Сон в красном тереме. Т. 2. Гл. XLI – LXXX. 112 страница



[199]

сказал: «Я не позволю кому-то спать у своей постели!» Ну и пусть они о нас забыли. Мы и вдвоем можем стихи сочинять, а завтра их пристыдим!

Дайюй, не желая огорчать подругу, сказала:

– Какие тут стихи, когда такой галдеж?!

Сянъюнь засмеялась.

– Любоваться луной с холма – хорошо, но еще лучше внизу, у воды. Знаешь, у подножия горки есть пруд, где у самой воды стоит павильон Кристальной впадины. Те, что вели работы в саду, отличались прекрасным вкусом. На этой горке самое высокое место назвали Лазоревым бугром, а самое низкое, у воды – Кристальной впадиной. Слова «бугор» и «впадина» и знаки, которыми они пишутся, редко употребляются, потому в названиях террасы и павильона создают впечатление чего-то нового, оригинального. Тот, кто их придумал, не пожелал следовать трафарету. Оба эти места – одно наверху, другое внизу, одно светлое, другое тенистое, одно на горке, другое у воды – словно созданы для того, чтобы любоваться луной. Кому нравятся высокие горы и бледная луна, подымаются наверх, кто предпочитает яркую луну и чистые волны, спускаются вниз. Хотя на байхуа слова «бугор» и «впадина» читаются и пишутся несколько по-иному, чем на вэньяне, все равно их считают грубыми. Слово «впадина» мне встретилось всего раз в стихотворении Лу Фанвэна, где есть строка: «Во впадине на тушечнице древней туши накопляется немало…» Ну разве не смешно, что поэта упрекали в банальности?

– Это слово встречается не только у Лу Фанвэна, но и у других поэтов и писателей древности, – возразила Дайюй. – Взять хотя бы «Оду о зеленом мхе» Цзян Яня

[200]

, «Книгу о чудесах» Дунфан Шо

[201]

, рассказ «Чжан Сэнъяо

[202]

расписывает кумирню». Люди нынешнего времени этого не знают и потому считают это слово простонародным. Скажу по правде: это я придумала такие названия павильону и террасе. Отец велел это сделать Баоюю, но он придумал неудачные. Тогда придумала я, записала и показала старшей сестре, а она велела их показать дяде, и дяде они понравились. Ну ладно, пошли в павильон.

Они спустились по склону, свернули за горку и очутились в Кристальной впадине. По берегу пруда и до самой дорожки, ведущей к павильону Благоухающего лотоса, тянулась бамбуковая ограда. Здесь по ночам дежурили две служанки. Но сейчас, к великой радости Дайюй и Сянъюнь, они спали, потому что в палатах Лазоревого бугра господа любовались луной.

– Как хорошо, что служанки спят! – сказала Дайюй. – Давай полюбуемся отражением луны в воде.

Девушки сели на бамбуковые пеньки под навесом.

Полная луна отражалась в пруду. В ее свете сверкала вода, и девушкам казалось, будто они попали в хрустальный дворец царя рыб. Налетел ветерок, и по зеркальной поверхности пруда побежали морщинки. От окружающей красоты на душе становилось светло и радостно.

– Будь я сейчас дома, непременно выпила бы вина и покаталась на лодке! – воскликнула Сянъюнь.

– Правы были древние, говоря: «Когда сбываются все желания, исчезает радость надежды», – засмеялась Дайюй. – Нам и так хорошо – к чему еще лодка?

– Такова человеческая природа! – ответила Сянъюнь. – «Захватив княжество Лу, заришься на Шу»!

Вдруг до девушек донеслись жалобные звуки флейты.

– Это старая госпожа и госпожа развлекаются, – заметила с улыбкой Дайюй. – Флейта нам даст вдохновение. Давай сочинять пятисловные уставные стихи.

– На какую рифму? – спросила Сянъюнь.

– Сосчитаем палочки в этих перилах – отсюда и до сих пор; какая будет по счету последней, ту рифму и возьмем

[203]

.

