурс, наслаждение и европейская принадлежность», опубликованной в сборнике работ европейских авторов «Теория дискурса в европейской политике. Идентичность, политика и управление» (2005), Ставракакис утверждает, что с позиции теории дискурса проблема идентификации заключается не в том, чтобы люди нашли или узнали свою достоверную и изначальную идентичность, а в том, чтобы она у них сформировалась. По его мнению, следует исходить из того, что идентичность как на личностном, так и на политическом уровне – всего лишь названия для того, чего мы всегда желаем, но никогда не можем достичь [86] .

Какие же практики поддерживают на должном уровне мотивацию на формирование идентичности, спрашивает автор? И сам дает ответ: таковыми являются дискурсивные практики, в которых заключен стимул к отождествлению с чем-либо, например с политической идеологий или этнической группой.

Основными вопросами постмодернистского дискурс-анализа идентичности, по мнению Ставракакиса, являются следующие: «что собой представляет процесс идентификации?», «что движет нескончаемым повторением процесса идентификации?», «является ли формирование идентичности лишь игрой семиотики?». И самый главный вопрос – «что является причиной долговременного, устойчивого характера некоторых идентификаций, к примеру, национальных?».

 За ответами на данные вопросы Ставракакис предлагает обратиться к работам Фрейда, в которых обретение идентичности трактуется как реализации эмоциональной потребности в получении наслаждения от отождествления с группой. Именно страсть к групповой принадлежности как эмоциональная сила, ведущая к получению идентификационного удовольствия (либидо) удерживает группу в состоянии целостности. Поэтому, по Ставракакису, социальная общность есть не только дискурсивная целостность, но и объединение людей на основе страсти, наслаждения.

Развивая мысль о том, что идентичность и наслаждение тесно взаимосвязаны, автор делает много ссылок на работы Жака Лакана, в частности, на неопубликованные материалы его семинаров 1961-1962 гг., посвященные проблеме идентификации. В этих материалах Лакан обратил внимание на тот момент, что означивание в идентификации связано с логикой желания; в свою очередь, желание можно понять во всех аспектах только через логику наслаждении. Воображаемое обещание радости наслаждения от принадлежности к группе помогает в осуществлении политических проектов по формированию идентичностей.

 Ставракакис предлагает взглянуть на проблему европейской идентичности с точки зрения эмоциональной привлекательности называться европейцем и того наслаждения, которое может быть испытано в ходе формирования данной идентичности.

Основная позиция автора в отношения трудностей формирования европейской идентичности состоит в том, что дискурсу европейской идентичности не достает той же страсти и обещания наслаждения, которые присутствуют в дискурсах национальной идентичности. Дискурс европейской идентичности излишне рационален и академичен, а потому вызывает негативную реакцию евроскептиков. Европейцы не воспринимают ЕС как важную сферу для политики, в отличие от своего родного государства. Дискурс ЕС лишен «уровня эмоциональной привязанности». Отсюда активность альтернативного дискурса евроскептиков.

Эмоциональная привлекательность и энергетическая заряженность дискурса европейской идентичности, считает Ставракакис, не идет ни в какое сравнение с символическими ресурсами национального дискурса, в которых содержится обращение не только к разуму, но и к сердцу [87]. В этой связи автор предлагает переместить фокус европейской политики и европейских академических исследований на психологические аспекты европейской идентичности, на придание европейскому дискурсу страстности и чувственной энергии. Нужно «впрыснуть страсть в демократию», вместо того, чтобы сводить политику к непривлекательному зрелищу нейтральной администрации и говорить о необходимости интеграции.

Рассмотрение дискурса с позиции его эмоционально-энергетической емкости или эмоционального заряда вводит в процедуру дискурс-анализа дополнительный ракурс – психологический. Лингвистические, кратологические, семиотические, коммуникативные, конструкционистские и прочие аспекты дискурса в итоге оказываются ипостасями дискурсивной реальности, представляющей собой живой, эмоционально заряженный и действенный феномен.

 Энергетическое поле дискурса нередко оказывается настолько сильным, что способно приводить в движение целые страны и народы. Достаточно вспомнить так называемую «карикатурную войну», когда безобидные для западно-европейского светского образа мысли «веселые картинки», размещенные в одном из датских журналов, вызвали, казалось бы, совершенно неадекватную по европейским меркам агрессивную реакцию со стороны населения ряда арабских стран. Официальные и религиозные круги многих государств расценили распространенный европейскими СМИ карикатурный дискурс не иначе как покушение на святыни и как политическую провокацию. Проявившийся в этой «карикатурной войне» конфликт светского и религиозного дискурсов продемонстрировал не только заложенные в дискурсах силу и страсть, но и существование динамичного поля соперничества между разными дискурсами, поля битв за гегемонию.

 

Критический дискурс-анализ

 

Под критическим дискурс-анализом (сокращенно КДА) подразумевается весьма популярное и широкое научное течение, фокусирующее внимание главным образом на властно-политической и идеологической природе дискурса и делающее предметом исследования реализуемые в дискурсах отношения подчинения, неравенства, дискриминации. Ведущими представителями КДА являются НорманФэркло, Рут Водак, Лили Чоулиораки, Тьон А. ван Дейк, Пол Чилтон, Кристина Шафнер и др. [88].

Представители КДА изначально рассматривают свои дискурс-теории как методологический инструментарий, предназначенный для критического разоблачения закодированных в дискурсивных практиках отношений социального доминирования и дискриминации.

 Дискурс в КДА трактуется как коммуникативный ресурс, способствующий формированию и воспроизводству неравного распределения власти между социальными группами.

  Дискурсивные практики анализируются с позиции производимых ими идеологических эффектов: они формируют и воспроизводят неравенство в социальных отношениях, создают идентичности путем позиционирования и категориальной классификации групп и людей.

 Дискурс в КДА рассматривается как определенный способ доминирования и контроля в обществе. Важной составляющей критического дискурс-анализа является признание изменчивости социальных норм и регуляций, которая выступает следствием трансформации дискурсных практик.

Занимаясь выявлением властных отношений в дискурсе, представители КДА определяют власть как производительную силу, появляющуюся в результате усвоения и признания некоторого типа языка участниками социальных взаимодействий.

