Стих как осуществление смысла. 1 страница



Лирика Языкова и Боратынского

 

Говоря о содержании поэзии, мы различаем неповторимое содержание данного стихотворения и, с другой стороны, содержание творчества поэта в целом, которое так или иначе присутствует в каждом его произведении. Но точно так же следует различать индивидуальную форму отдельного стихотворения и определенный характер формы, присущей всей лирике поэта.

Чтобы пояснить это, обратимся к творчеству замечательного поэта Николая Языкова (1803-1846).

С глубоким сожалением приходится признать, что в настоящее время Языкова знают и ценят мало. Это обусловлено и тем, что в силу ряда посторонних причин его поэзия совершенно недостаточно “пропагандируется”, и тем, что творчество Языкова глубоко самобытно: Языков не похож ни на одного из позднейших русских поэтов.

Нельзя не отметить и еще одну, уже чисто “техническую” трудность проникновения в поэтический мир Языкова. Любое издание его стихотворений открывают многочисленные юношеские стихи поэта, написанные в возрасте 17-23 лет и еще недостаточно зрелые и самобытные, однотонные и “облегченные” по замыслу (они занимают, как правило, значительно больше половины объема сборников поэта). И многие читатели просто “не добираются” до золотого фонда языковской поэзии, до его прекрасных стихотворений, созданных в период зрелого расцвета, таких, как “Весенняя ночь”, “Ау!”, “Рассвет”, второе послание Денису Давыдову, “Я помню: был весел и шумен мой день...”, “К стихам моим”, “Переезд через Приморские Альпы”, “Морское купанье”, “Весна”, поздние элегии и др.

Друг и соратник Пушкина, Языков шел в поэзии своим путем. Языковская лирика не меркнет рядом с лирикой его великих современников - Пушкина, Боратынского, Тютчева - и доселе живет полнокровной жизнью. Его творчество исключительно высоко оценили Пушкин, Гоголь, Боратынский и крупнейший русский критик той эпохи Иван Киреевский.

Киреевский писал в 1834 году: “Средоточием поэзии Языкова служит то чувство, которое я не умею определить иначе, как назвав его стремлением к душевному простору... При самых разнородных предметах лира Языкова всегда останется верной своему главному тону, так что все стихи его, вместе взятые, кажутся искрами одного огня, блестящими отрывками одной поэмы...

Но именно потому, что господствующий идеал Языкова есть праздник сердца, простор души и жизни, потому... господствующий тон его стихов - какая-то звучная торжественность.

Эта звучная торжественность, соединенная с мужественною силою, эта роскошь, этот блеск и раздолье, эта кипучесть и звонкость, эта пышность и великолепие языка... вот отличительная прелесть и вместе особенное клеймо стиха Языкова... Нельзя не узнать его стихов по особенной гармонии и яркости звуков, принадлежащих его лире исключительно”.

Мы видим, как критик легко переходит от содержания поэзии Языкова к ее форме. Заканчивает он свое рассуждение так: “Наружная особенность стихов Языкова потому только и могла развиться до такой степени совершенства, что она... служит необходимым выражением внутренней особенности его поэзии. Это не просто тело, в которое вдохнули душу, но душа, которая приняла очевидность тела” [Полн. собр. соч. И.В.Киреевского, т. II. М., 1911, с. 83-85].

Киреевский, таким образом, утверждает, что “стремление к душевному простору” и “восторг”, составляющие пафос поэзии Языкова, предстают как очевидность в его слове, в его стихе.

То же самое, конечно, имел в виду Пушкин, когда писал (характеризуя, казалось бы, только “форму”), что Языков “удивляет нас огнем и силою языка. Никто самовластнее его не владеет стихом и периодом” [А. С. Пушкин. Полн. собр. соч., в десяти томах. Т. VII. М.: Изд-во АН СССР, с. 130. Период - большое, сложно построенное предложение или целая система предложений].

