Глава третья. ЭКСПЕРИМЕНТ ЕСТЬ ЭКСПЕРИМЕНТ 22 страница



Другими словами, авторы справились с поставленной задачей.

При их мастерстве это, впрочем, было несложно.

«Первым выстрелом ему (тяжелому танку, чудовищному порождению „обитаемого острова“. –Д. В., Г. П.) раздробило гусеницу, и оно впервые за двадцать с лишним лет покинуло разъезженную колею, выворачивая обломки бетона, вломилось в чащу и начало медленно поворачиваться на месте, с хрустом наваливаясь широким лбом на кустарник, отталкивая от себя содрогающиеся деревья, и когда оно показало необъятную грязную корму с болтающимся на ржавых заклепках листом железа, Зеф аккуратно и точно, так, чтобы, упаси бог, не задеть котла, всадил ему фугасный заряд в двигатель – в мускулы, в сухожилия, в нервные сплетения, – и оно ахнуло железным голосом, выбросило из сочленений клуб раскаленного дыма и остановилось навсегда, но что-то еще жило в его нечистых бронированных недрах, какие-то уцелевшие нервы еще продолжали посылать бессмысленные сигналы, еще включались и тут же выключались аварийные системы, шипели, плевались пеной, и оно еще дрябло трепетало, еле-еле скребя уцелевшей гусеницей, и грозно и бессмысленно, как брюхо раздавленной осы, поднималась и опускалась над издыхающим драконом облезлая решетчатая труба ракетной установки…»

В каком-то смысле братья Стругацкие снова вернулись в будущее, к светлому Миру Полдня, но их герой – Максим Каммерер, космонавт-исследователь, сотрудник группы свободного поиска, попадает на такую планету («обитаемый остров»), где будущее еще только предстоит сделать будущим, тем более светлым. Максим последовательно проходит весь выпавший ему нелегкий путь: робинзон… гвардеец… террорист… каторжник… И далеко не сразу читателю становится ясно, в каком же, собственно, мире несгибаемый Мак находится. В будущем? Но почему оно столь отталкивающе?.. В прошлом? Но не может же прошлое длиться вечно…

Или Мак все же действует в нашем настоящем мире?

Да, в нашем! Конечно, в нашем. Где еще можно так зомбировать человека?

Впадая в щенячий восторг, под действием особого излучения (вот оно – давление извне, давление обдуманной идеологии) любой человек выполнит любые, самые невероятные указания неведомого Центра. И самое страшное: непонятно, на кого в этом мире можно полагаться в борьбе с тем же самым Центром, – ведь сколько ни захватывай власть, все равно среди не-смирившихся героев рано или поздно отыщется умник, решивший использовать излучающие башни по-старому, но с иными, в высшей степени благородными целями: воспитать серые отсталые массы в духе добра и взаимной любви. При этом, конечно, ни у кого не испрашивая на то согласие.

Мир страшен. Мир наполнен враждебными друг другу обществами.

Так, может, просто натравить всех на всех? Пусть дерутся. Истина победит. Может, хоть в этом случае что-то дельное наконец получится?

«А вот что получится, – рассудительно замечает один из героев. – Положим даже, что варвары будут сильней солдат. Побьют они солдат, порушат ихние проклятые вышки, захватят весь Север. Пусть. Нам не жалко. Пусть они там режутся. Но польза-то нам какая? Нам тогда совсем конец: на юге будут варвары, на севере опять же варвары, над нами – все те же варвары. Мы им не нужны, а раз не нужны – под корень нас. Это одно… Теперь положим, что солдаты варваров отобьют. Отобьют они варваров, и покатится вся эта война через нас на юг. Что тогда? Тогда опять же нам крышка: на севере солдаты, на юге солдаты, и над нами солдаты. Ну, а солдат мы знаем… Дайте досказать! Что вы расшумелись, в самом деле? Это же еще не всё… Еще может быть, что солдаты варваров перебьют, а варвары – солдат. Вот тут вроде бы нам самое и жить. Так нет же, опять не получается. Потому что еще упыри есть. Пока солдаты живы, упыри прячутся, пули боятся, солдатам велено упырей стрелять. А уж как солдат не станет, тут нам полная крышка. Съедят нас упыри и костей не оставят…»

Вечный замкнутый круг. «Человек один не может ни черта».