– Прекрасная мысль! – промолвила Сянъюнь.

И они принялись считать палочки. Оказалось тринадцать.

– Как назло, тринадцатая рифма! – произнесла Сянъюнь. – Она употребляется так редко, что вряд ли у нас получатся стихи. Ну, начинай!

– Ладно, посостязаемся, кто сильнее в стихосложении, – улыбнулась Дайюй. – Жаль только, нет бумаги и кисти, нельзя записать!

– Завтра запишем, – ответила Сянъюнь, – надеюсь, нас память не подведет.

– Ну, тогда слушай, – сказала Дайюй и прочла:

 

…Пятнадцатый день – это осень в своей середине

[204]

.

Но день позади. Вот и вечер уже настает.

 

Сянъюнь на мгновение задумалась, но тут же подхватила:

 

Прозрачность и свежесть! Похоже, что наша прогулка

Совпала с весною, и мы перешли в новый год!

[205]

…Стрельца и Ковша засверкали извечные звезды,

Светилами ярко расцвечен ночной небосклон…

 

Дайюй, смеясь, продолжала:

 

…А здесь, на земле, перелив благозвучный свирели,

И флейты не молкнут, и слышится струн перезвон.

Пусть кубки с вином поднимают в разгаре веселья,

Чтоб ночь пролетела отрадно в пирушке хмельной…

 

– «Пусть кубки с вином поднимают…» – это хорошо, – улыбнулась Сянъюнь, – но парная строка должна быть еще лучше.

Она снова задумалась и прочла:

 

Сейчас у кого широко не распахнуты окна,

Чтоб, к ним подойдя, любоваться плывущей луной?

…Мороз… Но не сильный. Скорее – приятный морозец.

Но ветер подул – и как будто огнем обожгло…

 

– Неплохо! – отозвалась Дайюй. – Лучше, чем у меня. А подумай ты еще немного, получилось бы совсем замечательно.

– Стихов на эту тему мало, она трудная, поэтому можно использовать уже готовые строки, – сказала Сянъюнь. – Будь у меня что-то очень хорошее, я приберегла бы на конец.

– Посмотрим, что ты прочтешь в конце! – с напускной строгостью промолвила Дайюй. – Стыдно ведь будет, если ничего интересного не придумаешь! – И она прочла такие строки:

 

А ночь между тем все равно хороша при морозе:

Согрета душа, и на сердце светло и тепло.

…Коль тянешься жадно за тою же лунной лепешкой, —

Тебе не пристало Почтенного старца корить…

[206]

 

– Про «лунную лепешку» никуда не годится! – засмеялась Сянъюнь. – Это ты нарочно придумала, чтобы поставить меня в тупик.

– Побольше надо читать, – возразила Дайюй. – Ведь выражение «Коль тянешься жадно за тою же лунной лепешкой» взято из старинной книги, «Истории династии Тан»…

– Ладно, у меня уже готова следующая строка, – объявила Сянъюнь.

 

Коль надо арбуз расчленить, чтобы стал он как лотос,

Тебе не пристало над юною девой трунить

[207]

.

…Сколь свеж аромат при сияющем лунном восходе

Коричника лунного – яркого, словно нефрит…

 

– Вот это ты наверняка сама придумала! – воскликнула Дайюй.

– Завтра проверим, а сейчас незачем терять время, – заметила Сянъюнь.

– Ладно, – согласилась Дайюй, – и все же вторая строка у тебя неудачная. «Норичника лунного… нефрит» такой же избитый образ, как «золотая орхидея». Тебе не хотелось думать, вот ты и произнесла первое, что пришло в голову.

Сказав это, Дайюй прочла такое стихотворение:

 

Вот отблеск луны златоцвета умножил сиянье, —

И стал златоцвет и прекрасен и пышен на вид!

Свечей восковых ослепило сиянье, окрасив

Все пиршество в алые с яшмовым блеском тона…

 

– Да, «…златоцвета умножил сиянье» тебя выручило! – воскликнула Сянъюнь. – Тут долго думать не надо! Взяла готовую рифму, и только! За это тебя не похвалишь! Да и вторая строка придумана наспех.

