Характеристики различных типов знания в сравнении с научным
| Типы знания | |||
| Научное | Здравый смысл | Мифологическое | Идеологическое |
| Эмпиричность | + | – | – |
| Эмпирическая проверяемость | – | – | – |
| Ненормативность | + | – | – |
| Передаваемость | – | – | – |
| Общность | – | + | + |
| Объяснительный характер | – | – | – |
| Временность | + | – | – |
Эмпирической социологии изначально, органически должны быть присущи все перечисленные качества научного знания. В чем они выражаются? Для того чтобы понять эту специфику, нам представляется целесообразным провести хотя бы беглое сравнение его с другими видами знания по выделенным параметрам.
Эмпиричность. Вообще говоря, это свойство присуще эмпирической социологии “прирожденно”, что следует из самого названия. Когда мы говорим, что научное знание эмпирическое, мы, прежде всего, имеем в виду, что оно основано на наблюдении и опыте. Мы можем использовать наши органы чувств, чтобы наблюдать действительные проявления некоторых феноменов внешнего мира (таких, как сила ветра или электрического тока, превалирующая ориентация общественного мнения по какой-то проблеме, подсчет голосов в Государственной Думе) и зафиксировать эти наблюдения настолько точно, насколько представляется возможным. В значительной степени таким же путем происходит аккумуляция знания здравого смысла, и это объединяет его с научным. В отличие от них, мифологический и идеологический типы знания воспринимаются как заданные, причем чаще всего в готовом, относительно завершенном виде. То есть они вырабатываются кем-то иным, даются нам сразу в знаковой, символической, относительно систематизированной форме и передаются достаточно крупными блоками.
Вообще соотношение теоретического и эмпирического знания в науке носит довольно сложный и неоднозначный характер. Подлинно научное знание изначально формировалось как обобщение практического опыта, накапливаемого многими поколениями, то есть методом индукции – от частного к общему. Рубежным событием в становлении современной науки стало издание “Энциклопедии” – одной из наиболее значительных книг в истории, издававшейся с 1751 по 1772 год Дени Дидро и Жаком Д’Аламбером. В этом знаменитом труде была, помимо всего прочего, предпринята попытка представить в организованном и систематизированном виде накопленные к тому времени знания обо всех ремеслах, чтобы дать людям возможность получать “специальные знания”, не нанимаясь в ученики и подмастерья, как это велось испокон веков. Не случайно статьи в “Энциклопедии”, посвященные конкретным ремеслам, например, прядению или ткачеству, были написаны отнюдь не самими ремесленниками. Их авторами стали “специалисты в области информации” – аналитики, математики, логики, в том числе, например, Вольтер и Руссо. Основная идея “Энциклопедии” состояла в том, что успешные результаты материальной деятельности – от разработки орудий труда и технологий до производства готовых изделий – достигаются через систематизированный анализ и целенаправленное применение уже имеющихся знаний. Кроме того, “Энциклопедия” показывала, что общие принципы, приносящие положительные результаты в одном ремесле, дадут их и в любом другом, а это было равнозначно разрушению традиционных представлений об ученом и ремесленнике. Процесс производства артефактов переставал быть искусством, все более превращаясь в науку.
В дальнейшем, утвердившись в качестве самостоятельной, относительно автономной сферы общественной жизнедеятельности, наука стала все чаще диктовать применение метода дедукции, при котором направление эмпирического поиска шло от общей теории к выявлению частных фактов, которым надлежало подтвердить теоретические положения или опровергнуть их[13][13]. Именно по этой причине мы считаем чрезвычайно важным разделом программы любого эмпирического социального исследования его методологическую часть – изложение основных положений социологической теории применительно к конкретно изучаемой сфере общественной жизнедеятельности, о чем пойдет речь в следующей главе.
Эмпирическая проверяемость. Под сущностью эмпирической проверки (верификации) мы понимаем следующее: принятие или непринятие нами какого-либо утверждения должно вначале испытать воздействие наблюдения и практической проверки. Таким образом, предлагаемые объяснения (т.е. признание требований, чтобы какое-то явление вызывалось к жизни другим явлением) должны быть проверены систематическим и логическим образом; без этого просто нельзя принять, что такие объяснения истинны. Этим научное знание отличается, например, от знания здравого смысла. Знание здравого смысла, будучи знанием, происходящим из случайных (несистематических) наблюдений, может иметь определенную ценность, но все же его нельзя конституировать как научное до тех пор, пока оно не будет эмпирически выверено систематическим и пристрастным образом. Американский исследователь Алан Исаак отмечает, что знание здравого смысла достаточно часто принимается “без проверки и вопросов, как предмет веры”[14][14], что означает восприятие фактов без должного объяснения. Поэтому знание здравого смысла с неизбежностью ограниченно и поверхностно. Кроме того, не всякое знание, полученное с помощью здравого смысла, бывает доступно эмпирической проверке. Так, здравый смысл (основанный, казалось бы, на прямых и непосредственных наблюдениях) подсказывает нам, что Солнце вращается вокруг Земли, но присущие этому здравому смыслу инструменты и методы познания вряд ли позволят нам эмпирически перепроверить эту информацию.
Иногда испытующий взгляд, сопоставляющий знание здравого смысла с данными научного знания, может дать довольно неожиданные результаты. Например, в исследовании американского социолога Теда Роберта Гарра, изучавшего причины и механизмы гражданского противостояния в различных обществах, указывается, что, исходя из здравого смысла, можно было бы ожидать, что случаи гражданского насилия должны с определенной степенью вероятности возникать всякий раз, когда ухудшаются экономические условия жизни населения. Однако накопленные самим Гарром сведения показывают, что гражданские конфликты и политическое насилие нередко возникают при сравнительно благоприятных социально-экономических условиях и, как правило, в тех случаях, когда не совпадают экспектации (ожидания) и реальные возможности достижения ожидаемого, другими словами, когда люди испытывают относительные депривации[15][15] (а не сами лишения как таковые, т.е. абсолютные). Следовательно, заключает он, в противоположность здравому смыслу, условия могут быть, казалось бы, совсем плохими, однако общество остается в состоянии относительного спокойствия и миролюбия, если скудость жизненных условий оказывается как раз такой, какой ее ожидают большинство членов этого общества[16][16].
Вся наука как совокупность систематических знаний содержит бесконечное число примеров того, как множество исследователей подвергали свои идеи и толкования неоднократной эмпирической проверке. Они наблюдали различные феномены, которые старались понять, регистрировали отдельные случаи их проявлений и искали в своих наблюдениях те паттерны (типологические образцы), которые соответствовали их ожиданиям. Другими словами, накапливалась и представлялась масса эмпирических доказательств, и это давало другим исследователям исходную эмпирическую базу для приобретения знания о некоем физическом, биологическом или социальном явлении.
Почему не могут быть эмпирически проверяемыми факты, утверждения и положения, составляющие содержание мифологического и идеологического знаний? Тому есть две основных причины. Во-первых, содержание их, а также заданные в них логические связи часто недоступны не то чтобы прямому, но нередко и косвенному наблюдению. Скажем, вряд ли нам удастся подвергнуть эмпирической проверке утверждение о том, что Бог создал Вселенную за шесть дней, а на седьмой отдыхал (как, впрочем, равным образом и опровержение этого утверждения). Во-вторых, сама мотивация к эмпирической проверке со стороны субъекта познания должна быть достаточно тесно связана с сомнением. Мифологическое же знание (и, в значительной степени, идеологическое), напротив, опирается на нормативный контроль со стороны различных социальных институтов, а этот контроль сплошь и рядом налагает прямой запрет на всякого рода сомнения в истинности этого знания, особенно когда оно канонизировано.