Главная особенность КДА, отличающая данное направление от других дискурс-теорий, заключается в том, что его представители сознательно встают на сторону борьбы подавляемых и угнетаемых социальных групп против групп, продуцирующих и воспроизводящих репрессивные дискурсы.

Возрастающий исследовательский и общественный интерес к КДА в последние годы объясняется рядом факторов. Один из них  - появление в политической жизни новых социальных движений, которые обозначаются такими терминами, как «движения за идентичность», «борьба за признание», «движения за культурные права и мультикультурное гражданство» и др., получивших в США общее название  «политика идентичности».

 В политике идентичности формулируются требования социального, политического и правового признания субкультур дискриминируемых общественных групп, требования расового, этнического, гендерного и другого равенства. В данных требованиях содержится идея о необходимости коренного переосмысления и изменения существующих социокультурных и дискурсивных практик распределения власти. «Они, – отмечает Сейла Бенхабиб, – сигнализируют о новых политических представлениях, выдвигающих проблемы культурной идентичности в широком смысле на передний план политического дискурса» [89].

При рассмотрениии причин обращения исследователей к КДА такие видные его представители, как Норман Фэркло и Рут Водак, обращают внимание на ряд факторов, связанных с увеличением роли языка маркетинга и массовых коммуникаций в общественной жизни.

 Во-первых, отмечается, что с развитием рыночных отношений и распространением потребительских настроений в общественную жизнь активно вторгаются дискурсы рекламы, а также получают широкое распространение дискурсы сферы обслуживания, отличающиеся языковой обезличенностью. По отношению к данным дискурсивным практикам у определенных групп людей складываются критические отношения.

 Во-вторых, с развитием сфер услуг и культуры развлечений ключевым фактором при определении качества произведенного «товара» и следовательно его прибыльности является язык, используемый в процессе «доставки» услуг. Этим объясняется пристальное внимание сервисного бизнеса к языковому «дизайну», оформлению речи работников сферы услуг (продавцов-консультантов, стюардесс и т.п.).

Процесс маркетизации, проникая в общественные институты, вызывает все больший интерес к способам позиционирования и самопрезентации в целях привлечения внимания потребителей. Особую популярность в связи с этим получают такие социальные практики, связанные с дискурсным дизайном, как создание имиджа, работа с персоналом и др.

В-третьих, все чаще в центре общественной жизни оказываются СМИ, в особенности телевидение. Медиа-дискурс в руках политиков выступает мощным ресурсом, используемым для формирования общественного мнения, для завоевания поддержки населения. В то же время использование языка СМИ увеличивает риск публичной дискредитации. Важным условием достижения политического успеха является продуманность выбора языка общения с массовой аудиторией посредством СМИ [90].

Увеличение роли языка в общественной жизни приводит к повышению уровня сознательного вмешательства в языковые практики с помощью особых технологий. Данный процесс Фэркло обозначил теримином «технологизация дискурса» [91].

Технологизация дискурса включает систематическую, институциональную интеграцию следующих видов деятельности: 1) дискурс-анализ; 2) оформление (дизайн) и переоформление (редизайн) языковых практик; 3) тренинг институционального персонала в области овладения новым дискурсным ресурсом.

Технологизация дискурса осуществляется как сверху вниз, так и снизу вверх. «Нисходящая» технологизация дискурса носит институциональный характер. «Восходящая» технологизация дискурса связана с критическим подходом к существующим речевым практикам со стороны обычных людей. Критическое осознание людьми повседневных речевых практик и ориентация на трансформацию этих практик выступает одним из элементов общественной борьбы (классовой, феминистской, антирасистской). Рефлексивное строительство новых дискурсов и перестройка себя в соответсвии с этими дискурсами, считают сторонники КДА, представляет собой нормальную каждодневную практику.

КДА возник в качестве лингвистического критического анализа, получившего развитие в рамках «западного марксизма». Западный марксизм больше чем другие формы марксизма интересовался культурными измерениями общественной жизни, подчеркивая, что капиталистические общественные отношения устанавливаются и воспроизводятся в значительной степени на основе культурного, а следовательно и идеологического базиса, а не только экономического.

 Одной из главных отличительных особенностей КДА от других теорий дискурса является акцентировка на идеологических контекстах дискурса социальных коммуникаций. Под идеологизированностью дискурса понимается признание в языке тех составляющих, которые поддерживают определенный тип социальных отношений.

Идейно-теоретическими источниками КДА являются работы крупных философов и ученых, внесших значительный вклад в изучение и критическое осмысление дискурса. К таким авторитетным авторам относятся прежде всего М. Бахтин, А. Грамши, Л. Альтюссер, М. Фуко, Р. Барт, П. Бурдье, Ю. Хабермас.

Если в самом сжатом виде обозначить основные идеи классиков, которые были взяты на вооружение представителями КДА, то схематично это будет выглядеть так:

Бахтин: учение о диалогичности, полифоничности любого дискурса, учение об языке как идеологическом материале и арене политической борьбы.

Грамши: учение о гегемонии и властном принуждении, которое содержится в речи; идея о том, что власть капиталистического класса зависит от комбинации «политического общества» и «гражданского общества», что «политическое общество» – это область принуждения, а «гражданское общество» – область «гегемонии», где побеждает молчаливое согласие большинства на сохранение статус кво; мысль о том, что согласие как проявление гегемонии реализуется в структурах и практиках повседневной жизни, упрочая капиталистические отношения.

Альтюссер: рассмотрение идеологии не как царства идей, а как способа (в том числе дискурсивного) позиционированию людей в качестве социальных субъектов, анализ коммуникативного обращения как идеологического способа формирования субъектности.

Фуко: отношение к дискурсу как единству знания и власти, рассмотрение различных областей знания и социальных институтов как сфер дисциплинарного контроля со стороны властных инстанций.

Барт: семиотический подход к дискурсу, трактовка дискурса как способа конструирования социальной реальности с помощью значений (означивания).

Бурдье: понимание дискурса как габитуса, генерирующего социальные практики и регулирующего оценочные восприятия, подход к дискурсу как к символическому капиталу, функционирующему в политическом поле.

