ГРАФ ПУАТУ И ГЕРЦОГ АКВИТАНИИ 23 страница



Вражда не замедлила возобновиться, и некоторое время спустя Филипп Август захватил Омаль и Нонанкур. Да и прокатившиеся тогда же по Бретани волнения явно были подготовлены французским королем. Бретонцы хотели восстановить свою независимость, и юный Артур, сын Джеффри Плантагенета, родившийся уже после смерти отца, высказался за короля Франции. Его мать Констанция не любила Плантагенетов, и Артур, еще не достигший совершеннолетия, рос и воспитывался отчасти при дворе Филиппа Августа. Последовала серия карательных экспедиций в Бретань. Война становилась все более ожесточенной, особенно из-за участия в ней ландскнехтов.

В ответ Ричард, во время одного из своих походов в Аквитанию, постарался примириться с Тулузским домом, с которым он часто бывал во вражде. Он унаследовал от своей матери Алиеноры, пребывавшей в то время на покое в аббатстве Фонтевро, некоторые планы в отношении правящего в Тулузе рода. Сестра Ричарда, та самая Иоанна Сицилийская, которую он несколько лет назад хотел выдать замуж за брата султана Саладина, приехала в 1193 году в Пуатье в обществе королевы Беренжеры, вместе с которой она оставила Рим и проследовала через Геную, Марсель и Сен-Жиль до границ Пуату. И вот теперь Иоанна вновь оказывается закладом в игре на договор, заключаемый с Раймоном VI Тулузским: она становится женой — пятой! — этого самого Раймона, фигуры, быть может, несколько одиозной, но теперь необходимой Ричарду для союза против Французского дома. Свадьбу сыграли в Руане в октябре 1196 года, а на следующий год, в июле 1197 года, в городе Бокере, Иоанна произвела на свет будущего Раймона VII Тулузского.

В это время к королю Англии обратились с неожиданным предложением. В сентябре 1197 года в Мессине умер император Генрих VI. Его брат Филипп Швабский поспешил заявить свои права на престол, но германские князья, наверное, уже устали от семейства Гогенштауфенов с их вечными притязаниями на Сицилию. Правда, Генрих VI оставил сына, будущего Фридриха II, но тот пока был ребенком. Надо думать, что сеньоры за Рейном сохранили яркие воспоминания о царственном узнике, который затри года до этого так великолепно отстаивал свою правоту перед имперским судом. Посему к Ричарду была направлена депутация с предложением короны Священной Римской империи.

Можно себе представить, как обрадовался бы подобному предложению его отец, никогда не скрывавший грез об имперской короне. Но Ричард не вынес из своего пребывания в Германии почти ничего, кроме воспоминаний об отличиях одной тюрьмы от другой, так что впечатления об этой стране у него, пожалуй, несколько смазались… И к тому же Аквитания и Пуату значили для него много больше, чем Империя, и не могло быть и речи, чтобы он бросил эти края на недобрую волю так откровенно зарившегося на них и столько раз враждовавшего с ним короля Франции. Итак, предложение Ричард не принял, но зато выдвинул другого кандидата. Он сообщил депутации имя своего племянника, Оттона Брауншвейгского, сына его родной сестры Матильды и герцога Саксонского Генриха Льва, умершего двумя годами раньше. Оттон отчасти воспитывался и при Аквитанском дворе, и Ричард видел в нем своего возможного наследника: разве не был он возведен в достоинство графа Пуатуанского и герцога Аквитанского? Юноша оказался сговорчивым. Сложив с себя оба титула, он на следующий год, 10 июля 1198 года, появился в Ахене. Радушно принятый баронами Империи, он женился на Марии, дочери графа Лотарингского, и спустя два дня был увенчан имперской короной. Для Филиппа Августа произошедшее за Рейном явилось тяжелым ударом. Теперь уже не только с запада, но и с востока Плантагенеты теснили Французское королевство. С этим долго не удавалось ничего поделать, и лишь шестнадцатью годами позже, на поле сражения при Бувине, произошла своего рода развязка.