Опять тень Хемингуэя. Но теперь братья Стругацкие не робкие ученики. Они – Мастера. Сравните описание ядерного удара с описанием такого же взрыва в «Пепле Бикини». В «Пепле» нужных слов еще мало, а ненужные не все отсеяны. «Мертвый бело-фиолетовый свет… Ослепительный, более яркий, чем внезапная вспышка молнии… Все, кто находился на палубе „Счастливого Дракона“, одновременно закричали от режущей боли в глазах… Небо и океан на юго-западе полыхали зарницами…»

И все такое прочее.

А вот совсем другой уровень:

«И в этот момент та, другая Сила нанесла ответный удар, Максиму этот удар пришелся по глазам. Он зарычал от боли, изо всех сил зажмурился и упал на Гая, уже зная, что он мертв, но стараясь все-таки закрыть его своим телом. Это было чисто рефлекторное – он ни о чем не успел подумать и ничего не успел ощутить, кроме боли в глазах, – он был еще в падении, когда его мозг отключил себя… Когда окружающий мир снова сделался возможным для человеческого восприятия, сознание включилось снова. Прошло, вероятно, очень мало времени, несколько секунд, но Максим очнулся, весь покрытый обильным потом, с пересохшим горлом, и голова у него звенела, как будто его ударили доской по уху. Всё вокруг изменилось, мир стал багровым, мир был завален листьями и обломанными ветвями, мир был наполнен раскаленным воздухом, с красного неба дождем валились вырванные с корнем кусты, горящие сучья, комья горячей сухой земли. И стояла болезненно-звенящая тишина. Живых и мертвых раскатило по сторонам. Гай, засыпанный листьями, лежал ничком шагах в десяти. Рядом с ним сидел Зеф, одной рукой он по-прежнему держался за голову, а другой прикрывал глаза. Фанк скатился вниз, застрял в промоине и теперь ворочался там, терся лицом о землю. Танк тоже снесло ниже и развернуло. Прислонясь к гусенице спиной, мертвый Крючок по-прежнему весело улыбался…»

Да, в «Гадких лебедях» можно было еще надеяться на детей.

А на кого надеяться обитателям «Обитаемого острова»? Кто им-то поможет?

Под приключенческой оболочкой «Обитаемого острова» Стругацкими был заложен груз осторожной, но недвусмысленной критики брежневского СССР. Более того, эта критика оказалась востребованной в начале XXI века, и прозвучала она весьма остро в подчеркнуто либеральном боевике «Обитаемый остров», который снял режиссер Федор Бондарчук (2009). «Обитаемый остров» был заново прочитан кинематографистом как произведение антидержавническое, антиимперское. Конечно, некоторые акценты были заметно усилены сценаристами (Марина и Сергей Дяченко). Но им было что усиливать.

 

36

 

Самый любимый братьями Стругацкими роман, «Град обреченный», задумывался в те дни, когда советские танки входили в Чехословакию. Множество излучающих телевизионных башен (как в «Обитаемом острове») работали на полную мощность.

Роман писался долго, авторы его никому не показывали.

Но параллельно «Граду обреченному» Стругацкие энергично работали (с января 1969 года) над фантастическим детективом «Отель „У погибшего альпиниста“».