Человек, обладающий научным складом ума, рассматривая те или иные факты, никогда не будет опираться на одну лишь веру в них, равно как и не будет испытывать к ним априорного недоверия – он изначально настроен на то, чтобы их проверять. Он задает себе вопросы, относительно предмета какой-то идеи, а затем формулирует гипотезу. Допустим, он размышляет о причине вымирания динозавров и склоняется к мысли, что они, вероятно, могли бы исчезнуть с лица Земли при столкновении ее с огромным астероидом. Тогда он устанавливает, какие экспериментальные факты ему необходимо получить для подтверждения своей гипотезы. В данном случае он будет искать доказательства такого столкновения – например, наличие обломков астероида в тех слоях осадочных горных пород, которые относятся к предполагаемой геологической эпохе. Если результаты наблюдений совпадут с предсказанием, теория находится на правильном пути. В противном случае она нуждается в корректировке.
Вообще говоря, доказать абсолютную истинность какой-то конкретной гипотезы часто бывает невозможно. В результате эмпирической проверки она может быть всего лишь принята или отвергнута. Пока наблюдения не противоречат гипотезе, она остается в силе. Каждый раз, когда наблюдаемые факты подтверждают гипотезу, она становится все более пригодной для объяснения, почему что-то происходит так, а не иначе – но не более того.
Ненормативность. Эмпирическое исследование, используемое для приобретения научного знания, как правило, обращено на выяснение того, что и почему происходит или могло бы произойти в будущем. Оно не ставит своей целью оценить, каково оно – хорошее или плохое или каким оно должно быть, если бы даже эта оценка могла оказаться полезной, практически применимой в такого рода определениях. Один из классиков социологической науки Эмиль Дюркгейм на этот счет заметил, что “наука, как и искусство и промышленность, находятся вне нравственности”[17][17]. Для выражения этого отличия социологи пользуются словами “нормативный” (т.е. подчиненный действию каких-то установленных норм и ценностей, контролируемый, регулируемый с их помощью) и “ненормативный”. Нормативное знание всегда оценивает, каково подвергаемое изучению явление с точки зрения оценочных категорий, и несет в себе отчетливый оттенок долженствования[18][18]. Научное же знание, будучи изначально эмпирическим, не может быть нормативным. Оно, прежде всего, констатирует наличие или отсутствие того или иного факта или феномена и/или устанавливает наличие или отсутствие связей между различными явлениями и фактами.
Это не означает, конечно, что эмпирическое исследование проводится в бесценностном вакууме. Ценности, разделяемые исследователем, и его личные заботы определяют, прежде всего, предмет его исследовательских интересов (между прочим, и сами ценности довольно часто становятся объектом научного изучения). Например, исследователь может чувствовать, какую серьезную проблему представляет собой преступность; при этом, как ему кажется (на основании разделяемых им ценностных установок), что усиление жестокости наказания могло бы сократить преступность. Это его право. Однако проверка предположения, что ужесточение наказаний снизит показатели преступности, должна быть проведена таким образом, чтобы разделяемые исследователем ценности при этом не оказали влияния на результаты исследования и их трактовку. Ответственность исследователя заключается в том, чтобы провести проверку гипотезы без предубеждений. Ответственность же других ученых состоит в том, чтобы оценить, подтверждаются ли выводы, сделанные исследователем, насколько они убедительны, базируются ли они на валидной[19][19] информации. Научные принципы и методы исследования помогают уяснить как исследователю, так и тому, кто оценивает, насколько выводы исследователя соответствуют поставленной перед ним задаче.
Знание здравого смысла обычно, в общем случае, также не является нормативным, поскольку опирается, прежде всего, на сугубо прагматические оценки окружающей реальности. Что же касается мифологического и идеологического знаний, то они, конечно же, нормативны по самй своей природе. Эту природу достаточно отчетливо выражают как предписания того, что должно быть, и чего не должно, что можно, и чего нельзя, которые содержатся в любом вероучении, а также морализирующий характер мифов, как это выразил А.С. Пушкин: “Сказка – ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок”. Идеология также довольно определенно указывает своим сторонникам, что такое хорошо и что такое плохо – уже в силу того, что она изначально призвана не только отражать, но и защищать интересы той или иной социальной группы – будь то класс, этническая, религиозная или профессиональная общность. Достаточно четко, к примеру, сформулировал суть нормативности идеологического подхода В.И. Ленин, для которого не было нужды в изучении социальных функций так называемой общечеловеческой нравственности: “Мы говорим, что наша нравственность подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата. Наша нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата”[20][20]. Понятно, что ни о какой беспристрастности, ненормативности в изучении такого сложного и неоднозначного явления как нравственность здесь не могло быть и речи.
Передаваемость. Даже если исследователи будут стараться свести к минимуму воздействие своих личных предубеждений, осуществляя наблюдения и накапливая информацию, достичь объективности в целом часто бывает нелегко. Поэтому роль четвертой характеристики научного знания в том и состоит, чтобы вытеснить или устранить личностные предубеждения, которые могут проникать в исследовательскую деятельность. Когда мы говорим, что научное знание передаваемо, то имеем в виду не только и не столько то, что его содержание может быть сформулировано, разъяснено и понято другими. Это, прежде всего, означает, что открыт сам метод, техника процесса познания, так что они могут быть проанализированы и воспроизведены. Оно передаваемо, потому что наука, по утверждению американского исследователя Алана Исаака, – это “социальная активность, охватывающая многих или хотя бы нескольких ученых, анализирующих и подвергающих друг друга проверке и критике с целью продуцирования более достоверного знания”[21][21]. Разумеется, это в полной мере относится к эмпирической социологии.
Для того чтобы знание было передаваемым, исследователь в своих научных сообщениях и отчетах должен достаточно точно определить, какие именно данные собраны и каким образом они анализировались. Ясное описание процедуры исследования позволяет другим ученым, (может быть, иным способом, независимым от первого) оценить его достоинства. Оно позволяет также другим исследователям собрать аналогичную информацию об иных схожих явлениях и самим проверить утверждения оригинала. Если результаты оригинала не воспроизводятся при использовании таких же процедур другими учеными, они могут быть признаны неправильными. Хотя это, конечно, не означает, что научное знание накапливается, главным образом, путем точного повторения какого-то одного исследования многими исследователями. Напротив, часто процедуры исследования – иногда даже преднамеренно – изменяются, чтобы посмотреть, получатся ли подобные результаты при других условиях.
Таким образом, упущения, сделанные при проведении исследований одними исследователями, часто заставляют других усомниться и составлять проекты собственных проверок. Это было бы невозможным, если бы исследователи не публиковали ясного и четкого описания своих исследовательских проектов и методов. Это описание методов и результатов позволяет лучше оценить выводы и дает возможность другим провести последующие исследования, скорректировав проект и способы измерения. Результаты этих новых исследований могут затем быть сравнены с предшествующими результатами, и так накапливается все более целостное представление о социальном явлении. Таким путем сведения о частном аспекте социальной или политической жизни могут накапливаться и, надо надеяться, становиться все более информативными.