Хабермас: разработка модели дискурса как идеальной коммуникативной ситуации, в которой взаимодействие осуществляется без властного давления и где преодолевается дисбаланс власти у субъектов коммуникации.

Основными теоретико-методологическими установками и особенностями КДА в области интерпретации и анализа дискурса являются следующие:

1) лингвистическиориентированный подход к дискурс-анализу;

2) трактовка дискурса как коммуникативной акции, производимой в форме текста и речи;

3) интерпретация письменного и разговорного дискурса как форм социальной практики;

4) диалектический взгляд на взаимосвязь дискурсов и социальных практик, подчеркивание их взаимной обусловленности;

5) понимание дискурса как вербальной репрезентации отношений идеологического доминирования;

6) акцент на критике и разоблачении дискриминационного и репрессивного содержания господствующих социально-политических дискурсов;

7) особое исследовательское внимание к дискурсам расизма, национализма, сексизма;

8) рассмотрение дискурса элит и медиадискурса как основных источников властной ассиметрии.

Этих установок придерживаются практически все представители КДА.

          В 1994 г. ученые, занимающиеся критическим дискурс-анализом, объединились в международную сеть CRITICS (Centres for Reserch into Texts, Information and Communication in Society – Центры изучения текстов, информации и коммуникации в обществе).

В рамках КДА можно выделить несколько течений, краткий анализ которых мы приводим в настоящем разделе.

Критическая лингвистика(КЛ). КЛ возникла в Великобритании в конце 1970-х гг. (R.Fowler, G.Kress, Hodge [92]). Основной упор КЛ делала на анализе грамматических структур текстов, которые рассматривались как идеологические стратегии. Например, если в документальном фильме про «третий мир» бедняки из стран третьего мира последовательно выступают как объекты активных глаголов и никогда как субъекты этих глаголов, то это указывает на то, что бедняки в этом случае трактуются как пассивные жертвы, а не участники борьбы. Более того, выбранная грамматическая конструкция вносит определенный вклад в воспроизводство отношений доминирования, то есть грамматика данного текста служит идеологии.

КЛ также привлекала внимание исследователей к идеологической силе системного подхода и к идеологической составляющей систем категоризации, которые встроены в словари. Наиболее часто критический лингвистический анализ применялся к дискурсу прессы, к различным типам обучающих текстов и интервью.

В конце 1980 - начале 1990-х гг. ряд ведущих представителей КЛ обратились к исследованиям в области социальной семиотики.

Социальная семиотика.Представители данного направления Гюнтер Кресс, Ван Лиуэн и Лили Чоулиораки обращают основное внимание на мультисемиотические свойства большинства современных текстов. Социальная семиотика также изучает способы анализа визуальных образов (от фотографий в прессе и телевизионных образов до изобразительного искусства эпохи Ренессанса) и отношения между языком и визуальными образами. К примеру, Гюнтер Кресс и Ван Лиуэн исследуют, как системообразующие текстовые категории материализуются в изобразительных структурах. Они также считают, что опыт анализа визуальных образов может привести к переосмыслению теории языка [93].

Суть социально-семиотической теории КДА изложена в работе Г. Кресса «Идеологические структуры в дискурсе» [94].  Дискурсы, считает Кресс, нельзя отождествлять с текстами и их жанрами. Выбор текстового жанра в процессе коммуникации задается определенным дискурсом. Дискурс идеологичен, поскольку выражает позицию и стратегию говорящего. В дискурсе артикулируется значимость, предпочтительность тех или иных ценностей и понятий. Организация содержания в дискурсе определена существующей в обществе идеологической системой координат. Через дискурсы идеологические предпочтения реализуются в жанровых предпочтениях и в синтаксической организации текста. Например, в активных и пассивных формах предложения изменение акцента, обозначенного первой позицией - от агента к цели непосредственно выражает позицию говорящего в отношении того, что для него является в данный момент значимым. Возьмем два предложения: 1) «председатель сообщил мне что…»; 2) «было сообщено председателем, что…». В первом предложении акцентируется значимость источника информации, во втором – акцент делается на значимости самой информации

Наличие синтаксических форм (активных или пассивных) сигнализирует о присутствии определенного идеологического выбора. Сигналы синтаксических форм сообщают не только об идеологическом выборе, но и о системе значений, содержащихся в нем.

Таким образом идеологическое содержание выражается в лингвистических формах двумя способами: во-первых, как признак идеологического отбора, произведенного говорящим или пишущим, то есть как индекс идеологической деятельности; во-вторых, как выражение идеологического содержания, переданного в лингвистической форме в контексте других экстралингвистических форм.

Кресс подчеркивает, что выбор лингвистической формы не всегда оказывается живым творческим процессом для говорящего: «если дискурсы представляют собой организации идеологического материала в дискурсивных формах и если эти дискурсы существуют уже в установленном репертуаре дискурсов, принятом социальной группой, тогда говорящий индивид не станет создавать дискурс, а скорее просто воспроизведет тот, который она или он ранее заучили. Как бы там ни было, поскольку дискурс и текст являются разными категориями и поскольку дискурс должен быть реализован в специфическом жанре, вполне возможно для говорящего использовать уже установленные дискурсивные правила, но придав им относительно новую текстуальную форму» [95].

Поскольку не существует прямой связи между социально организованным дискурсом и лингвистически организованным текстом, текст может быть местом, где сосуществуют противоречивые и несоизмеримые дискурсы. Именно в тексте, а не в дискурсе пользователи языка могут реализовать свой творческий потенциал. В то время как дискурсы относительно фиксированы, тексты до некоторой степени непостоянны и непредсказуемы.

В своей статье Кресс приводит несколько примеров, в которых демонстрируются журналистские приемы построения вербальных текстов и визуальных образов, а также способы их соединения в дискурсах телевизионных репортажей и газетных информационных сообщениях.

      На основе дискурс-анализа конкретных телевизионных репортажей и газетных публикаций, посвященных одной определенной теме, Кресс вскрывает идеологические структуры в их дискурсах. Например, при анализе новостных телесообщений, повествующих о бурной реакции болельщиков на стадионе, протестующих против апартеида во время выступления команды из Южноафриканского Союза Рэгби, показано, что текст репортажей выстраивается таким образом, чтобы представить перед зрителями противников апартеида (антирасистов и антифашистов) в качестве агрессивных агентов беспорядков, то есть в образе врага. В то же время, образ полиции был представлен как образ друга и защитника.