«Сначала возникает фабула, – делился Аркадий Натанович своими размышлениями на одном из семинаров молодых московских фантастов. – Вот давайте попробуем разобраться на примере. Сначала рождается главная идея вещи. Скажем, такая: пришельцы, замаскированные под людей, если это высококультурные, высокоразвитые… твари, – неизбежно попадут здесь, на Земле, в какую-нибудь неприятную ситуацию, ибо они плохо знакомы с нашими сложными социальными законами. Второе. Выбирая линию поведения, замаскированные пришельцы должны будут брать, так сказать, человека „en masse“ – „массового человека“, да? – и поэтому будут представлять собой фигуры чрезвычайно неприглядные, а то и отвратительные. Распутник Олаф там, и Мозес со своей пивной кружкой, и мадам, дура набитая… Вот такая идея… Если взять человечество – массовое человечество – в зеркале этих самых пришельцев, то оно будет выглядеть примерно таким… Дальше. Какую интереснее всего разработать фабулу?.. Фабулу лучше всего разработать в виде детектива. Детектив мы очень любим… Фабула: пришельцы спасаются от гангстеров. Понятно, что занимаются они совсем не тем, чем нужно, что нарушили какие-то правила игры, которые были заданы им в том месте, откуда они прибыли. Попадают в какое-то замкнутое пространство, там происходят какие-то события… По каким-то причинам роботы отключаются… делаются в глазах посторонних трупами… и из этого получается этакая веселая кутерьма… Вот фабула. Затем начинается разработка сюжета… Сюжет – это уже ряд действий, расположение действий в том порядке, в каком они должны появиться в произведении. Объявляется ничего не знающий, ничего не подозревающий человек, и у него на глазах происходят все эти загадочные вещи. Мы знаем, что это за происшествия, но он не знает. Вот так, примерно, мы работаем».

Борис Натанович подтверждает: да обоим братьям давно хотелось написать детектив. Она любили этот вид литературы, причем Аркадий Натанович, свободно владевший английским, был большим знатоком творчества Рекса Стаута, Эрла Гарднера, Дэшила Хеммета, Джона Лe Карре и других зарубежных мастеров, мало в те годы известных массовому советскому читателю. Разговоры на тему «а хорошо бы нам написать с тобой этакий заковыристый, многоходовый, с нетривиальной концовкой» велись, по словам Бориса Натановича, на протяжении многих лет.

«Нам был совершенно ясен фундаментальный, можно сказать – первородный, имманентный порок любого, даже самого наизабойнейшего детектива, – вспоминал Борис Натанович. – Вернее, два таких порока: убогость криминального мотива, во-первых, и неизбежность скучной, разочаровывающе унылой, убивающей всякую достоверность изложения, суконной объяснительной части, во-вторых. Все мыслимые мотивы преступления нетрудно пересчитать по пальцам: деньги, ревность, страх разоблачения, месть, психопатия… А в конце – как бы увлекательны ни были описываемые перипетии расследования, – неизбежно наступающий спад интереса, как только становится ясно: кто, почему и зачем…

В каком-то смысле образцом, – если не для подражания, то во всяком случае для любования и восхищения, – стал для нас детективный роман Фридриха Дюрренматта „Обещание“ (с подзаголовком „Отходная детективному жанру“). Требовалось что-то вроде этого, нечто парадоксальное, с неожиданным и трагическим поворотом в самом конце, когда интерес читателя по всем законам детектива должен падать, – ЕЩЕ ОДНА ОТХОДНАЯ ДЕТЕКТИВНОМУ ЖАНРУ виделась нам, как желанный итог наших беспорядочных обсуждений, яростных дискуссий и поисков по возможности головоломного подхода, приема, сюжетного кульбита. По крайней мере несколько лет – без всякого, впрочем, надрыва, в охотку и даже с наслаждением – ломали мы голову над всеми этими проблемами, а вышли на их решение совершенно для себя неожиданно в результате очередного (умеренной силы) творческого кризиса, случившегося с нами в середине 1968-го почти сразу после окончания работы над „Обитаемым островом“.

Собственно, кризис вызван был не столько творческими, сколько чисто внешними обстоятельствами. Вполне очевидно стало, что никакое сколько-нибудь серьезное произведение опубликовано нами в ближайшее время быть не может. Мы уже начали тогда работать над „Градом обреченным“, но это была работа в стол – важная, увлекательная, желанная, благородная, – но абсолютно бесперспективная в практическом, „низменном“ смысле этого слова – в обозримом будущем она не могла принести нам ни копейки. („Все это очень бла-арод-но, – цитировали мы друг другу дона Сэра, – но совершенно непонятно, как там насчет бабок?“ Мы заставляли себя быть циничными. Наступило время, когда надо было либо продавать себя, либо бросать литературу совсем, либо становиться циниками, то есть учиться писать ХОРОШО, но ради денег)…»