Вряд ли знание здравого смысла является в такой же степени передаваемым, как научное знание. Конечно, существует некий общий для данного сообщества людей социальный опыт познания окружающего мира и обращения с ним – опыт, усваиваемый каждым человеком в ходе социализации и помогающий приобрести элементарные сведения об этом мире и навыки повседневной жизнедеятельности, составляющие основу знания здравого смысла. Однако, в конечном счете, это знание приобретается каждым человеком в одиночку, и, скажем, обращенная к кузнецу-практику просьба объяснить, почему он нагревает металл перед ковкой именно до такой температуры (цвета) и почему это надо делать именно так, как делает он, а не иначе, может вызвать лишь недоуменное пожатие плечами: для него это очевидно. То же самое относится к мифологическому знанию. Ни один священнослужитель, ни один жрец или шаман не сумеет внятно и убедительно пояснить, каковы механизмы действия его молитв или заклинаний. Он может рассказать вам, какой должна быть последовательность действий, какие слова в какой момент необходимо произнести, но почему именно эти действия и эти слова, а не другие, необходимы в данный момент, а не в другой – это выше его разумения. Стало быть, по-настоящему научить вас этому (то есть в подлинном смысле передать свои знания) он не в состоянии. Но мы ведь говорим, что именно от научить и берет свое начало наука, т.е. процесс научения. Мы не отрицаем существования, а тем более – социальной значимости знания, основанного на вере. Однако ни один из его обладателей (даже из числа тех, кто умеет эффективно пользоваться таким знанием для каких-то практических нужд) не в состоянии толково объяснить всем окружающим, почему это происходит именно так, а не иначе, и при каких условиях события могли бы двигаться в ином направлении. Словом, как справедливо отмечал один из самых известных и загадочных в истории прорицателей Мишель Нострадамус, “познание как результат интеллектуального творчества не может видеть оккультное...”[22][22]. Поэтому научное знание, в отличие, скажем, от имплицитного знания здравого смысла, выступает полной противоположностью ему: оно заведомо эксплицитно, то есть явно сформулировано с помощью вербального выражения[23][23].
Общность. Еще одной важной характеристикой научного знания является то, что оно носит обобщающий характер. Тот тип знания, который дает описание, объяснение и предсказание многих явлений корректнее, нежели немногих, частных явлений, обладает для науки большей ценностью. Например, знание о том, что зрелые жители любого населенного пункта и вообще люди старшего возраста с большей вероятностью, чем их более молодые сограждане, приходят в день выборов на избирательный участок, имеет более обобщенный характер, нежели знание того конкретного факта, что пенсионер Петров голосовал в день выборов, а студент Козлов не принимал участия в голосовании. Общее знание предпочтительнее в том смысле, что оно учитывает более широкую сферу распространенности явления, нежели частное знание, и, в конечном счете, помогает нам лучше, основательнее понять мир, в котором мы живем. Утверждения, в которых формулируются общие знания, называются эмпирическими обобщениями, они суммируют соотношения между отдельными фактами. Например, утверждение о том, что электоральная активность населения повышается пропорционально возрасту, связывает информацию о возрасте избирателей и информацию об их активности и обобщает эту информацию. Понятие “общность” применительно к научному знанию имеет еще один смысл: оно является общим для множества людей науки, разделяется ими, пополняется новой информацией и сообщается о результатах этих находок другим ученым, расширяя тем самым общий для них всех научный тезаурус.
Знание здравого смысла, в отличие от научного, заведомо не является обобщающим; оно всегда индивидуально, ограничено – и в пространстве, и во времени – личным (индивидуальным) жизненным опытом его обладателя. Знания и опыт, накопленные предками, также входят в состав знания здравого смысла, но, главным образом, в той мере, в какой они пригодны для сегодняшнего практического использования. Другими словами, оно имеет отношение к тому миру, который находится в пределах непосредственной досягаемости его обладателя. Напротив, мифологическое знание (равно как и идеологическое) почти всегда претендует на максимальное обобщение. Даже в тех сказках[24][24], где в качестве персонажей действуют животные, за каждым из этих животных стоит более или менее обобщенный типаж человеческой личности. Не менее обобщающий характер носит и идеологическое знание.
Объяснительный характер. Научное знание, как правило, стремится к выявлению и изложению причин возникновения того или иного явления в окружающем мире; оно стремится к поиску ответа на вопрос почему (зачем), по каким основаниям имеет место то или иное явление, что вызывает его к жизни, каковы механизмы протекания процессов. Как мы видели, для научного знания требуется точное описание характерных черт или особенностей изучаемого явления, основанное на внимательном наблюдении и тщательном измерении. Познание фактов, конечно, важно, но большинство исследователей не испытывают удовлетворения от одного только описания фактической ситуации. Они обычно проявляют интерес к выявлению причин, объясняющих или толкующих то, что происходит в этом мире, т.е. стремятся к достижению каузального знания (от лат. causa – причина). Например, социологическая теория относительных деприваций, предложенная Т. Гарром в упомянутой выше работе “Почему люди бунтуют”, дает объяснение, вследствие каких причин возникает в обществе политическое насилие и почему определенная комбинация экспектаций и ценностных достижений, как правило, ассоциируется с политическим насилием. Это нечто большее, нежели простое скрупулезное описание того, где, как и при каких обстоятельствах произошло то или иное конкретное насилие. Другие социологи или политологи могут попытаться объяснить, почему законодательные органы в некоторых государствах избирают именно такую политику, а не иную, почему некоторые люди избегают военной службы, почему некоторые регионы, области или города процветают, в то время как другие приходят в упадок.
Разумеется, основой для наблюдения типичных образцов и регулярности (повторяемости) явлений и для объяснения их необходимо точное описание. Необходимо составить настолько точно, насколько это возможно, картину того, что есть, прежде чем можно будет приступать к определению того, почему это так. История переполнена примерами ошибочных объяснений, бравших свое начало из неадекватных наблюдений. Такие объяснения приходилось, в конечном счете, отвергать, и их место занимали новые, более убедительные и обобщающие.
Объясняющее знание важно, поскольку оно является основой прогноза, предсказания, применения объяснения к событиям в будущем. Поэтому не случайно многие полагают конечной проверкой объяснения степень его применимости для предсказания. Предсказание – само по себе чрезвычайно ценный тип знания, поскольку оно может оказаться полезным для того, чтобы избежать нежелательных и дорого обходящихся событий и достичь желательных результатов.
Именно благодаря своей ограниченности и осторожности, наука способна прогнозировать будущее в той или иной области. Парадокс заключается в том, что вероятность наступления прогнозируемого события, явления бывает сплошь и рядом отнюдь не стопроцентной. Так, если социолог, проведя соответствующие исследования, предсказывает определенную вероятность того, что 72% малоимущих избирателей пенсионного или предпенсионного возраста, проживающих в сельской местности, будут голосовать на ближайших выборах за коммунистов, то прогноз, скорее всего, сбудется. Оставшиеся 28% социолог может отнести на счет всевозможных отклонений по случайным причинам. Может, например, случиться так, что какая-то часть малоимущего пожилого электората коммунистов, насмотревшись на злоупотребления местной администрации, состоящей из коммунистов, разочаруется в них и проголосует за “Яблоко” или СПС. Правда, сколько их окажется точно, сказать заранее не смогут ни статистика, ни социология, ни местные органы власти.