Кресс показывает, что лексическая структура текста, выбор метафор военного столкновения, смысловые акценты телевизионной картинки - все работает на определенную идеологическую заданность дискурса. Ракурсы телекамеры идентифицируют зрителя с полицейскими и репортерами, а не с протестующими против апартеида антирасистами и антифашистами.

Методы выявления идеологической структуры дискурса Кресс рассматривает также на примере проведенного им дискурс-анализа рекламы бюстгальтеров фирмы «Берлей».

 Кресс отмечает, что язык, используемый для описания женщин и аспектов их жизни, отличается от языка, используемого для описания жизни мужчин. Другими словами, существует сексистский дискурс. В рамках сексистского дискурса и через него обоим полам предписываются стереотипные сексуальные роли. Женщины в сексистском дискурсе представлены либо в роли сексуального объекта, либо в роли репродуктивной рабочей силы. Рекламный текст фирмы «Берлей» включает оба стереотипа. Уже в рекламном заголовке – «Говорят, что материнство делает женщину красивой» – дана установка на два стериотипных представления о женщине. В тексте рекламы постоянно идет соединение двух сексистских дискурсов: один эксплуатирует асексуальный образ матери как репродуктивной домашней силы, другой – образ женщины как объекта сексуального желания мужчины. Во всех структурных компонентах рекламного текста утверждается, что асексуальная Мать может содержать в себе сексуальную Женщину.

Семиотический подход к дискурс-анализу демонстрирует Лили Чоулиараки при анализе теледебатов в статье «Медиа Дискурс и публичная сфера» [96].

Методология дискурс-анализа, утверждает Чоулиораки, базируется на конструктивистском подходе к языку как к семиотической практике. Данная практика включает три процесса: 1) конструирование реальности, 2) установка социальных взаимосвязей и идентичностей, 3) конструирование текста. Соответственно можно выделить три функции языка: когнитивная, коммуникативная, текстуальная.

Текстуальная функцияподразумевает, что люди связаны с реальностью и между собой семиотическим образом, через текстуальное знаковое посредничество. Текстовый анализ занимает ключевую позицию в аппарате КДА. Суть его – в установлении связи между смыслообразованием, включающим создание идентичностей, и дискурсивным горизонтом, откуда черпаются смыслы.

Методология КДА, согласно Чоулиораки, трактует лингвистические и визуальные ресурсы текста как взаимосвязанные индикаторы властной борьбы дискурсов за установления режима правды. Если взять для примера теледебаты, то их критический дискурс-анализ включает выявление роли вербальных и визуальных текстов в вытеснении одних дискурсов другими, чьи интерпретации действительности (вербальные и визуальные) претендуют на статус правды.

В своем анализе конкретных теледебатов, посвященных скандальным журнальным статьям, в которых на основе демонстрации фотографий журналисты делали умозаключение о «трещине в браке» датской королевской семьи, Чоулиораки подробно описывает вербальные и визуальные приемы, с помощью которых ведущий теледебатов подводит зрителей к мысли о том, что журналистский дискурс страдает некомпетентностью, а следовательно не может претендовать на достоверность собственных интерпретаций супружеских отношений в королевской семье.

Фокусируя внимание на визуальной семиотике, структурирующей вербальный ряд теледебатов (речь идет о демонстрации телеведущим картинок и текстов из конкретных журналов), Чоулиораки отмечает, что через визуальную семиотику существенно усиливается влияние позиции телеведущего на зрителей. Кроме того, вопросы ведущего выстроены таким образом, чтобы не дать оппоненту вписать обсуждаемую проблему в более широкий социальный контекст и таким образом вовлечь телезрителей в орбиту собственного дискурса. В итоге дискурс ведущего оказывается доминирующим, а его позиция начинает восприниматься аудиторией как единственно правдивая и соответствующая действительности. При этом незаметно в сознание аудитории внедряется контекстуальный смысл дискурса ведущего – супружеские взаимоотношения в королевской семье не должны быть предметом публичных обсуждений в прессе.

Социокультурный дискурс-анализ.Ведущие представители – Норман Фэркло и Рут Водак. Основное внимание концентрируется на взаимосвязи изменений, происходящих в структуре языка и в структуре социокультурных отношений. Главная цель – исследование связи между употреблением языка и социокультурной практикой. Например, Норман Фэркло в ходе дискурс-анализа британских университетских объявлений о приеме на работу демонстрирует связь между текстуальными различиями рассматриваемых обращений и изменениями, происходящими в социокультурной практике. Фэркло обращает внимание на то, что изменения в университетском дискурсе связаны с распространением в общественной жизни потребительской культуры [97]. Фэркло исследует, как дискурсы продвижения и маркетинга содействуют распространению потребительской культуры в университетах, в других социальных институтах и сферах, которые раньше были организованы согласно другим принципам.

Социокультурный дискурс-анализ строится на постулате, который гласит, что дискурс и социокультурная реальность взаимообусловливают друг друга: дискурс формирует общество и культуру, так же как и сам формируется ими; их взаимосвязь диалектична. Это означает, что каждый факт применения языка делает свой небольшой взнос в процесс воспроизводства или трансформации общества и культуры, включая властные отношения. Именно в этом, подчеркивают Фэркло и Водак, и заключается сила дискурса [98].

Фэркло и Водак выделяют три главные области социальной жизни, которые определяются дискурсом: 1) представления о мире (дискурс формирует ментальность), 2) социальные отношения между людьми (дискурс производит социальную идентификацию и социальное позиционирование), 3) личная индивидуальность человека (дискурс наделяет человека отличительными чертами). Данные свойства дискурса демонстрируются на примере дискурс-анализа текста радио-интервью с премьер-министром Великобритании Маргарет Тэтчер, проведенном журналистом Майклом Чарльтоном на канале BBC (Radio 3) 17 декабря 1985 г. [99].