Ричард тем временем продолжал свои подвиги. Ему не раз приходилось встречаться с заклятым врагом. Одна встреча, кстати, состоялась у подножия крепости Водрёй, которую Филипп Август, прежде чем оставить, велел разрушить. Однако Ричард был предусмотрительнее и, навязав бой, заставил соперника отойти. Английский хронист, подводя итоги кампании, писал: «Французский король за всю эту войну не сделал ничего памятного». Последовавший мир казался какой-то насмешкой, поскольку оба короля стремились как можно раньше возобновить вражду. Ричарда не могло отвлечь даже известие о волнениях в Лондоне, к которым подстрекал Уильям Фиц-Озберт, прозванный Длинная Борода. Этот смутьян какое-то время возбуждал своими разглагольствованиями народ, но затем был схвачен и казнен по приказу Губерта Готье.

Вражда, возобновившаяся в 1197 году, несмотря на голод, вот уже седьмой год жестоко терзавший население, доказала как никогда прежде неоспоримое превосходство короля Англии на поле боя. Его войска выступили из захваченного им 15 апреля в Нормандии Сен-Валери. Вскоре был пленен родственник Филиппа Августа, Филипп де Дрё, епископ Бовейский. Его захватили во время наступления на замок Милли 19 мая и, несмотря на протесты, доставили в Руан и подвергли заточению. Похоже, что за епископа хлопотала сама Алиенора. Филиппа взяли, можно сказать, с поличным, то есть с оружием в руках, и всякие негодующие ссылки на духовный сан не могли приниматься во внимание. Пока его доставляли в Руан, он умудрился вбежать во врата одной церкви, что давало ему будто бы законное право убежища. Но Ричард не захотел считаться с этим. Вот как отозвался он о почтенном прелате, когда духовные лица и близкие епископа стали ходатайствовать о его освобождении:

«Будьте судьями между мною и вашим владыкой. Я бы забыл все, что он мог сделать или задумать против меня дурного, кроме одного: когда я возвращался с Востока и был задержан императором Священной империи, со мною обращались с определенным уважением и оказывали подобающие почести, пока как-то вечером не появился этот человек; а с какой целью он явился и что замыслил той ночью у императора, я почувствовал на себе уже на следующее утро. В самом деле, рука императора тогда тяжело легла на меня, и я вскоре оказался отягощенным цепями как вьючная лошадь или осел под поклажей. Судите посему, на какого рода заточение у меня может надеяться ваш господин, сыгравший такую роль подле того, кто меня задержал».

Епископ Бове обратился к папе, но понтифик должен был принять во внимание, что король Англии пленил епископа «не на проповеди, но в бою». Как писал Вильгельм Нойбургский, он «сменил пастырский посох на копье и митру на шлем, стихарь на кольчугу, епитрахиль на щит, меч духовный на меч из железа». И в самом деле, Филипп де Дрё так и не вышел на свободу при жизни Ричарда.

В том же 1197 году король Англии блеснул дипломатическим искусством, заключив выгодный союз с графом Фландрским. В депутацию был включен Гийом ле Марешаль, который, среди прочего, отличился по ходу осады замка Милли, где он, спеша на выручку боевому товарищу, взбежал по приставной лестнице на стену крепости. «Сир Марешаль, — напустился на него король, — не подобает мужу вашего сана и с вашей славой рисковать, совершая подобные подвиги! Предоставьте это юным рыцарям, которым необходимо еще обрести достойное имя!» В самом деле, в свои пятьдесят три года Марешалю приличнее было трудиться на дипломатическом поприще, и как раз дипломатическое задание доверил ему теперь король, отправив к графу Бодуэну вместе с иными рыцарями, в число которых входили Пьер де Прео, Ален Басе и родной племянник Гийома, Жан ле Марешаль. То ли недовольный отношением к себе Филиппа Августа, то ли почуявший перемену ветра, граф Бодуэн решился выйти из вассальной зависимости от короля Франции и принести оммаж королю Англии.