Об этом же говорит и Гоголь, утверждая, что в поэзии Языкова слышится “язык, который в такой силе, совершенстве и строгой подчиненности господину еще не являлся дотоле ни в ком. Имя Языков пришлось ему не даром. Владеет он языком, как араб диким конем своим, да еще хвастается своею властью...

Когда появились его стихи отдельной книгой (в 1833 году. - В.К.), Пушкин сказал с досадой: “Зачем он назвал их: Стихотворения Языкова - их бы следовало назвать просто: хмель! Человек с обыкновенными силами ничего не сделает подобного; тут потребно буйство сил”. Живо помню восторг его в то время, когда прочитал он стихотворение Языкова к Давыдову, напечатанное в журнале. В первый раз увидел я тогда слезы на лице Пушкина (Пушкин никогда не плакал; он сам о себе сказал в послании к Овидию: “Суровый славянин, я слез не проливал, но понимаю их”)...”

Как бы присоединяясь к Пушкину, Гоголь говорит о стихе Языкова: “Откуда ни начнет период, с головы ли, с хвоста, он выведет его картинно, заключит и замкнет так, что остановишься пораженный”. И еще: “...Этот сияющий, праздничный стих Языкова, влетающий как луч в душу, весь сотканный из света...” [Н.В.Гоголь. Полн. собр. соч., т. 8. Л., Изд-во АН СССР, 1952, с. 387-388, 407]

Развивая эти мысли Пушкина, Киреевского, Гоголя, современный исследователь верно и тонко характеризует стих Языкова, форму его лирики: “Главнейшим завоеванием Языкова является живой поэтический восторг... Механизм, секрет этого восторга... заключается в сочетании стремительного, как бы летящего стиха с особым строением стихотворного периода. По стиховому темпу Языков, как это было установлено исследованиями (Андрей Белый. “Опыт характеристики русского четырехстопного ямба. Символизм”. М., 1910)... занимает первое место среди поэтов своего времени. Типичные для Языкова пропуски ритмических ударений на первой и третьей стопе четырехстопного ямба в периоде, передающем непрерывное эмоциональное нарастание, создают впечатление того страстного поэтического “захлеба”, который поражал современников Языкова и до сих пор поражает нас...

Строя период, Языков умело использует и старые, накопленные одой XVIII столетия средства. Его излюбленным приемом является нагнетание параллельных синтаксических конструкций, часто подчеркнутых анафорическими (т.е. однородными. - В.К.) зачинами... Но в отличие от поэтов XVIII века его мысль не развивается обстоятельно и плавно... Языков старается выговорить ее одним дыханием... причем само развертывание мысли - это всегда нарастающее движение к кульминации. Риторические вопросы, восклицания, вторгаясь в период, как бы подхлестывают его стремительное развитие... Языков часто начинает свой период как бы с середины, инверсивно, с придаточного предложения, с деепричастного оборота, вопроса или восклицания (это, кстати, способствует убыстрению стихового темпа: чтобы овладеть основной мыслью, надо мгновенно охватить весь период в целом)” [К.К.Бухмейер. Н.М.Языков. - В кн.: Н.М.Языков. Полн. собр. стихотворений. М.-Л.: Советский писатель, 1964, с. 16-19].

Вдумавшись в эти меткие наблюдения, мы можем понять строение стремительных языковских строф:

 

Голубоокая, младая,

Мой чернобровый ангел рая!

Тебя, звезду мою, найдет

Поэта вестник расторопный,

Мой бойкий ямб четверостопный,

Мой говорливый скороход.

Тебе он скажет весть благую:

Да, я покинул наконец

Пиры, беспечность кочевую,

Я, голосистый их певец!

Святых восторгов просит лира -

Она чужда тех буйных лет

И вновь из прелести сует

Не сотворит себе кумира!

Я здесь! - Да здравствует Москва!

Вот небеса мои родные!

Здесь наша матушка Россия

Семисотлетняя жива!

Здесь все бывало: плен, свобода,

Орда, и Польша, и Литва,

Французы, лавр и хмель народа,

Все, все!.. Да здравствует Москва!

…………………………………….