Главная идея КДА, конкретно реализованного через дискурс-анализ данного интервью сводится к гипотезе о том, что тэтчеризм как политическое течение имеет отчасти лингво-дискурсивный характер. Тэтчеризм описывается как идеологический проект, направленный на построение новой гегемонии или нового доминирующего дискурса согласия. Тэтчеризм рассматривается как попытка трансформации политического дискурса путем комбинации элементов традиционного консервативного дискурса (акцент на понятиях закона, порядка, семейных ценностей, сильного правительства и др.) с элементами либерального политического дискурса (акцент на идеях независимости личности, свободы индивидуального предпринимательства и др.).

 В исследовании показано, что в ответах и выступлении Тэтчер консервативный и либеральный дискурсы увязаны с дискурсом повседневной жизни, что придает дискурсу Тэтчер популистский характер. В качестве популистского элемента в дискурсе Тэтчер присутствует обращение «вы» (you), которое распространено в разговорной речи и неявно указывает на то, что премьер-министр - обычный человек. В то же время политическая риторика Тэтчер авторитарна. Используя местоимение «мы», она делает упор на то, что выступает от лица народа. Местоимение «мы» часто выполняет одновременно функцию «вовлечения» (вовлекает аудиторию в представление о достижении британским обществом более высокого уровня жизни) и функцию «исключения», например, когда под «мы» подразумеваются только те граждане, которые поддерживают политику Тэтчер и, следовательно, исключаются все, кто ее не поддерживает.

Посредством дискурса формируется представление о Тэтчер как о сильном политике и одновременно как о лидере, который будучи наделенным политической властью не перестает быть женщиной. Это демонстрируется на примере присутствия в риторике Тэтчер одновременно облигаторных модальных выражений («должен», вынужден» и др.), которые говорят о сильной политической власти, и осторожных, «вероятностных» суждений («я надеюсь», «я смогу ответить на этот вопрос лучше, рассказав, что» и др.), которые могут восприниматься как проявление «женственности».

Чтобы определить, совершает ли определенное дискурсивное событие (выступление, репортаж, статья и др.) идеологическую работу, недостаточно просто проанализировать тексты, считают Фэркло и Водак. Необходимо также рассмотреть, как эти тексты могут быть интерпретированы и восприняты и какой социальный эффект они производят.

Дискурс, отмечают авторы, не создается вне контекста и не может быть понят вне его. Высказывания имеют смысл только тогда, когда мы рассматриваем их в контексте определенной ситуации, если мы понимаем основные условия и правила социальной и языковой игры, если мы соотносим их с определенной культурой и идеологией. И самое главное, если мы знаем, с каким событием в прошлом и с какими предшествующими дискурсами соотносится данный дискурс. «Дискурсы всегда связаны с другими дискурсами, которые были произведены ранее, а также с теми, которые производятся с ними одновременно и впоследствии» [100]. Поэтому контекст дискурсивного события включает не только социокультурные параметры, но и интертекстуальность или интердискурс. К примеру, речь Тэтчер содержит отсылки к тому, что она и ее правительство говорили ранее. Она связана с другими речами и заявлениями, с принятыми ранее законами, с репортажами в СМИ, а также с определенными действиями, предпринятыми правительством.

В речи Тэтчер можно обнаружить намеки, которые предполагают наличие у слушателей определенных знаний и интертекстуального опыта. Например, чтобы понять, о чем говорит премьер-министр, необходимо иметь представление о том, какова была ситуация в Великобритании в 1940-х гг., на которую ссылается Тэтчер в своем выступлении. Необходимо знать, кто такой Рэб Батлер, какое «видение» было у де Голля и т.д. Задача еще более усложняется, когда Тэтчер ссылается на «традиционный консерватизм», имея в виду, что тэтчеризм от него существенно отличается.

В ходе изучения любого дискурса важно учитывать пласты исторических знаний, составляющих его контекст. Так, Водак в этой связи разработала дискурсивно-исторический метод, суть которого – в раскрытии дискурсной истории каждого структурного компонента дискурса. Впервые дискурсивно-исторический метод Водак и ее коллеги по Венской группе (F.Menz, B.Matouscheck и др.) применили при исследовании антисемитизма в Австрии в послевоенное время. Эти материалы сегодня используются учителями школ, которые хотят обсудить в своих классах различные виды антисемитского дискурса. Они используются при организации выставок, посвященных второй Австрийской республике, где широко практиковался антисемитский дискурс. Авторы дискурсивно-исторического метода привлекались в качестве экспертов по антисемитскому дискурсу при анализе одной из колонок в крупнейшем австрийском таблоиде, в котрой отрицался Холокост. С просьбой провести данную экспертизу к ним обратилось еврейское сообщество. Экспертное мнение показало, что статья определенного автора в данной газете не была случайной, а соответствовала обычной ее практике. К сожалению, в суде дело было проиграно из-за финансовой мощи и власти хозяев таблоида.

 В ходе дискурсивно-исторического анализа прослеживается процесс образования стереотипного антисемитского образа врага или портрета противника, выявляются предубеждения, входящие в расистский дискурс. Дискурсивно-историческая методология составлена так, чтобы позволить проводить анализ неявно высказываемых предубеждений, выявлять коды и намеки, которые читатели могут расшифровать и понять только тогда, когда ознакомятся с историческими обстоятельствами, составляющими контекст дискурса.

Для обозначения взаимосвязи социкультурных процессов, с одной стороны, и свойств текста, с другой, Фэркло и Водак вводят понятие «порядок дискурса» («orders of discourse»). В вышеприведенном анализе интервью с Тэтчер данный подход ставит своей целью показать, что изменения в британской политике, в отношениях между политиками и СМИ, а также изменения в британской культуре частично реализуются через изменения в порядке политического дискурса. К примеру, Тэтчер в беседе с журналистом устанавливает такой порядок дискурса, при котором не журналист, а она сама начинает управлять ходом и тематикой разговора.

Социокогнитивный дискурс-анализ.Данное направление КДА представлено прежде всего исследованиями Т.А. ван Дейка. Большинство его работ посвящены теме воспроизводства национальных предубеждений и расизма в дискурсах СМИ, институциональных дискурсах и дискурсах политических элит.