Объяснение – это важнейшая цель любой теории, претендующей на научность. Эмпирические обобщения, связывающие явления между собой, служат основой для развития объяснения. Теории идут следом за эмпирическими обобщениями, при этом они более могущественны в своих объяснениях и в то же время более абстрактны. Как констатирует тот же Алан Исаак, “теория может объяснять эмпирические обобщения, потому что она носит более общий, более содержательный характер, чем они”. Теории имеют также две другие функции: “организовывать, систематизировать и координировать существующее знание в отрасли” и “предсказывать эмпирическое обобщение, предсказывать, что выдерживается (подтверждается) частное отношение”[25][25]. Чем больше эмпирических обобщений систематизирует и организует теория, чем больше из их числа она в состоянии предположить, подтвердить или предсказать, тем она сильнее.
Таким образом, любая теория или концепция ставит своей целью построение более или менее сложной объяснительной модели явления или процесса, интересующего исследователя. И, как любая модель, она не может не иметь ограничений (связанных, в частности, с “потолком” достигнутых нами на данный момент знаний или же с тем, что объяснение может относиться лишь к частному случаю, какой-то отдельной стороне объекта познания). Когда один и тот же объект описывают две в значительной степени не совпадающие друг с другом теории (несовпадение может иметь разные причины, различные предпосылки и механизмы, но в данном случае это неважно), они могут отчасти совпадать (или хотя бы не противоречить друг другу), отчасти расходиться. Чем менее противоречивы объяснения различных теорий, тем больше у нас уверенности, что наше знание приближается к истине. Там же, где они противоречат друг другу, возникает своеобразная “зона неопределенности”. Она может быть сужена, сведена к минимуму лишь опытным, эмпирическим путем – с помощью многократной эмпирической проверки и перепроверки силами различных исследователей.
Задачей знания здравого смысла тоже является сбор и обобщение фактов об окружающем мире. Однако, в отличие от научного знания, самое большее, чего оно в состоянии достичь, – это установление простых и достаточно очевидных закономерностей типа “если..., то...”. Выражаясь языком методологии научных исследований, знание здравого смысла не идет дальше формулировки коррелятивных, в лучшем случае направленных гипотез, в то время как задачей научного знания становится формулировка и проверка каузальных гипотез. Скажем, люди издавна пытались найти признаки, указывающие на то, какой будет погода в ближайшие дни; такого рода предсказания становились неотъемлемой частью сельскохозяйственного труда. Наблюдательность представителей различных поколений запечатлелась во множестве так называемых народных примет, таких, к примеру:
· Дым вертикально поднимается вверх – признак сухой погоды.
· Если ночью тихо, а днем задувает ветер, который к вечеру стихает, – будет вёдро.
· Если с вечера туман, который расходится к восходу солнца, – будет сухая погода.
· Тонкая паутина прямо вытягивается по воздуху – это знак теплой погоды.
· Стрижи и ласточки летают низко – к дождю и т.п.
Однако и здесь дальше простой констатации указанной связи здравый смысл не идет. Научное же знание тем и характеризуется, что оно будет от самых своих истоков искать цепочку причинно-следственных связей, по которым, скажем, в преддверии дождливой погоды ласточки летают низко: с приближением выпадения осадков воздух увлажняется и тяжелеет, поэтому мелкие насекомые скапливаются в слоях, расположенных ближе к земной поверхности, и птицам, которые питаются этими насекомыми, приходится переходить на бреющий полет и т.д.
Временность. Наконец, научное знание носит временный характер. Сколь бы тщательно и продуманно ни строилось научное исследование, можно быть уверенным, что в будущем другие исследования смогут продемонстрировать недостаточность, неполноту нашего понимания явлений. Новые наблюдения, новая, нам еще не известная, аппаратура, более тонкая техника, позволяющая провести более точные измерения, усовершенствования, вносимые в исследовательские проекты, проверки альтернативных объяснений, новые подходы к объяснению уже известных накопленных фактов – все это рано или поздно выявит ограниченность или эмпирическую недостаточность сегодняшнего научного знания, добытого нами и нашими предшественниками. Поэтому исследователю необходимо всегда оставаться открытым и готовым к изменению и совершенствованию понимания природных, психических и социальных явлений. Пересмотр устаревших теорий – одна из главных задач любой науки. Если сложить все знания, от которых когда-либо приходилось отказываться ученым, или истинность которых рано или поздно оказалась поставленной под сомнение, то объем таких сведений, пожалуй, сравнится с объемом тех знаний, которые признаются сегодня истинными, (если не превзойдет их).
Утверждение о временности научного знания ни в коей мере не означает, что сведения, накопленные, чтобы рано или поздно устареть, могут быть спокойно проигнорированы. Это в то же время не означает и того, что наше нынешнее знание значимо на века. Часто, когда люди размышляют о науке, они думают о научных “законах”. Научный закон – это обобщение того, что было испытано и подтверждено множеством эмпирических проверок. Любой закон, как правило, имеет отношение к обобщениям, которые были подтверждены целым рядом многочисленных повторных проверок. Временная природа научного знания подготавливает нас к возможности того, что будущие наблюдения могут прийти в противоречие с законами, принятыми сегодня.
Знание здравого смысла также заведомо ограничено во времени. Это обусловлено уже хотя бы тем, что оно, будучи индивидуальным по своему характеру, претерпевает изменения в содержании вместе с изменением реального жизненного опыта его обладателя, приобретения им все более новой информации (а она поступает из окружающей среды непрерывно). Наконец, это знание в значительной мере исчезает с уходом из жизни его владельца. Хотя немалая его часть все же передается окружающим и усваивается последующими поколениями.
Что касается мифологического знания, то оно в большей мере, нежели другие виды знания, претендует на незыблемость, неизменность и вечность. Его установления вообще ставят своей целью не просто упорядочение, а увековечение системы наших представлений о мире. Идеологическое знание в этом смысле также гораздо менее гибко и подвижно в сравнении с научным.
Разумеется, предложенная схема структуры наших познаний, как и всякая схема, весьма условна. В действительности мы постигаем окружающий мир всеми доступными нам средствами. В сознании индивидуальных носителей его, равно как и в коллективном сознании целых общностей (само слово со-знание – это производное от совместного знания, так же как, например, со-ратник обозначает товарища по совместному ратному труду), совокупность накапливаемой информации существует, в конечном счете, в сложном, далеко не всегда расчлененном единстве. Не говоря уже о том, что в продвинутых обществах вместе с развитием массовой грамотности и разветвленной системы образования знание здравого смысла во все большей мере пополняется за счет элементов научного знания.
Мы не случайно подчеркиваем тот факт, что предложенная аналитическая схема типологии различных видов знаний носит весьма условный характер. В реальности вряд ли кто из нас смог бы сразу, четко и с полной определенностью отделить в общем объеме своего тезауруса идеологические знания от научных или от мифологических. Кстати, говоря о научном знании и способности к его усвоению и продуцированию как основе интеллекта, мы отнюдь не имеем в виду, что его обладателями могут считаться одни лишь научные работники, исследователи (профессиональные или самодеятельные). Интеллектуалами сегодня именуют и беллетристов, и художников, и артистов, и даже теологов. Однако, как нам представляется, это справедливо лишь в той мере, в какой для их повседневной, главным образом профессиональной, деятельности и творчества присущи черты, характерные для усвоения и продуцирования прежде всего научного знания, особенности процесса его накопления и систематизации. Кроме того, всех их объединяет использование логики в установлении различных связей, влияний и зависимостей.