О! проклят будь, кто потревожит

Великолепье старины,

Кто на нее печать наложит

Мимоходящей новизны!

Сюда! на дело песнопений,

Поэты наши! Для стихов

В Москве ищите русских слов,

Своенародных вдохновений!

…………………………………

Мой чернобровый ангел рая!

Моли судьбу, да всеблагая

Не отнимает у меня:

Ни одиночества дневного,

Ни одиночества ночного,

Ни дум деятельного дня...

……………………………

Твоя мольба всегда верна:

И мой обет - он совершится!

Мечта любовью раскипится,

И в звуки выльется она!

И будут звуки те прекрасны,

И будет сладость их нежна,

Как сон пленительный и ясный,

Тебя поднявший с ложа сна...

 

Это произведение убедительно подтверждает верность приведенной только что характеристики языковского стиха. Лишь половина строк имеет полноценные ударения на первом нечетном (т. е. 2-м) слоге и всего только четверть строк - на третьем нечетном (т.е. 6-м). Это очень “облегчает” стих и тем самым ускоряет его темп: стих как бы стремительно летит вперед. Ощущение восторженного свободного полета еще более усиливает особенное синтаксическое строение, как бы заставляющее “одним дыханием” выговорить длинную и сложную фразу, состоящую из целого ряда строк, - стихотворный период.

Части периода, отделенные восклицаниями, не отрываются друг от друга: перед нами именно восклицания, несколько разрешающие эмоциональное напряжение, но не требующие остановки, не дающие законченности: стих стремится дальше, вперед.

Не могу отказать себе в наслаждении привести здесь еще одни стихи Языкова - “Морское купанье”, - созданные уже в последние годы жизни.

 

Из бездны морской белоглавая встала

Волна, и лучами прекрасного дня

Блестит подвижная громада кристалла.

И тихо, качаясь, идет на меня.

Вот, словно в раздумьи, она отступила,

Вот берег она под себя покатила,

И выше сама поднялась и падет;

И громом, и пеной пучинная сила,

Холодная, бурно меня обхватила,

Кружит, и бросает, и душит, и бьет,

И стихла. Мне любо. Из грома, из пены

И холода - легок и свеж выхожу,

Живее мои выпрямляются члены,

Вольнее живу, веселее гляжу

На берег, на горы, на светлое море.

Мне чудится, словно прошло мое горе,

И юность такая ж, как прежде была,

Во мне встрепенулась, и жизнь моя снова

Гулять, распевать, красоваться готова

Свободно, беспечно, - резва, удала.

 

В этих стихах основные черты стиха Языкова не выступают так открыто, прямо, как в предшествующем стихотворении; в начале звучит тональность раздумья, созерцания. Но постепенно нарастает темп и энергия, и “спокойный” амфибрахический ритм в заключительных строках вдруг выявляет в себе характерные черты языковского стиха, его восторженную стремительность.

Языковский стих - это не “одежда” поэтического смысла, содержания; он и есть предметно, осязаемо развернутое перед нами поэтическое содержание лирики Языкова в его самых общих особенностях. Конечно, есть еще неповторимое содержание каждого отдельного стихотворения, существующее в его конкретной словесной и ритмической плоти. Но общий пафос поэзии Языкова опредмечен именно в основном характере его стиха, внятном в большинстве его стихотворений.

Гоголь писал об общем пафосе языковской поэзии:

“Эта молодая удаль... которая так и буйствует в стихах Языкова, есть удаль нашего русского народа, то чудное свойство, которое дает у нас вдруг молодость и старцу и юноше, если только предстанет случай рвануться всем на дело, невозможное ни для какого другого народа, - которое вдруг сливает у нас всю разнородную массу, между собой враждующую, в одно чувство, так что и ссоры и личные выгоды каждого - все позабыто, и вся Россия - один человек” (цит. изд., стр. 406).

Поэзия Языкова не просто говорит об этой удали; она сама по себе - как словесная и ритмическая реальность - есть эта удаль. Эта удаль осуществлена в стремительном темпе стиха, в выговаривании большой и сложной фразы “одним дыханием”, в “удалой” инструментовке.