Расизм определяется Ван Дейком как система доминирования и социального неравенства. Доминирование трактуется как злоупотребление властью одной группы над другой, которое проявляется, с одной стороны, в различных формах дискриминации, маргинализации, исключения, становления под сомнение, жесткости по отношению к эмигрантам и меньшинствам, с другой стороны - в предубеждениях и стереотипных верованиях, т.е. в идеологических структурах.

Например, если «белые» как группа обладают большей экономической, политической, социальной или культурной властью в обществе и они злоупотребляют этой властью, ограничивая «не-белых» в правах, держа их подальше от страны, города, дома, компании, магазина, университета, работы, газеты или научного журнала, тогда мы имеем дело с проявлением расизма. Обладать властью значит обладать предпочтительным доступом к контролю за невосполнимыми социальными ресурсами [101] .

Дискурс расизма, по Ван Дейку, это деятельность, которая связывает практику социальной дискриминации с идеологией расизма. В дискурсе расизма действие осуществляется посредством текстов и устных высказываний. Дискурс расизма – это коммуникативно-когнитивные и социально-институциональные каналы, через которые расистские предубеждения артикулируются и воспроизводятся в обществе. Его проводниками являются учебные учреждения, учебная литература, ежедневные общения в семье, в рабочих коллективах.

Главной и наиболее влиятельной формой институциализации практики и дискурса расизма являются СМИ. Выбор заголовков, проблем, источников и цитат серьезно смещен в сторону доминирования «белой» группы. Повседневная жизнь и проблемы меньшинств («небелых») редко освещаются в СМИ. Наоборот, их негативные поступки (преступления, наркотики) преувеличиваются, а вклад в развитие культуры и жизнь общества, кроме спортивных достижений и развлечений, игнорируется или умалчивается. Исследования, отмечает Ван Дейк, показали, что повседневные представления белых людей об иммигрантах и меньшинствах обычно основаны не на личном опыте, а на информации, почерпнутой из СМИ и из бытовых разговоров.

Институциональный расизм осуществляется в школах и университетах (на уроках, в учебных пособиях, в должностных назначениях, в участии в исследовательских проектах и др.). Суть большинства уроков, учебников и рассказанных детских историй сводится к тому, что «мы» (белые европейцы) самые продвинутые, современные, умные и т.д., в отличие от «других», то есть меньшинств в наших странах, таких же как народы Третьего мира [102].

Ведущими практиками дискурса расизма, как и всякого другого дискурса, выступают социальные институты и группы, формирующие общественное мнение. К их числу относятся элиты (политические, информационные, научные и др.).

Элиты, которые контролируют наиболее важные формы общественного дискурса (политики, журналисты, профессора), несут за него ответственность, определяют его вклад в воспроизводство расистских представлений и верований.

Расистские представления и верования в значительной степени приобретены из дискурса, поскольку непосредственным источником расистской дескриминации чаще всего оказываются дискурсивные практики. Всех нас учат быть расистами (или не-расистами) посредством детской литературы, игр, телевизионных передач, учебников, разговоров с друзьями, новых информационных или аналитических статей и т.д. Дискурс дискриминации сам по себе – это практика расизма [103].

Детальный анализ дискурсивных практик расизма предполагает изучение того, как формируются их социокогнитивные основания. К социокогнитивным основаниям дискурса расизма Ван Дейк относит индивидуальные и социальные представления в форме верований, предрассудков и идеологий.

Методы дискриминации в верованиях и предрассудках основаны на поляризации между теми, кто входит в группу («мы»), и теми, кто в нее не входит («другие»). На уровне текста и разговора мы находим знакомую поляризацию между Нами и Ими, где наши хорошие черты подчеркиваются, а плохие замалчиваются. Для «других» же применяется обратная модель: плохие черты акцентируются, а хорошие игнорируются. Мы можем увидеть это в таких мелочах, как местоимения, активных и пассивных предложениях, в метафорах (например «вторжение» для иммиграции). Мы видим это в преобладающем количестве изображений белых людей (хороших, храбрых) в учебниках, в способах обращения или необращения к меньшинствам на страницах учебников и т.д.

Дискурс расизма может быть амбивалентен, что находит отражение в известных оборотах, типа «Я не расист, но…». Эта стандартная формула дискурса расизма включает два противоположных по смыслу когнитивных момента: 1) осознание антирасизма как нормы положительного самоопределения, 2) негативное представление о Другом.

Анализ парламенских дебатов и других политических дискурсов, отмечает Ван Дейк, показывает, что при официальном непризнании расизма в дискурсе элит эмигранты, меньшинства и беженцы часто представляются в качестве угрозы для государства всеобщего благоденствия, западной культуры и, конечно, экономического, политического и социального доминирования  граждан, которые подпадают под понятие «мы».

Сосредоточиваясь на незаконной эмиграции, преступлениях, терроризме, отсталости и общих отрицательных свойствах, приписываемых «другим», политический дискурс элит производит и распространяет социальные предубеждения и идеологии, которые, в свою очередь, приводят к ежедневной дискриминации в сфере труда, жилья, образования, культуры, в отношении к эмигрантам и т.д.

Дискурсивный элитный расизм, подчеркивает Ван Дейк, это не только слова или идеи, но и распространяющаяся влиятельная социальная практика, приводящая к конкретным формам этнического неравенства. Основной способ выступления против такого расизма элит заключается в практиковании последовательных и критических антирасистских дискурсов или альтернативных дискурсов мультикультурного типа. Без такого дискурсивного инакомыслия возможно повторение ужасов этнических и расовых конфликтов, истребительных войн ХХ столетия. В современном мире, в Европе и других странах, считает Ван Дейк, нет никакой альтернативы мультикультурному и многоэтническому обществу без расизма [104].

 В настоящее время исследователи, идентифицирующие себя с КДА, все больше внимания уделяют изучению политического дискурса и властной силы медиадискурса с учетом все возрастающей роли культурно-информационных ресурсов в установлении режима правды. Cвои взгляды на политический дискурс и на методы его исследования представители КДА обобщили в одной из своих коллективных работ, которая называется «Политика как текст и разговор. Аналитические подходы к политическому дискурсу» («Politics as Text and Tolk. Analitic Approaches to Political Discourse»), опубликованной в 2002 г. в серии книг под названием «Дискурсивные подходы к политике, обществу и культуре» (Discourse Approaches to Politics, Society and Culture).