К примеру, любая идеологическая доктрина в своей содержательной части (особенно в новой и новейшей истории) “произрастает”, формируется, развивается изначально именно из научного знания. Накапливаются факты, они систематизируются, обобщаются, трактуются... Выдвигаются гипотезы, объяснения. Другими словами, внешне все это происходит вполне “научно”. Другое дело, что накопление фактов носит чаще всего довольно предубежденный и нередко целенаправленно предубежденный характер: эти факты отбираются и подгоняются под заранее выдвинутые или имплицитно подразумеваемые объяснения и гипотезы; и если какие-то эмпирические наблюдения и факты не подтверждают исходных концепций, то тем хуже для фактов – они просто не принимаются во внимание, их как бы не существует, они отбрасываются, игнорируются – сознательно или бессознательно.
Поэтому нельзя не признать, что идеологии (а в новейшие времена – и некоторые религиозные течения, совокупность толкований которых также становятся идеологиями) изначально являются, как правило, продуктами чьей-то интеллектуальной деятельности, т.е. берут свое начало в определенной степени из научного знания, во всяком случае, стараются избежать явного противоречия и противостояния с ним. В конечном счете, любые теоретические концепции, обосновывающие фундамент (содержание, комплекс сведений и логическую структуру) любой религии или идеологии, являются продуктом чьей-то интеллектуальной деятельности, опираясь на накопленные (и зафиксированные на материальных носителях) знания предшествующих поколений, определенным образом систематизируя их.
Тем не менее, отмеченная нами выше специфика идеологии существует объективно, на что обращали свое внимание даже люди, не связанные вроде бы напрямую с наукой, а обслуживавшие в своей профессиональной деятельности главным образом нужды политики. Так, бывший шеф советской внешней разведки Л. Шебаршин, вспоминая годы своего профессионального образования, пишет, что
...марксизм-ленинизм в тогдашней трактовке был предельно далек от науки. Его клишированные формулы и понятия имели характер ритуальных заклинаний, что-то вроде ежедневного и ежечасного подтверждения лояльности. Каждое учебное пособие даже в нашем весьма специальном учебном заведении начиналось с благочестивого тезиса о классовом характере разведки. (Время, когда классовый характер приписывался физике, биологии, математике, уходило медленно. У нас медленнее, чем у других)[26][26].
Здесь необходимо помнить следующее. Наука, по самой своей сути призвана отражать объективную истину, не зависящую от тех или иных пристрастий, “полезности” или “вредности”. Идеология же выполняет принципиально иную функцию в социальном мире: выражение социального интереса определенных общественных сил и определенного социального идеала. Конечно, два этих типа знания определенным образом связаны между собою. Однако смешивать (а тем более отождествлять) их не следует, ибо, как справедливо отмечает В.А. Ядов: Идеология, опирающаяся на объективное научное знание, заслуживает положения научной. В противном случае она иллюзорна. Но наука, опирающаяся на идеологию, утрачивает право назваться наукой, превращается в наукообразную апологетику социального интереса[27][27]. Мне импонирует также мысль В. Шляпентоха:
Я разделяю старое Марксово определение любой идеологии как огромного препятствия в социальном познании. Я не согласен с предложением Каутского и Ленина различать влияние на познание прогрессивной и реакционной идеологии. Политическая корректность с ее призывом уважать меньшинства является бесконечно милой, и она в сто раз лучше классовой идеологии, которая проповедует ненависть, однако так же смертоносна для науки, как и классовая или антикоммунистическая идеология.
[28][28]
Причем, как нам представляется, сказанное справедливо и по отношению к национальной принадлежности тех или иных научных знаний. Здесь мы вполне согласны с А.П. Чеховым, которого вряд ли кто-то мог бы упрекнуть в отсутствии патриотизма, но который в своих “Записных книжках” отмечал: “Национальной науки нет, как нет национальной таблицы умножения; что же национально, то уже не наука”.
Утвердилось мнение, что эмпирическая социология как комплекс социологических исследований, ориентированных на сбор, статистическую обработку и анализ конкретных фактов общественной жизни с использованием статистических методов появилась на свет одновременно с позитивистской социологией. Причем, первое время она была связана не столько с позитивистской социологией, сколько с такими направлениями научных изысканий как моральная статистика и социальная гигиена, которые развивались как особые разделы общей социальной статистики – главным образом, во второй половине девятнадцатого века.
Правда, знаменитая Элизабет Ноэль-Нойман – директор Института демоскопии в Алленсбахе – утверждает, что социальные исследования, во всяком случае, в форме опросов, уже “прошли трехсотлетний путь развития”[29][29]. Она отсчитывает их от первого социографического исследования Уильяма Петти “Политическая анатомия Ирландии”, опубликованного в 1672 году. Э. Ноэль утверждает также, что уже в XVIII веке в опросах применялся такой инструмент как анкета. Практически одновременно с Контом создавал свою собственную “социальную физику” – точную науку об общественной жизни – Ламбер Кетле, франко-бельгийский математик, естествоиспытатель, один из крупнейших статистиков девятнадцатого века, создатель математических методов обработки социальной информации. Причем, Кетле самостоятельно, независимо от Конта, пришел к идее необходимости создания принципиально новой науки об обществе, отталкиваясь именно от сложившейся к тому времени традиции социальных эмпирических обследований.
Большинство социологов сегодня убеждены в том, что в современных ее формах, масштабах и структуре эмпирическая социология складывалась в 20-30-е годы двадцатого столетия – вначале в США, а затем и в других западных странах. И появление ее было связано как раз с попытками развивать социологическую науку на базовых принципах позитивизма: преодоление метафизического философствования, поиск объективного эмпирического обоснования в объяснении социальных явлений, участие социологии в процессах, связанных с совершенствованием общественных отношений. Именно американские социологи основательно развили технику эмпирических социальных исследований. Одной из крупнейших фигур в эмпирической социологии был американский социолог Пол Лазарсфельд (уроженец Австрии, эмигрировавший в США в 1933 году), разработчик программ и непосредственный участник крупнейших эмпирических опросов, проведенных в США по анализу влияния средств массовой коммуникации на общественное мнение. Его систематизация выдвижения гипотез, проверяемых путем использования кросстабуляции по-прежнему занимает одно из центральных мест в эмпирической социологии. Неоценимый вклад в развитие методов эмпирической социологии (в частности – техники процедур наблюдения) является заслугой целой плеяды представителей Чикагской школы эмпирической социологии на протяжении 20-30-х годов двадцатого века. Общепризнанной считается также та фундаментальная роль, которую сыграл в развитии современной методики и техники опросов общественного мнения Джордж Гэллап, именем которого назван знаменитый институт Гэллапа. “Все, что во второй половине прошедшего столетия делалось в области теории, теории, методологии и технологии измерения общественного мнения в США, делалось либо самим Гэллапом, либо как развитие того, что было сделано им ранее”[30][30].
Именно методика и техника конкретных социальных исследований стала “авангардом” возвращения социологии в отечественную науку в конце 50-х – начале 60-х годов двадцатого века. Тогдашние коммунистические руководители, отвергая теоретическую социологию (наряду с генетикой и кибернетикой) как “буржуазную псевдонауку”, не могли не признать, что методика и техника конкретных социальных исследований могла быть вполне приспособлена для обслуживания интересов господствующей идеологии. В конце 50-х начале 60-х годов при московских и ленинградских вузах создаются центры по изучению общественного мнения – процесс, который имел своим итогом создание Института социологии АН СССР и достаточно быстрое развитие отечественной прикладной социологии.