Гийому Марешалю и на следующий год пришлось исполнить подобную же роль посла. На этот раз ему довелось вести переговоры с лицом весьма почтенным: Гуго д'Авалон, епископ Линкольнский, еще при жизни прослыл великим святым, а по кончине был погребен в алтаре. Гуго отказывался перечислять подать в размере трети доходов своего архиепископства на счет короля Англии. Он доказывал, что Линкольнская кафедра не обязана оказывать феодальную помощь, кроме тех случаев, когда война происходит в самой Англии. Направившись в Нормандию ради переговоров с королем, Гуго Линкольнский принял в Руане Гийома Марешаля и Бодуэна Бетюнского (сестра которого вышла замуж за Бодуэна Фландрского). Прибывшие настоятельно просили его не встречаться ни с королем, ни с королевским двором прежде, чем королю не будет направлено некое примирительное послание. Лучше святого епископа они представляли себе, что может стрястись из-за вспыльчивости Ричарда, и понимали, что разрыв между королем и прелатом обернулся бы ужасным бедствием. Послы преуспели в этом и вернулись к королю с обетом епископа и его заверением о желании кончить спор миром.

Королю Франции любые новые осложнения не сулили ничего доброго. У него и без того хватало неприятностей из-за супруги, Исамбур Датской, которая не соглашалась на развод, навязываемый ей супругом. Новый, только недавно избранный папа Иннокентий III взял это дело в свои руки, несмотря на то, что больше всего ему хотелось заставить обоих государей забыть о своих ссорах и вспомнить дорогу в Святую землю. Папа направил во Францию легата Петра Капуанского с поручением предложить перемирие и таким образом разрешить создавшееся положение. Легат оказался то ли не столь осторожным, то ли менее искушенным, чем святой епископ Линкольнский, и вздумал начать беседу с королем Англии с упоминания о Филиппе де Дрё. Это он сделал, конечно, зря. Король как будто того и ждал: «Подите вон, наставник льстивый, предатель, обманщик и христопродавец! И не вздумайте мне впредь переходить дорогу!»

Вне себя от гнева король заперся в своих покоях, и вновь именно Гийому Марешалю удалось умерить его ярость. Да и кто еще был способен на это? Войдя в те самые покои, которые всякий почитал за благо обходить стороной в подобные моменты, он стал увещевать короля:

«Вам не стоило бы позволять себе так распаляться из-за подобных пустяков. Лучше уж посмеяться, подумав о том, чего вы добились. Вы же видите, что король Франции на грани истощения. Значит, он пойдет на мир или, по крайней мере, на перемирие. Вы берете себе ваши земли, оставляете ему его замки, но будьте уверены: он ничего не сумеет вытребовать из окрестных земель, в которых разместил свои гарнизоны. Ему придется содержать их на собственные средства, неся все издержки, — и это ему обойдется не дешевле, чем настоящая война!»

Разговор этот состоялся в январе 1199 года на границе Нормандии, близ Вернона. Но ему предшествовала целая череда ожесточенных столкновений, продолжавшихся на протяжении двух лет. Во Фландрии граф Бодуэн осадил город Дуэ и взял его. Воодушевленный таким успехом, он решил осадить Аррас. Можно не сомневаться, что Ричард снабжал его деньгами, без которых нельзя было бы ни затевать подобные операции, ни доводить их до счастливого конца. Сам же граф Фландрский, у которого Филипп Август, когда решался вопрос о наследстве Филиппа Фландрского, выманил Артуа, очень сожалел об утрате такого прекрасного и богатого фьефа — он, похоже, так и не смирился с этой потерей, потому что пытался вернуть ее и много позже, участвуя в битве при Бувине.

В это же время Ричард воевал в Берри, где Филипп смог овладеть некоторыми менее значительными населенными пунктами. Решающее сражение произошло у Жизора, где войско французских рыцарей еще раз потерпело поражение близ местности Курсель и беспорядочно бежало. Филипп Август, отступая, поскакал к Жизору, и за ним гнались до самого замка. Здесь с ним случилось происшествие, которое для множества иных рыцарей кончилось бы гибелью, но король каким-то чудом уцелел: мостик под копытами его коня проломился, и всадник с лошадью полетели в воду. Удар отчасти погасила вода, и король остался жив, но должен был отныне понимать, что с ним произошло чудо. И по сию пору показывают место, где он мог бы погибнуть, упав в Труэну. Он даже не осмелился укрыться в замке Жизор, опасаясь, что окажется там взаперти. Все это произошло 28 сентября 1198 года. После еще одного поражения, на этот раз под Верноном, Филипп понял неизбежность мира и принял посредничество Петра Капуанского.