В редакционной статье Пол Чилтон и Кристина Шаффнер поддверждают, что для КДА политическими дискурсами являются прежде всего текстуальные, речевые и медийные репрезентации политических идей, политических деятелей, политических элит и политических институтов. В то же время, авторы отмечают, что общая картина исследовательской ситуации в КДА в плане разработки теоретико-методологического инструментария анализа именно политического дискурса выглядит довольно эклектично. Поэтому вопрос об изучении природы политического дискурса весьма остро стоит на повестке дня современных исследований, проводимых с позиций критического дискурс-анализа [105].

Теория нарративного дискурса

При рассмотрении особенностей нарративного дискурса мы будем опиратья на теоретические исследования трех крупных специалистов в области нарратологии – Ролана Барта, Франклина Анкерсмита и Хейдена Уайта.Все три автора внесли значительный вклад в изучение исторического дискурса, а именно дискурса исторических повествований. Другими словами, в фокусе их внимания были рассказы о прошлом. Под нарративом же они подразумевали прежде всего текст, в которомсодержатся рассказы, предлагающие ту или иную интерпретацию прошлого. «Исторические нарративы, – подчеркивает  Анкерсмит, – это интерпретации прошлого» [106].

Понятые как интерпретации прошлого, нарративы трактуются как способы видения прошлого. Они – не отражения прошлого, а его сконструированные образы или модели. Понятые в таком ключе, нарративные интерпретации приобретают сходство с дизайнерскими разработками. «В этом отношении, – пишет Анкерсмит, – нарративные интерпретации походят на модели, используемые дизайнерами одежды для демонстрации достоинств своих костюмов. Язык используется для показа того, что принадлежит миру, отличного от него самого» [107].

Логика нарратива есть логика номинализма или нейминга. Нарративные интерпретации связаны с конструированием метафор, дающих название значимым исторических событиям. К примеру, в историческом дискурсе метафорическими конструктами выступают такие понятия как «Ренессанс», «общий кризис семнадцатого столетия», «индустриальная революция», «холодная война» и др.

В целях дальнейшего развития теории нарратива Анкерсмит предлагает добавить к двум уже имеющимся словарям изучения прошлого (первый – словарь описания и объяснения, второй – словарь интерпретации), третий  – словарь «репрезентации».

«В отличие от словаря описания и объяснения, словарь репрезентации способен принять во внимание не только детали прошлого, но также и способ, которым эти детали были объединены в границах всей тотальности исторического нарратива» [108]. Фраза «a представляет b» относится к семиотическому плану ментальных операций. Это значит, например, что нарисованный круг может репрезентовать и солнце, и букву «о» и цифру «ноль». Все зависит от рядов контекста дискурса и стереотипных способов символизации.

Нарратив, который применяет историк для описания, объяснения и интерпретации прошлого есть в то же время, по Анкерсмиту, сконструированная по определенным правилам репрезентация прошлого. Эта репрезентация состоит из утверждений, которые в своей совокупность создают то, что Р. Барт назвал «эффектом реальности» [109]. Суть эффекта реальности – в устранении означаемого из нарративного дискурса с целью создания иллюзии тождества реальности с ее интерпретацией.

Согласно Р. Барту, нарратив не является образом реальности, он только создает коды для ее обозначения: «исторический дискурс не следует реальности, а всего лишь обозначает ее, все время твердя это было, хотя такое утверждение всякий раз может быть лишь означаемым – изнанкой всего исторического повествования в

целом» [110].

Процедура означивания в нарративном дискурсе всегда нацелена на «наполнение» реальности смыслом. То, что принято называть объективным фактом, считает Барт, на самом деле представляет наполненный идеологическим смыслом семиотический конструкт. Факт – всего лишь элемент исторического дискурса, а не часть объективной реальности. Еще Ницше писал: «Не бывает фактов как таковых. Чтобы мог появиться факт, всегда нужно сперва ввести какой-то смысл». Отсда – вывод: «исторический дискурс по самой своей структуре…представляет собой прежде всего идеологическую, точнее, воображаемую конструкцию…» [111] .

Структурный анализ нарративного дискурса представлен в известной работе американского исследователя Х. Уайта «Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века».   Согласно Х.Уайту, построение нарративных дискурсов подчинено не законам логики, а поэтическим техникам, прежде всего технике образования тропов или образных риторических фигур. Именно тропы, считает Уайт, выступают основными механизмами смыслопорождения и смыслонаполнения нарративных дискурсов. Применение тропологических фигур выступает главным отличием нарративного дискурса от дискурса научного, построенного по логико-дедуктивному принципу. Историческое творчество, то есть письмо историка, по Уайту, соединяет в себе элементы научного и нарративного типов дискурсов [112].

Согласно Уайту, стиль нарративного дискурса определяется тремя стратегическими установками, благодаря которым осуществляется эффект объяснения реальности. Таковыми являются 1) стратегия построения сюжета, 2) стратегия интерпретации, 3) стратегия объяснения посредством идеологического подтекста [113].

Предложенная Уайтом структурная модель нарративного дискурса, на наш взгляд, может стать основой для стратегического проектирования дискурса PR-коммуникации в плане ее стилистического самоопределения. В этой связи рассмотрим более подробно основные нарративные стратегии, которые выделяет в своей работе Уайт, а затем приведем конкретные примеры того, как данные стратегии могут быть реализованы в PR-сценариях.

По Уайту, все стратегии нарративного дискурса можно разделить на четыре типа. Так, например, выделяются следующие четыре типа стратегии сюжетопостроения: 1) романтическое повествование, 2) сатира, 3) комедия, 4) трагедия.

  Исследователь обозначает четыре стратегии интерпретации: 1) стратегия формизма, 2) стратегия органицизма, 3) стратегия механицизма, 4) стратегия контекстуализма.

Выделяется также четыре идеологические стратегии: 1) анархизм, 2) консерватизм, 3) радикализм, 4) либерализм.

При соединении определенных типов стратегий сюжетопостроения, интерпретации и идеологии, считает Уайт, образуется особый нарративный стиль.