Классификация эмпирических
Социологических исследований
Когда мы говорим о “типологии” или “классификации”, то всегда подразумеваем наличие или выбор какого-то основания типологии или системообразующего признака[31][31]. (Этот момент, кстати, очень важно отметить для себя на будущее, ибо успешный анализ полученных в ходе социологического исследования эмпирических данных всегда будет зависеть от правильного выбора того или иного основания типологии.) Поэтому, говоря о типологии эмпирических социологических исследований, проводимых в самых разнообразных сферах общественной жизни, мы должны, прежде всего, определиться с выбором соответствующих оснований типологии. Таких оснований может быть несколько.
1. В зависимости от глубины, масштабности и сложности анализа различают: (а) разведывательные или пилотажные исследования; (б) описательные исследования; (в) аналитические исследования.
Разведывательное исследование, которое иногда называют также пилотажным (а в некоторых специфических случаях – зондажным) – это наиболее простой, ограниченный по времени и поставленным задачам вид эмпирического социологического исследования. Эта ограниченность и упрощенность проявляется как в сравнительно небольших размерах обследуемых совокупностей, так и в упрощенной программе и сжатом объеме используемого инструментария. Когда в эмпирической социологии прибегают к разведывательному исследованию? Во-первых, его применяют на стадии предварительного, пробного этапа масштабных и глубоких исследований (отсюда – “зондажное”[32][32]): для проверки работы инструментария, получения дополнительной работы об объекте и предмете исследования, в целях корректировки задач, уточнения гипотез, границ генеральной и выборочной совокупностей, для выявления тех практических проблем, с которыми придется столкнуться на стадии полевого этапа. Кроме того, такого рода сокращенные варианты исследования приходится проводить иногда по завершении основного этапа, когда в результате анализа возникает необходимость уточнения каких-то частных вопросов.
Иногда разведывательное исследование может выступать в качестве способа решения не вспомогательных, а основных задач. Это бывает обычно связано с необходимостью получения каких-то оперативных данных, требуемых для принятия неожиданно назревших оперативных управленческих задач. В этих случаях прибегают, например, к так называемым экспресс-опросам, цель которых состоит в быстром получении небольшой группы данных, особо интересующих заказчика или самого исследователя на данный конкретный момент (типичный пример – зондаж общественного мнения или получившие в последнее время так называемые “экзеполы”[33][33]). Как правило, в разведывательных исследованиях используется какая-либо одна из разновидностей сбора первичной социологической информации.
Описательное исследование – это более сложный и масштабный способ сбора, обработки и анализа социологической информации. Этот вид исследования проводится по достаточно полной и детально разработанной программе, с помощью основательного инструментария. Главное отличие описательного исследования – это то, что оно обычно проводится на основе уже апробированных методик, зарекомендовавших себя в применении на других выборочных массивах и давших достаточно надежные и обоснованные результаты. В этом случае при разработке программы задачи исследователя несколько упрощаются, поскольку методологический раздел программы уже основательно разработан предшественниками его или же им самим, но применительно к другим генеральным совокупностям (а может быть даже – иным объектам). Основное внимание в этом случае сосредоточивается на процедурно-методическом разделе программы, чтобы показать, как преломляются исходные методологические положения и гипотезы применительно к новому выборочному массиву и какими будут в связи с этим особенности предстоящего полевого этапа, а также обработки и анализа первичной информации.
Аналитическое исследование представляет собою собственно научный поиск и описание структурных элементов неизвестного до сих пор никому социального явления. Здесь все начинается практически с нуля: вам необходимо, прежде всего, провести литературный обзор, определить и операционализировать основные понятия исследования, выдвинуть гипотезы, обозначить независимые и зависимые переменные и т.п. (см. главы 2 и 3). Кроме того, составной частью аналитического исследования, как правило, становится пилотаж, в ходе которого будут вноситься необходимые корректировки в предварительные представления об объекте и предмете, а также поправки в первоначальные варианты гипотез и инструментария – именно таким путем отрабатываются оптимальные пути углубленного анализа избранной для изучения проблемы на конкретном эмпирическом поле.
2. По разнесению во времени, то есть в зависимости от того, изучается выделенный объект в статике или в динамике, выделяются: (а) точечные (или разовые) исследования; (б) лонгитюдные исследования; (в) панельные исследования (рассматриваемые как одна из разновидностей лонгитюдных) – ряд разнесенных во времени исследований, предусматривающих снятие информации с одного объекта, каждое из таких исследований называется “панелью”.
Видимо, нет особой нужды описывать специфику разовых исследований, поскольку их название само говорит за себя: это исследования, которые проводятся только один раз, после чего к ним уже не возвращаются.
Лонгитюдными называют исследования, которые проводятся на одной и той же выборочной совокупности на протяжении достаточно длительного времени. Так, например, можно провести лонгитюдное исследование одной и той же когорты школьников на протяжении всего периода их обучения, скажем, для того, чтобы оценить влияние классовой принадлежности на их успехи в школе. Довольно интересным примером можно считать лонгитюдное исследование, которое провел в начале двадцатого века, на заре широкого практического использования психометрического интеллектуального тестирования, американский психолог Терман. Он отобрал среди 150 тысяч калифорнийских школьников полторы тысячи (1 процент) с наиболее высокими показателями IQ (коэффициента интеллекта) и наблюдал их последующее развитие и жизненной карьеры в течение нескольких десятков лет. Ту же группу после смерти самого исследователя продолжал отслеживать его сын – Терман-младший[34][34].
Панельное исследование – это техника исследования, направленная на изучение изменений мнений и аттитюдов по одному и тому же вопросу группы людей, образующих один и тот же объект исследования. Это фактически одна из форм лонгитюдного исследования, но имеющая существенное отличие: в состав конкретной обследуемой выборочной совокупности при каждом последующем съеме информации здесь могут входить разные люди – главное, чтобы отбор их производился из одной и той же генеральной совокупности. Первичная информация, получаемая при каждом очередном обследовании, называется панелью, – отсюда и название этого типа.
3. Различая источники первичной социологической информации и методы ее сбора, мы говорим о таких разновидностях прикладных социологических исследований как: (а) опрос; (б) анализ документов; (в) наблюдение.
Опрос – это такой метод сбора первичной информации, который предусматривает, во-первых, устное или письменное обращение к обследуемой совокупности людей с вопросами, содержание которых представляет изучаемую проблему на уровне эмпирических индикаторов, и, во-вторых, – регистрацию их ответов на эти вопросы (содержание которых и выступает в качестве источника социологической информации) с последующей статистической обработкой полученных результатов. В зависимости от способа обращения к респонденту, различают такие виды опроса как анкетирование, при котором общение между социологом и респондентом опосредуется письменным инструментом – анкетой, и интервьюирование[35][35] – устная беседа с респондентом. Основными особенностями анкетирования (в сравнении с интервью), которые следует учитывать при разработке проекта исследования, являются, во-первых, способ восприятия респондентом задаваемых вопросов (письменный текст, который можно прочитать неоднократно, вникая в его содержание); во-вторых, повышение степени самостоятельности респондента при заполнении им анкеты; в-третьих, затрудненность контроля со стороны анкетера за уровнем информированности респондента, его искренности, а также за аккуратностью и полнотой заполнения анкеты. Популярность анкетирования его организационной простотой, оперативностью и экономичностью.