Работали братья легко и с азартом. Им дьявольски увлекательно было вычерчивать планы гостиницы, определять, где кто живет, тщательнейшим образом расписывать «time-table» – таблицу, определяющую, кто где находился в каждый момент времени и что именно поделывал. Они очень заботились о достоверности изложения… Черновик был закончен в два захода, чистовик – в один. 19 апреля 1969 года повесть была готова, а уже в июне с чувством исполненного долга и со спокойной совестью (будущее обеспечено по крайней мере на год вперед) Стругацкие вернулись к работе над «Градом обреченным»…

«Нельзя, впрочем, сказать, что мы были вполне довольны результатом. Мы задумывали наш детектив как некий литературный эксперимент. Читатель, по нашему замыслу, должен был сначала воспринимать происходящее в повести как обыкновенное „убийство в закрытой комнате“, и лишь в конце, когда в традиционном детективе обычно происходит всеобщее разъяснение, сопровождающееся естественным провалом интереса, у нас сюжет должен был совершить внезапный кульбит: прекращается одна история, и начинается совершенно другая – интересная совсем по-своему, с другой смысловой начинкой, с другой проблемой, по сути, даже с другими героями…

Так вот, замысел был хорош, но эксперимент не удался. Мы это почувствовали сразу же, едва поставив последнюю точку, но уже ничего не могли поделать. Не переписывать же всё заново. И, главное, дело было не в том, что авторы плохо постарались или схалтурили. Дело, видимо, было в том, что нельзя нарушать вековые каноны таким образом, как это позволили себе АБС. Эксперимент не удался, потому что он и не мог удаться. Никогда. Ни при каких стараниях-ухищрениях. И нам оставалось только утешаться мыслью, что чтение все равно получилось у нас увлекательное, не хуже (а может быть, и лучше), чем у многих и многих других».

 

37

 

Впрочем, практическая цель, поставленная братьями, была достигнута.

«Отель», пройдя «Неву», «Аврору», даже газету «Строительный рабочий», везде не принятый, отвергнутый, нашел, наконец, пристанище в журнале «Юность»[27], а значит, принес авторам насущно необходимый гонорар. Параллельно (в соавторстве с Алексеем Германом) повесть была переработана в сценарий, что тоже имело свои положительные стороны.

Но вот литературные достоинства повести… Стоит, видимо, согласиться с Борисом Натановичем: эксперимент не удался. Криминальное расследование, мотив тайного вмешательства инопланетян в судьбы Земли, да еще трагический выбор, поставленный перед главным героем в традициях литературы мейнстрима, дали в итоге некий жанровый винегрет. Да и фильм, снятый, что называется, «близко к тексту» и вышедший на экраны в 1979 году, не вызвал восторженных откликов.

Главной в те годы оставалась все же работа над заветной рукописью, позже поданной в «Хромой судьбе», как Синяя папка.

«Впервые идея „Града“, – писал Борис Натанович, – возникла у нас еще в марте 1967 года, когда вовсю шла работа над „Сказкой о Тройке“. Это было в Доме творчества в Голицыне, там мы регулярно по вечерам прогуливались перед сном по поселку, лениво обсуждая дела текущие, а равно и грядущие, и во время одной такой прогулки наткнулись на сюжет, который назвали тогда „Новый Апокалипсис“ (о чем существует соответствующая запись в рабочем дневнике). Очень трудно и даже, пожалуй, невозможно восстановить сейчас тот облик „Града“, который нарисовали мы себе тогда, в те отдаленные времена. Подозреваю, это было нечто весьма непохожее на окончательный мир Эксперимента. Достаточно сказать, что в наших письмах конца 60-х встречается и другое черновое название того же романа – „Мой брат и я“. Видимо, роман этот задумывался изначально в значительной степени как автобиографический…»

И далее: «Ни над каким другим нашим произведением (ни до, ни после) не работали мы так долго и так тщательно. Года три накапливали – по крупицам – эпизоды, биографии героев, отдельные фразы и фразочки; выдумывали Город, странности его и законы его существования, по возможности достоверную космографию этого искусственного мира и его историю – это было воистину сладкое и увлекательное занятие, но всё на свете имеет конец, и в июне 1969-го мы составили первый подробный план и приняли окончательное название – „Град обреченный“ (именно „обречЕнный“, а не „обречённый“, как некоторые норовят произносить). Так называется известная картина Рериха, поразившая нас в свое время своей мрачной красотой и ощущением безнадежности, от нее исходившей…»

Черновик романа был закончен авторами в шесть заходов (общим счетом – около семидесяти полных рабочих дней). Работа шла на протяжении двух с четвертью лет. 27 мая 1972-го они поставили последнюю точку, с облегчением вздохнули и сунули непривычно толстую папку в шкаф. В архив. Надолго.