В основе выделенных стратегий сюжетопостроения лежат известные архетипы, характерные для определенного жанра драматургического произведения.

Архетипом романтического повествования выступает формула «Добро побеждает Зло», а также многочисленные ее варианты: «хорошие парни побеждают плохих парней», «силы света побеждают силы тьмы» и т.п. При этом подразумевается, что триумфу Добра над Злом предшествует решающая битва. Данный архетип заимствован из волшебной сказки и в этой связи стратегия романтического повествования всегда содержит обещание Чуда.

Указанный архетип лежит в основе христианской мифологии, где рассказывается о чудесном воскрешении Христа. Он также ассоциируется с легендой о Граале – таинственном сосуде, ради приближения к которому и приобщению к благим действиям которого средневековые рыцари совершали свои героические подвиги.

Архетипическая схема романтического повествования символизирует выход героя за пределы окружающего мира, которым он первоначально порабощен, но затем герой преодолевает его цепи и в финале одерживает победу над собой и над внешним миром. Иначе говоря, романтический герой переживает драму искупления.

Архетип сатиры является точной противоположностью архетипа Романтического повествования. Стратегия сатиры – не драма преодоления и искупления, а драма обреченности, связанная с опасением, что человек скорее пленник этого мира, чем его господин. Данный архетип сводится к признанию, «что в конечном счете человеческое сознание и воля всегда неадекватны задаче преодоления безусловной темной силы смерти – беспощадного врага человека» [114].

Сатира демонстрирует совершенно иной тип надежд, возможностей и истин, которые представлены в других сюжетных драматургических стратегиях. «Она смотрит на эти надежды, возможности и истины Иронически, в атмосфере, порожденной пониманием предельной неадекватности сознания для того, чтобы счастливо жить в мире или полностью его понимать. Сатира предполагает предельную неадекватность видения мира, драматически представленных в жанрах Романа, Комедии и Трагедии. Сатирический способ репрезентации… демонстрирует убеждение, что мир стал стар… Тем самым она подготавливает сознание к отказу от всех утонченных концептуализаций мира и предвосхищает возврат мифического постижения мира и его процессов» [115].

Архетип трагедии    выражается следующей формулой: «Герой умер, но дело его живет».

Архетип комедии – эпизодические победы индивида при невозможности победы конечной. Иначе говоря, все – суета сует.

Четырем типам сюжетопостроения соответствуют четыре стратегии интерпретации и четыре идеологические стратегии. При этом каждой стратегии интерпретации соответствует определенный троп.

В стратегии формизма реализуется способ интерпретации, основанный на методах типологизации и классификации, которому соответствует троп «метафора». Посредством метафоры производится формирование смысловой ячейки, в которую погружаются объекты нарративного описания. Так, например, название исторической эпохи (эпоха «Просвещения», «эпоха Смутного времени» и др.) являются метафорическими смысловыми формулами-ячейками, в контексте которых интерпретируются события, укладывающиеся в условные хронологические рамки данных эпох.

Интерпретация по типу формизма с присущей ей метафорической образностью широко используется в нарративных построениях, описывающих современность, события недавнего прошлого.

Так, в последнее время в российской политической публицистике появились понятия, обозначающие 90-е гг. ХХ в. в истории России посредством следующих метафор: «эпоха Ельцина», «эпоха дикой приватизации», «эпоха большого хапка», «лихие 90-е» и т.п. При этом ссылки на эпоху оказывались не столько способом объяснения негативных явлений, происходящих в тогдашней жизни страны, сколько способом снятия социальной ответственности с российской политической элиты за негативные процессы, происходящие в стране, а также за их современные последствия.

Стратегия механицизма реализуется посредством использования тропа метонимии (замена одного слова другим, смежным с ним по смыслу). Если перевести данную стратегию на язык научной методологии, то ей будет соответствовать метод описания, основанный на аналогии. Например, агрессивную рекламу и ее методы воздействия нередко обозначают понятием «рекламный тоталитаризм», а использование нацистской символики в индустрии моды именуют гламурным фашизмом.

Для стратегии органицизма характерна аргументация, в основе которой лежат ссылки на некие исконно природные корни, на культурную органику или почву. Разнообразные почвеннические теории чаще всего применяют именно данную стратегию. Типичными почвенническими опорными понятиями являются понятия народного духа, народности, народной судьбы, крови, расы. Опорным же тропом для данной стратегии выступает троп синекдохи (замена целого на его частный признак).

Стратегия контекстуализма - это способ интерпретации событий и явлений на основе теоретической реконструкции разнообразных контекстуальных пластов. Контекстуальный метод нередко приводит к пародоксальным выводам, которые связаны с выявлением неявных смыслов, опровергающих то, что лежит на поверхности. Вот почему данная стратегия часто обращается к тропу иронии.

Ирония – это способ трансгрессии, то есть средство выхода за пределы традиционных и сакральных смыслов. Ирония служит снижению пафосности. Ирония, как правило, является атрибутом альтернативной культуры и альтернативной идеологической практики. Ирония не приветствуется разнообразными фундаменталистскими и догматическими учениями и политическими течениями, включая религиозные, поскольку для такого рода течений характерна масимальная сакрализация базовых ценностей.

Иронический дискур нередко оказывается предметом острой критики и объектом правоприменения. Типичный пример – скандал, развернувшийся вокруг экспозиции выставки под названием «Запретное искусство - 2006», организаторам которой было предъявлено обвинение по статье 282 Уголовного кодекса РФ [116].

Из всех видов идеологических нарративных стратегий лояльнее всех к тропу иронии относится стратегия либерализма. И этот момент фиксируется в работе Уайта, когда он проводит анализ книги известного либерального мыслителя Алексиса де Токвиля «Демократия в Америке» (1835 г.).

Опираясь на структурную модель нарративного дискурса Уайта можно не только провести дискурс-анализ повествований и рассказов, представленных в различного рода PR-текстах (факт-лист, бэкграундер, ньюслеттер, выступление и презентация), но также и разработать различные варианты нарративных PR- текстов, используя определенные типы сюжетостроения, интерпретации и идеологических стратегий.   

    


Дата добавления: 2018-02-15; просмотров: 936;