Любой опрос (в особенности массовый) представляет собою процесс выявления общественного мнения. Этот процесс во многом схож с процедурами снятия различных замеров параметров природных или технологических процессов – температуры тела или кровяного давления у больного, цветов побежалости закаливаемого металла, спектрального анализа раствора и т.п. Однако при этом ни в коем случае не следует зацикливаться на самих получаемых параметрах как таковых. Как справедливо замечает президент Фонда “Общественное мнение” Александр Ослон,
Точно так же метеорологи снимают со своих приборов отсчеты температуры, давления, влажности, скорости ветра и др., чтобы рассказать не об этих числах, а о движении циклонов и антициклонов, погодных фронтах и в результате сконструировать картину-описание происходящего в атмосфере и дать кратко- и среднесрочные прогнозы. Поэтому широко распространенная теория, что общественное мнение – это то, что показывают опросы, так же нелепа, как заявление, что показания термометра, барометра и гигрометра – это и есть погода[36][36].
Можно также выделить несколько разновидностей каждого из них – по различным основаниям. Так, в зависимости от численности опрашиваемых, различают индивидуальное, групповое и массовое анкетирование[37][37]. По способу доставки выделяют раздаточное, почтовое и прессовое анкетирование.
Интервьюирование предполагает более высокий уровень подготовки тех специалистов, которые осуществляют непосредственный сбор информации – интервьюеров. В отличие от анкетирования, интервьюер сам регистрирует ответы, что позволяет повысить уровень контроля за полнотой ответов и снизить долю ошибок восприятия. Кроме того, прямой контакт, осуществляемый в ходе интервью, дает возможность уточнить некоторые непонятные респонденту моменты. Здесь также можно проделать некоторую внутреннюю типологию. Так, по степени формализации различают стандартизованные (когда общение интервьюера и респондента жестко регламентировано детально разработанным вопросником), фокусированные (когда задается тема беседы и обусловливается круг обсуждаемых проблем, а само обсуждение ведется в открытой форме) и открытые (минимальная стандартизация, при которой задается только тема беседы).
Фокус-группы. Особой разновидностью сбора информации на уровне фокусированных интервью являются дискуссионные фокус-группы (ДФГ). Проведение фокус-групп относится в большей степени к качественным, нежели к количественным социологическим методам, хотя, формализуя высказывания участников, на этапе анализа можно выявлять и определенные статистические закономерности. Выражаясь более точно, фокус-группы можно определить как “качественный метод сбора социологической информации в гомогенных (по значимым для исследователя признакам) группах, имеющих фокус обсуждения, с участием ведущего, основанный на принципах групповой динамики”[38][38].
Роберт Мертон, которого считают одним из авторов этого метода, считал, что здесь мы имеем дело с фокусированными интервью, которые проводятся не с отдельными, наугад взятыми респондентами, а “с группами, в которых все интервьюируемые побывали в определенной ситуации: просмотрели фильм, прослушали радиопрограмму, прочитали брошюру, статью или книгу, участвовали в психологическом эксперименте или неконтролируемой, но наблюдаемой ситуации”[39][39].
Другими словами, фокус-группы – это не что иное, как дискуссия на заданную тему, проводимая между экспертами (буквально – опытными, то есть людьми, имеющими какой-то практический опыт по обсуждаемой проблеме). Социолог, который руководит таким обсуждением (именуемый модератором), следит за тем, чтобы высказывания и рассуждения участников дискуссии не выходили слишком далеко за рамки заданной темы. Хотя необходимо учитывать и то, что когда модератор излишне ужесточает рамки обсуждения, не обращая внимания на интересные ответы, выходящие за пределы гайда[40][40], это может привести к потере полезной информации.
Главное достоинство этого метода – активное использование закономерностей групповой динамики, при которой стимулирующее влияние на участников оказывает само взаимодействие между ними. Острые, неординарные высказывания одних могут побудить других напрячь память, найти неординарную контраргументацию и т.п. В то же время следует отметить, что этот метод, как и наблюдение, редко используют в качестве единственного и самостоятельного. Чаще он выступает в качестве вспомогательного как часть некого комплексного социологического или маркетингового исследования.
Анализ документов. В социологии под документом, используемым в качестве источника первичной информации, понимают практически любой материальный носитель, на котором запечатлена социально значимая информация, имеющая какое-то отношение к исследуемой проблеме: от квитанций на оплату коммунальных услуг до наскальных рисунков. В качестве документов могут рассматриваться личные письма и дневники, протоколы судебных заседаний и жилищных комиссий, фотографии, аудио- и видеомагнитофонные ленты, романы и газетные заметки. Известно, к примеру, что одной из ранних работ немецких социологов начала двадцатого века, использовавших в качестве источника информации анализ документов, было систематическое исследование надписей на стенах берлинских общественных туалетов.
В социологических исследованиях выделяют два основных метода анализа документов: неформализованный (традиционный) и формализованный (контент-анализ[41][41]). Первый из них основан на восприятии, понимании, осмыслении и интерпретации содержания документа в соответствии с целями исследования. Здесь отчетливо выражается собственная позиция исследователя и оценочно-критическое рассмотрение содержания документа через призму этой позиции. В зависимости от целей исследования в традиционном анализе могут преобладать какие-то специализированные приемы – источниковедческие, психологические, лингвистические, юридические и др. Что касается формализованного анализа документальных источников, то он рассчитан на извлечение социологической информации из больших массивов документальных источников, не доступных традиционному – интуитивному – анализу. Контент-анализ исходит из того, что количественные характеристики содержания документов в той или иной мере отражают какие-то существенные черты изучаемых социальных явлений и процессов, а также их природу. Формализованный анализ опирается на максимальную стандартизацию процедур поиска и определения в содержании документа заданных исследованием единиц счета.
Наблюдение. Под наблюдением в социологии подразумевают прямую регистрацию событий исследователем с помощью органов чувств – прежде всего, зрения и слуха. При этом чаще всего предполагается, что исследователь не предпринимает никаких попыток воздействия на объекты наблюдения, выступая лишь в качестве бесстрастного очевидца происходящего. Так, собирая информацию о предпочтении покупателями продуктов той или иной товарной группы, мы могли бы не задавать им соответствующих вопросов, а просто в течение определенного периода (скажем одного дня или одной недели) фиксировать, какие именно товары покупают приходящие в магазин люди. При этом можно не просто фиксировать номенклатуру и объем приобретаемых продуктов, но и разносить полученные данные в ходе наблюдения по различным категориям: социально-демографическим группам покупателей (половым и возрастным), времени дня, дням недели, местам расположения торговых точек и т.п. Статистический анализ полученных подобным образом сведений даст возможность составить определенную типологию предпочтений, товаров, торговых марок, предприятий изготовителей, а кроме того – некую сводную картину покупательского поведения, характерного для данной территориального образования.
Аналогичным образом прямому наблюдению можно подвергнуть и поведение персонала торгового предприятия, включая такие его стороны как вежливость, расторопность, опрятность, готовность проконсультировать покупателей и т.п. – словом, все то, из чего составится многообразное и не всегда четко и однозначно определяемое понятие как “профессиональная компетентность”.
Наблюдения можно классифицировать, по меньшей мере, по четырем различным основаниям: прямое или непрямое (косвенное), включенное или невключенное, открытое или скрытое, структурированное или неструктурированное.