– Я прочла в ответ на «яркого, словно нефрит» «алые, с яшмовым блеском тона…», – ответила Дайюй. – Без поэтических образов древних нам не передать всю эту красоту!

Сянъюнь ничего не оставалось, как произнести следующие строки:

 

…Разбросаны кости небрежно средь винных сосудов,

Цветник ароматен, и нет здесь игры без вина.

Всем розданы роли: загадывать либо ответить,

Затейника ж главного непререкаем приказ…

 

– Вторая строка мне понравилась! – заметила Дайюй. – Только трудно подыскать к ней парную.

Она подумала и прочла:

 

…Извольте ответить, что где-то в подтексте сокрыто

Стихом или прозой трех вам задаваемых фраз?

Пестры и игривы – вас ждут разноцветные кости,

А если «четверка» – то в красный окрашена цвет.

 

Сянъюнь засмеялась:

– Выражение «трех вам задаваемых фраз» очень интересно! Просто и изящно. А вот «пестры… разноцветные кости» неудачно!

Сказав это, Сянъюнь прочла:

 

Цветка кругового коварно порою движенье!

[208]

Под бой барабана скорее ищите ответ!

…А в лунном сиянье струя ветерка заиграла, —

И двор наш во власти расцвеченной, яркой волны…

 

– Годится! – заметила Дайюй. – Но со второй строкой опять схитрила! Хочешь отделаться словами о ветре и луне?

– Я говорила о лунном сиянии, – возразила Сянъюнь. – Стихи должны быть красивыми, достойными темы.

– Ладно, – согласилась Дайюй, – оставим пока как есть. А завтра опять к ним вернемся!

И она произнесла такие строки:

 

…И все, что вокруг, – Небеса и Земля – окунулось

В бездонность вселенной, – наверно, по воле луны.

…Затейник иль штрафу подверженный – все полноправны,

Хозяин иль гость, – за игрою не все ли равно?..

 

– Зачем говоришь о других? – спросила Сянъюнь. – Лучше о нас с тобой!

Она прочла:

 

…Стихи декламируя, каждый из нас независим, —

Поблажек не нужно, ведь творчество свыше дано!

…Ушла я в себя. В созерцанье теперь пребывая,

Стою у перил и на них опереться хочу…

 

– А теперь можно поговорить и о нас с тобой! – сказала Дайюй и продолжила:

 

…А я, подбирая строку, образцу подражая,

К воротам прильнула и в них постучаться хочу.

Вино иссякает. И вот – не осталось ни капли.

Но чувства – как прежде: душа неизменна моя.

 

– Вот и настало время для моих строк! – воскликнула Сянъюнь и быстро прочла:

 

…А ночь на исходе, и так же, как ночь, исчезает

И скоро растает чарующий миг бытия!

…Все тише и тише, – и замерли вовсе, исчезли,

Сменившись безмолвием, громкие речи и смех…

 

– Да, с каждой строкой становится все труднее! – согласилась Дайюй и произнесла:

 

…Пустые надежды! Для нас ничего не осталось, —

Лишь лунные блики – они холодны, словно снег.

Роса на ступенях… А там, где безветренно, влажно,

Под утро грибками покрылась поверхность земли…

 

– Какой же строкой ответить на эту фразу? – спросила Сянъюнь. – Дай-ка подумать!

Она встала, заложила за спину руки. Долго думала и наконец воскликнула:

– Вспомнила! Какое счастье, а то проиграла бы!

И она прочла:

 

…В дыму палисадник. Акация дыма клубами

Окутана ночью и еле заметна вдали.

…Сквозь своды пещер устремились осенние воды

В раздолье равнин, на большие просторы полей…

 

Дайюй даже вскочила и восхищенно вскричала:

– Ах ты плутовка! И в самом деле, приберегла на конец замечательные строки! Благодари Небо, что вспомнила слово «хунь» – акация!