Два короля встретились между Верноном и Гуле, на Сене. Филипп был верхом на коне, на берегу; Ричард в барке, на заметном удалении от берега. Барку с трудом удерживали на месте, потому что течение норовило утащить ее с собой. Договор о перемирии на пять лет был заключен в День святого Илария, 13 января 1199 года. Предполагалось, как обычно, что пять лет мира будут скреплены бракосочетанием одного из сыновей Филиппа с одной из племянниц Ричарда, кто и на ком будет жениться, не уточнялось. С другой стороны, Оттон Брауншвейгский оставался правителем Священной империи и опирался на поддержку своего дяди, то есть короля Англии. Для Филиппа Августа это стало еще одним поражением, но для населения окрестных земель, жестоко страдавшего от войны, которая становилась все безжалостнее (Ричард, например, начал ослеплять попавших к нему в плен, и Филипп стал делать то же), перемирие означало по крайней мере передышку.

Как это бывало в прошлом, король Ричард поспешил созвать торжественную ассамблею на Рождество. На этот раз она состоялась в Донфроне в Нормандии, отныне умиротворенной.

Затем он направился на юг, в дорогую ему Аквитанию. В первую неделю марта он пребывал в долине реки Луары в обществе нескольких самых верных ему людей, а также некоторых близких, включая брата Иоанна и Гийома ле Марешаля. Тогда же он принял посольство от Эймара, виконта Лиможского, одного из тех баронов Пуату, которые хотя и были его вассалами, но тем не менее не единожды ссорились со своим сеньором. Посольство явилось затем, чтобы познакомить короля с находкой, которая не могла оставить его равнодушным: крестьянин одного из вассалов виконта Эймара, Ашара, графа Шалюсского, работая в поле, наткнулся на великолепный клад: это была «золотая скрижаль», то есть рельефное изображение чудной скульптурной работы и замечательной отделки. Изображен был на ней восседающий император в окружении своего семейства; равно замечателен был и найденный серебряный щит или оклад, украшенный изображениями, выполненными золотом, и старинными медальонами. Эймар, как того требовал обычай, предлагал своему сеньору часть найденного сокровища, именно серебряный оклад. Дело в том, что, по обычаям Нормандии, король был вправе распорядиться найденным сокровищем и даже присвоить весь клад. И вряд ли Ричард упустил бы такой случай, пусть даже речь шла о вещице, которая по номинальной своей стоимости могла показаться ему смехотворно дешевой. С другой стороны, находка эта вызвала у него недоверие, и небеспричинное, так что он посчитал нелишним пообщаться с Эймаром Лиможским, а заодно и решить вопрос о найденном кладе.

Из графа Шалюсского никаких дополнительных объяснений вытянуть не удалось. Ричард решил направиться в Лимузен с небольшой группой ландскнехтов, которых он выбрал себе в попутчики. Он двинулся на юг вместе с Меркадье, который постепенно успел стать его доверенным человеком, если не правой рукой, тогда как брат Иоанн взял курс на Бретань, а Гийом Марешаль решил вернуться в Нормандию. Увидеться вновь со своим сеньором им было не суждено…

Оставив Шато-дю-Луар, Ричард сразу направился в замок Шалю, где, как он небезосновательно подозревал, и прятали сокровища. На следующий день после приезда, 26 марта, король поднялся на крепостные валы и осмотрел их. Быть может, он находился как раз на верхушке Круглой башни, сохранившейся до наших дней. Сюда и прилетела стрела, выпущенная из арбалета умелой рукой, — та самая, что угодила королю в плечо. Прокричав похвалу стрелку, Ричард вернулся в свой шатер. Рана казалась ему никак не серьезнее тех ран, которые он так часто получал в Святой земле, где его, по возвращении из боя, нередко сравнивали с подушечкой, утыканной булавками. Однако войсковому лекарю пришлось потрудиться, прежде чем он смог извлечь стрелу. Он не заметил, что часть металлического наконечника так и осталась в кости. Сам король тем временем корчился на кушетке, с трудом выдерживая мучительную боль. Нет нужды напоминать, что тогда не было никаких средств предупреждения инфекции, да никто и понятия не имел о заражении крови, так как методы борьбы с инфекцией были открыты лишь в нашем веке. А тогда раны лишь промывали вином да прикладывали к ним сало, чтобы рана поскорее затянулась. В этом же случае все эти предосторожности, кажущиеся нам смехотворными, не подействовали бы, да и вряд ли они применялись, тем более что Ричард не позволял себе ни отдыха, ни особенной диеты…