Навсегда. «Нам было совершенно ясно, что у романа нет никакой перспективы…» Однако в самом начале они еще представляли себе развитие будущих событий достаточно оптимистично. Закончив рукопись, перепечатав ее начисто и разнеся (с самым невинным видом) по редакциям, они надеялись дать тексту тайную жизнь.

«Во всех этих редакциях нам, разумеется, откажут, но предварительно – обязательно прочтут. И не один человек прочтет в каждой из редакций, а, как это обыкновенно бывает, несколько. И снимут копии, как это обыкновенно бывает. И дадут почитать знакомым. И тогда роман начнет существовать. Как это уже бывало не раз – и с „Улиткой“, и со „Сказкой“, и с „Гадкими лебедями“…»

Но к середине 1972 года даже этот скромный план братьев Стругацких выглядел уже нереализуемым и даже небезопасным. Поучительная история замечательного романа-эпопеи Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», рукопись которого из редакции журнала «Знамя» была переправлена прямо в «органы», хорошо известна братьям. «Поэтому, – пишет Борис Натанович, – черновик мы прочли (вслух, у себя дома) только самым близким друзьям, а все прочие интересующиеся еще много лет оставались в уверенности, что „Стругацкие, да, пишут новый роман, давно уже пишут, но все никак не соберутся его закончить…“»

 

38

 

«Град обреченный» – это, в сущности, вечная, многими писателями варьируемая история о том, как под давлением жизненных обстоятельств у самого обыкновенного, можно сказать, ничем не выдающегося человека кардинально меняется мировоззрение. Это еще одна попытка понять, как нам жить в условиях идеологического вакуума, как вырваться из вечного «круга».

В 70-х годах понятие «круга» – первого ли, второго, не важно – отсылало читателя уже не к Данте. «Божественную комедию» знали, но понятие «в круге» теперь напрямую отсылало к Солженицыну, – ассоциации, сперва неясные, потом совершенно определенные, возникали в романе Стругацких чуть ли не с первых страниц.

В самом деле, путь от мусорщика до господина советника – многим ли он отличается от другого варианта: превращения успешного советского дипломата в жалкого советского зека?

«Пока Кэнси все это рассказывал, Андрей успел слазить в кузов, помог там Дональду расставить баки, поднял и закрепил борт грузовика, снова спрыгнул на землю, угостил Дональда сигаретой, и теперь они втроем стояли перед Кэнси и слушали его. Дональд Купер, длинный, сутулый, в выцветшем комбинезоне, длинное лицо со складками возле рта, острый подбородок, поросший редкой седой щетиной; и Ван, широкий, приземистый, почти без шеи, в стареньком, аккуратно заштопанном ватнике, широкое бурое лицо, курносый носик, благожелательная улыбка, темные глаза в щелках припухших век; и Андрея вдруг пронизала острая радость при мысли, что все эти люди из разных стран и даже из разных времен собрались здесь вместе и делают одно, очень нужное дело, каждый на своем посту…»

Где собрались? Из каких «разных стран» и даже времен? Какое «одно, очень нужное дело» они делают? На каком таком «своем посту»?

Авторы не дают ответов. Они только намекают: и убийцы здесь, и ворье, и профессора попадаются, и художники, и профессиональные военные. Даже фермер есть – дядя Юра, написанный с такой любовью, что понимаешь: он, наверное, явился в этот странный Град прямой волей Стругацкого-старшего; на дяде Юре пилотка со звездочкой, гимнастерка с бронзовыми выцветшими пуговичками… А вот и Андрей Воронин… «Специальность у меня специальная. Звездный астроном».


Дата добавления: 2018-02-15; просмотров: 155;