Самое основное различие состоит в том, является ли наблюдение прямым – где непосредственно наблюдается реальное поведение, вербальное или невербальное, или непрямым – где наблюдаются результаты или физические следы поведения. Например, непрямой (или косвенный) метод наблюдения за тем, каковы излюбленные места сбора студентов института в общежитии, состоит в том, чтобы пройти по коридорам и туалетам общежития рано утром, еще до прихода уборщиц, и измерить (сосчитать по категориям) количество упаковок, оберток пищи, банок из-под пива, пепси-колы и другого мусора в разных местах. По этим следам можно сделать выводы о том, как проводили время студенты вчера вечером. Прямой метод наблюдения здесь будет заключаться в том, чтобы вечером обходить этажи, коридоры и комнаты с тем, чтобы зафиксировать, где, по каким поводам и в каком количестве собираются студенты.
Во включенном наблюдении исследователь сам становится постоянным участником деятельности групп, подлежащих наблюдению. Например, исследователю, желающему изучить особенности работы штаба того или иного кандидата в ходе предвыборной кампании политические кампании, лучше всего было бы войти в состав этого штаба и активно участвовать в его деятельности – это включенный наблюдатель. Невключенный наблюдатель не участвует в групповой деятельности, не становится (хотя бы на время) членом группы или общности. Например, исследователь, изучающий детей в процессе игры, мог бы спокойно сидеть на заднем плане, не предпринимая попыток стать участником их игровой деятельности.
Третий способ типологии наблюдений состоит в установлении того, является ли оно открытым или скрытым. В открытом наблюдении те, кто ему подвергаются, осведомлены о присутствии исследователя и о его намерениях. В скрытом наблюдении присутствие исследователя скрыто или не раскрыто, и его или ее наблюдения, в принципе, замаскированы. Например, однажды два американских социолога, изучавших разговоры студентов, прятались под кроватями в их комнатах. Скрытое наблюдение иногда может оказаться единственным способом наблюдения некоторых явлений, но, как вы можете себе представить, этот метод нередко ставит важные этические вопросы.
Наблюдение может осуществляться как при отсутствии заранее заданного четкого плана, так и систематизированным образом. В первом случае мы имеем дело с простым или бесструктурным наблюдением. Его задача состоит в том, чтобы дать исходную информацию для разработки гипотез по более строгому описанию наблюдаемого объекта. Систематизированное (или структурированное) наблюдение предполагает достаточно четкую, заранее продуманную систему регистрации наблюдаемых событий. Здесь могут использоваться, например бланки-протоколы, разлинованные по отдельным пунктам наблюдения с кодовыми обозначениями событий и ситуаций или карточки наблюдения (см. например, карточку наблюдения за работой филиала Сберегательного банка с клиентами в главе 3).
Учитывая, что социологическое исследование, как правило, стремится не просто к регистрации фактов, а к выявлению мнений различных людей, их оценок различных явлений, а также мотивов поведения, наблюдение обычно применяется в качестве дополнительного к другим источникам информации – опросу и анализу документов. Оно позволяет дополнить сухой (хотя и вполне репрезентативный и надежный) материал более “живыми” сведениями, непосредственными впечатлениями и тем самым повысить обоснованность интерпретации полученных данных.
Если говорить в целом, то, по утверждению патриарха отечественной социологии В.А. Ядова “наблюдение как метод сбора первичных данных либо наводит на гипотезы и служит трамплином для использования более представительных методик, либо применяется на заключительной стадии массовых обследований для уточнения и интерпретации основных выводов”[42][42].
Особое место среди различных способов сбора информации является эксперимент. Его вряд ли можно считать рядоположенным с такими методами сбора социологической информации как опрос, наблюдение или анализ документов, поскольку в самом эксперименте могут применяться любые из них. Это не особый метод сбора информации, а скорее создание особых, наперед заданных условий, в которых осуществляется сбор информации. В естественных науках эксперимент представляет собой метод исследования, посредством которого в процесс обдуманно вносятся изменения, и результаты их воздействия наблюдаются и измеряются. Здесь эксперимент позволяет исследователю контролировать практически все факторы, которые могли бы оказать воздействие на явление, подлежащее изучению. В социологии такое бывает редко, если вообще возможно добиться полного контроля, и многие исследования лучше описываются как неконтролируемые наблюдения. К этому методу сбора информации чаще всего прибегают (или включают его в план исследования) те исследователи, которые выдвигают в своей программе каузальные гипотезы, поскольку здесь подлежащие проверке причинно-следственные связи изначально и прямо задаются самим условиями эксперимента.
Одна из главных проблем в обеспечении достоверных данных путем эксперимента заключается в правильном подборе экспериментальной и контрольной групп. Предположим, мы намереваемся проверить экспериментальным путем эффективность какого-то нового метода обучения. Этот метод будет в течение определенного периода использоваться в практике учебного процесса в одной или нескольких студенческих группах. Помимо этих – экспериментальных – групп, в которых будут вводиться новые методы обучения, необходимо подобрать такое же количество контрольных групп, все или наиболее важные характеристики которых будут идентичны аналогичным характеристикам экспериментальных групп. И наблюдения в ходе эксперимента следует осуществлять за обеими группами. При этом нужно следить, чтобы в ходе эксперимента в условиях их жизнедеятельности не было никаких различий, за исключением производимого экспериментального воздействия. Тогда если по завершении эксперимента интересующие нас параметры групп будут заметно различаться, тогда мы вправе приписать эти изменения именно экспериментальному воздействию.
Резюме
1. Структура социологического знания включает в себя три уровня: общая социологическая теория, социологические теории среднего уровня, эмпирическая социология. Задача общей социологии – это разработка социологического категориального аппарата и формулировка общих законов, по которым живет и развивается социум. В социологических теориях среднего уровня происходит накопление и обобщение сведений об особенностях явлений и процессов, характерных для отдельных укрупненных сфер общественной жизнедеятельности. На долю эмпирической социологии выпадают функции добывания эмпирической первичной информации о различных сторонах общественной жизнедеятельности. По своей сути эмпирическая социология представляет собою изучение и описание совокупности методологических, методических и технических приемов, предназначенных для сбора первичной социологической информации, ее обработки и анализа.
2. Эмпирическая социология – это в основе своей позитивистская научная дисциплина. Суть ее познавательных методов состоит в следующих последовательных шагах: (1) наблюдение фактов, (2) регистрация их со всей возможной точностью, (3) и, наконец, по мере накопления зафиксированных наблюдений, обобщение их, поиск тех или иных связей между ними, то есть выявление закономерностей, последовательное накопление которых приводит, в конечном счете, к открытию социальных законов.
3. Информация о явлениях и процессах социальной жизни, получаемая с помощью методов эмпирической социологии, обладает всеми характеристиками научного знания. Эта информация: (1) эмпирическая; (2) эмпирически проверяемая; (3) ненормативная; (4) передаваемая; (5) общая; (6) объясняющая; (8) временная.
4. Эмпирическая социология имеет довольно глубокие исторические корни, однако в современных своих очертаниях она складывается в 20-30-е годы двадцатого столетия.
5. Классификация эмпирических социологических исследований может быть различной – в зависимости от выбора оснований типологии (системообразующих признаков). В зависимости от глубины, масштабности и сложности анализа различают: (а) разведывательные или пилотажные исследования; (б) описательные исследования; (в) аналитические исследования. По разнесению во времени, то есть в зависимости от того, изучается выделенный объект в статике или в динамике, выделяются: (а) точечные или разовые исследования; (б) лонгитюдные исследования; (в) панельные исследования. Различая источники первичной социологической информации и методы ее сбора, мы говорим о таких разновидностях прикладных социологических исследований как: (а) опрос; (б) анализ документов; (в) наблюдение. Особой разновидностью эмпирических социологических исследований является эксперимент.
Дата добавления: 2020-12-22; просмотров: 229; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!