С поразительной свободой Языков нередко на глазах преобразует стих, вселяя в него свою восторженную удаль. Таково его прекрасное стихотворение. “Переезд через Приморские Альпы” (1839), открывающееся размеренной поступью элегического описания, а в конце вдруг выливающееся в дифирамб, полный неповторимого языковского “восторга”:

 

Я много претерпел и победил невзгод,

И страхов, и досад, когда от Комских вод

До Средиземных вод мы странствовали, строгой

Судьбой гонимые: окольною дорогой,

По горным высотам, в осенний хлад и мрак,

Местами как-нибудь, местами кое-как

Тащили мулы нас, и тощи, и не рьяны;

То вредоносные миланские туманы

И долгие дожди, которыми Турин

Тогда печалился, и грязь его долин,

Недавно выплывших из бури наводненья;

То ветер с сыростью и скудность отопленья...

Все угнетало нас. Но берег! День встает!

Италианский день! Открытый неба свод

Лазурью, золотом и пурпурами блещет,

И море светлое колышется и плещет!

 

Иван Киреевский писал о стихе Языкова: “Особенность, так резко отличающая его стих от других русских стихов, становится еще заметнее, когда мы сличаем его с поэтами иностранными. И в этом случае особенно счастлив Языков тем, что главное отличие его слова есть вместе с тем и главное отличие русского языка. Ибо, если язык итальянский может спорить с нашим в гармонии вообще, то, конечно, уступит ему в мужественной звучности, в великолепии и торжественности, - и, следовательно, поэт, которого стих превосходит все русские стихи именно тем, чем язык русский превосходит другие языки, - становится в этом отношении поэтом-образцом...” (цит. соч., стр. 84).

В только что приведенных стихах об итальянском дне как раз со всей силой воплотились те свойства, о которых говорит Киреевский. Это именно русские стихи об Италии, подобных которым нельзя было бы создать по-итальянски...

Любопытно, что примерно то же писал почти через столетие о Языкове - без сомнения, независимо от Киреевского - видный стиховед Сергей Бобров: “Прекрасная сила языковского велеречия, дифирамбическая константа его песен - они поистине несравнимы. Мы не имеем другого, ему подобного поэта, мы не имеем ему сходного и среди поэтов иноземных” [Сергей Бобров. Записки .стихотворца. М., 1916, с. 7-8].

Речь, как видим, все время идет о форме языковской поэзии, но о форме в истинном ее понимании - как бытии содержания, как, пользуясь словом Киреевского, той “очевидности”, в которой осуществилась душа поэта.

 

Обратимся теперь к поэзии другого современника Пушкина - Евгения Боратынского (1800-1844). Это еще более значительный поэт, чем Языков, - хотя самобытность и сила языковской лирики и определяет ее бесспорное и почетное место на вершинах русской поэтической классики сразу вслед за первостепенными, гениальными ее творцами, - такими, как Державин, Пушкин, Тютчев, Лермонтов, Некрасов, Фет, Блок...

Но с Боратынским дело обстоит сложнее. Его судьба схожа с судьбой Языкова. И о нем мало пишут (хотя и чаще, чем о Языкове), и в его книгах первую и намного большую часть занимают стихи юношеские, вовсе еще не имеющие глубины и богатства, которыми отмечены зрелые его творения, и это нередко затрудняет “открытие” поэта.

Судьбы поэтов различны. Но я убежден, что придет - и скоро - время, когда лирика Боратынского получит истинную оценку, и его имя будет стоять рядом с самыми высокими поэтическими именами.

Зрелые его стихи, такие, как “Старательно мы наблюдаем свет...”, “Смерть”, “К чему невольнику мечтания свободы...”, “Подражателям”, “Мудрец”, “Приметы”, “На что вы, дни!..”, “Толпе тревожный день приветен...”, “Скульптор”, “Осень”, “Рифма”, “Когда твой голос, о поэт...”, “Люблю я вас, богини пенья...” и другие, - это бесценные сокровища русской “философской” лирики.