Достаточно скоро стало ясно, что рана может оказаться смертельной, и потому послали за его матерью, королевой Алиенорой в Фонтевро. Та прибыла «так скоро, как только могла». Мать застала любимого своего сына в живых и смогла быть рядом с ним в его последние мгновения. Возле короля находился и его духовник, Пьер Милон, настоятель цистерцианского аббатства Пен, неподалеку от Санксе, в Пуату; король к нему очень благоволил. Это ему король исповедался, и это он совершил помазание страждущего короля освященным елеем. Ричард не дерзал приступать к Святым Дарам со времени своего возвращения из Святой земли, считая, что нельзя причащаться, испытывая ненависть, а он ненавидел Филиппа Августа, извлекавшего выгоды из его заточения и даже пробовавшего его продлить. Рассказывают, что того, кто ранил его стрелой из арбалета, некоего Пьера Базиля, король велел оставить в живых, целым и невредимым, и даже вручил ему сумму в сотню шиллингов. Но хроника сообщает также, что вскоре по смерти короля Меркадье велел схватить этого человека, содрать с него кожу и повесить…

«Затем, когда король понял, что не сможет жить, он присудил своему брату королевства Англии и всех своих иных земель и велел ему присягнуть в верности тем, которые были там; три части своих сокровищ и все свои драгоценности он присудил Оттону, своему племяннику, а четвертую часть приказал разделить между нищими и теми, кто ему служил».

Так написано в «Книге королей Англии». Другой летописец добавляет, что Ричард вознес Господу моление об оставлении его в чистилище до конца времен в наказание за великие и страшные прегрешения, совершенные им за свою жизнь.

После того как он испустил дух, вечером 6 апреля 1199 года, королева Алиенора перевезла его останки в Фонтевро, где они были торжественно погребены в Вербное воскресенье (день «Пасхи цветов», как выражались в те времена). Отпевал Ричарда не кто иной, как Гуго, святой епископ Линкольнский, которому сослужили епископы Пуатуанский и Анжерский, аббат монастыря в Тюрпене Лука, сопровождавший королеву в ее путешествии, и Милон Пенский; по желанию усопшего сердце его перенесли в собор в Руане, где благодаря раскопкам оно было обретено вновь уже в наши дни (в 1961 году).

Тем временем в том же Руане двое его верных слуг печально ожидали подтверждения скорбной вести, которую они получили несколькими днями ранее от гонца в Водрё. Гийом ле Марешаль поспешил в Нотр-Дам-дю-Пре, где пребывал тогда архиепископ Кентерберийский Губерт Готье. Хронист передает короткий разговор, состоявшийся между двумя мужами накануне Вербного воскресенья, когда роковая новость окончательно подтвердилась. Архиепископ склонялся к признанию наследником Ричарда Артура Бретонского. На это Гийом ле Марешаль заметил: «У Артура нет советников, кроме дурных советчиков, он подозрителен и спесив; если мы поставим его своим главой, он наделает нам хлопот, ведь он не любит англичан». В самом деле, Ричард назначил своим наследником и преемником брата Иоанна Безземельного. «Марешаль, — сказал архиепископ, — будь по-вашему, но скажу вам, что никогда, ни об одном выборе своем вы не сожалели так, как пожалеете об этом своем выборе». — «Пусть так, но между тем таково мое мнение», — подвел итог Гийом Марешаль.

Такого же мнения держалась и королева Алиенора. Судьба уготовила ей лицезреть смерть ее возлюбленного сына, умершего в расцвете сил, в возрасте сорока одного года, после полной победы, когда можно было надеяться на достижение прочного мира. И теперь другой ее сын, тот самый Иоанн, который столь много вредил Ричарду, поддерживая короля Франции, получил право притязать на все наследие Плантагенетов.


Дата добавления: 2019-02-12; просмотров: 100; Мы поможем в написании вашей работы!

Поделиться с друзьями:






Мы поможем в написании ваших работ!