Важно сразу же оговорить, что определение “философская” по отношению к лирике Боратынского - как и Тютчева - уместно употреблять только в условном, переносном смысле. Существует в самом деле философская поэзия, к которой принадлежат, например, поэма древнеримского мыслителя Лукреция “О природе вещей” или некоторые стихи Ломоносова, Радищева, Владимира Соловьева. В этих произведениях в стихотворной форме выражены философские взгляды авторов, и такие поэмы и стихи занимают промежуточное место между собственно поэтическими творениями и трактатами по философии.

Между тем стихи Боратынского - это полноценные и самостоятельные явления поэзии, искусства слова. “Философскими” их нередко называют потому, что переживания, легшие в основу этих стихов, связаны с глубокими и всеобъемлющими размышлениями о человеке и мире. Но эти переживания предстают, что и всегда бывает в подлинной поэзии, как живое бытие, как пронизанная смыслом художественная форма.

Пушкин писал, что в стихах Боратынского господствуют “точность выражения, вкус, ясность и стройность”, что “гармония его стихов, свежесть слога, живость и точность выражения должны поразить... одаренного вкусом”, что ему присущи “тонкость и верность оттенков”. И в то же время Пушкин говорил, что Боратынский “оригинален, ибо мыслит... мыслит по-своему, правильно и независимо” [А.С.Пушкин. Полн. собр. соч., в десяти томах. Т. VII. с. 82, 221; Т. Х. с. 404].

Эти два достоинства поэзии Боратынского - точность, стройность, свежесть слога, тонкость оттенков и, с другой стороны, его глубокая поэтическая мысль - нередко как бы распадаются в сознании его читателей и, особенно, критиков. Можно привести примеры прямо противоположной оценки поэзии Боратынского. Одни видели в ней только формальное совершенство, другие - это, впрочем, бывало чаще - только голую мысль, лишенную поэтического бытия. Боратынский воспринимается очень трудно и не сразу.

Это обусловлено сложным и неповторимым своеобразием его поэзии. Она действительно насыщена или даже перенасыщена мыслью. И поэт не старается скрыть, приглушить это. Его цель - создание естественной, органической формы, в которой осуществится это напряженное развитие мысли. Но здесь-то и коренится трудность восприятия его стиха, ибо, для того, чтобы поверить в естественность данной формы и принять ее, необходимо самому как-то приобщиться к внутреннему процессу сложного и высокого размышления, У других лирических поэтов, как правило -даже и у Тютчева - любое стихотворение являет собой воплощение непосредственного, цельного жизненного переживания, в которое мысль, “философия” вплетены только как элемент многогранного целого. Подобного рода переживания испытывает любой человек, и ему легче воспринять стихотворное воплощение такого переживания. Между тем у Боратынского мысль является, так сказать, в своей собственной форме; его лирика во многом предстает как поэтическое бытие размышления “в чистом виде”. И стих опредмечивает, развертывает перед нами именно движение мысли.

Это вовсе не значит, что лирика Боратынского являет собою как бы зарифмованные тезисы. Его стихи - это не выражение мысли, а воссоздание самого процесса размышления. А реальное движение мысли в сознании человека совершается не как строгая последовательность голых умозаключений. Оно совершается сложно, зигзагами, ускоряется и замедляется; оно вовлекает в себя всю атмосферу сознания, разного рода сравнения и сопоставления.

Но все же мысль у Боратынского не перестает быть именно мыслью. И, естественно, глубоко своеобразен стих, в котором осуществляется не что иное, как движение, развитие “отвлеченной” мысли. В этом стихе не может быть многокрасочности и жизненной полноты. Боратынский хорошо сознавал это. Он писал о “художнике слова”, имея в виду, безусловно, самого себя (ибо, например, к тому же Языкову эти стихи Боратынского явно не применимы):

 

Все мысль да мысль! Художник бедный слова!


Дата добавления: 2018-10-26; просмотров: 163; Мы поможем в написании вашей работы!

Поделиться с друзьями:






Мы поможем в написании ваших работ!