– Я как раз вчера читала «Избранные произведения древних династий», и там оно мне встретилось, – объяснила Сянъюнь. – Иероглифа, которым оно обозначается, я не знала, поэтому решила заглянуть в словарь. Но сестра Баочай сказала: «Незачем лазить в словарь. Это – дерево, в народе говорят, что оно на ночь закрывает листья». Я не поверила и решила сама убедиться. И убедилась. Что и говорить, сестра Баочай очень образованна.

– Ну ладно, – прервала ее Дайюй, – это слово ты употребила к месту, и тут все ясно. Но как тебе пришли в голову «осенние воды»? Этой строке уступают все остальные. Как бы я ни старалась, ничего подобного все равно не придумаю!

Поразмышляв, Дайюй наконец произнесла:

 

…И ветры подули, листву непослушную сгрудив,

В расщелинах гор, меж рождающих тучи камней.

У Девы Прекрасной чисты, целомудренны чувства,

Но жаль, – одиноко приходится в небе мерцать

[209]

.

 

– Немного расплывчато, – заметила Сянъюнь, – а в общем, неплохо. Выражение «одиноко приходится в небе мерцать» удачно сочетается с чувствами, навеянными пейзажем.

Следующие строки, прочитанные Сянъюнь, были такими:

 

…Лягушке серебряной в лунной обители тоже

Вздыхать суждено и со вздохом миры созерцать.

Лекарство, способное ввергнуть в бессмертное бденье,

Приходится Белому Зайцу толочь на луне…

[210]

 

Дайюй долго молчала, лишь кивала головой, потом наконец продолжила:

 

…Сбежала, пилюли бессмертья приняв потихоньку,

Теперь во дворце Гуанхань обитает Чан Э.

…Встревожить придется Ковшу Пастуха и Ткачиху,

Когда они встретятся вновь, переплыв пустоту…

 

Устремив взгляд на луну, Сянъюнь произнесла:

 

…И чтобы Ткачиху-звезду навестить непременно,

Пусть Млечную преодолею реку на плоту!

Всегда неизменной нет формы у лунного диска,

Луна то ущербна, а то вдруг кругла и полна…

 

– Первая строка никак не вяжется с моей, – заметила Дайюй, – а вторая, пожалуй, не на тему. Вижу я, ты собираешься до бесконечности сочинять стихи!

И она прочла:

 

…В день первый и в день завершающий каждого цикла

Лишь дух свой в пространстве небес оставляет луна.

…Замолкли часы водяные. И больше не слышно

В них шума воды. Видно, времени скоро предел.

 

Только Сянъюнь собралась продолжить, как Дайюй, указывая на появившуюся в пруду темную тень, сказала:

– Посмотри! Тебе не кажется, что эта тень похожа на человеческую? Может быть, это злой дух?

– Вот так дух! – рассмеялась Сянъюнь. – А кстати, я духов не боюсь! Гляди, как я его сейчас побью!

Она подняла с земли камешек и бросила в пруд. Раздался всплеск, по воде пошли круги, заколебалось отражение луны. С того места, где темнела тень, взмыл журавль и улетел в сторону павильона Благоухающего лотоса.

– Вот это кто! – со смехом воскликнула Дайюй. – А я испугалась.

– Журавль явился весьма кстати! – сказала Сянъюнь. – Он мне помог!

И она прочла такое стихотворение:

 

…Зажженный когда-то фонарь не потух на окошке,

Но медленно меркнет, – и вот уж совсем потускнел…

Замерзшей воды да минует журавль одинокий,

Да будет обитель в грядущем для девы тиха!

 

Дайюй от восторга даже ножкой топнула.

– Ловко! Журавль и в самом деле тебе помог. Правда, строка о журавле уступает «осенним водам». К тому же, она как бы завершающая. Так что я вряд ли могу придумать парную ей. Ведь в этой строке целая картина – новая, оригинальная, поэтому мне трудно что-то придумать.

– Давай думать вместе, – предложила Сянъюнь, – а если ничего не получится, отложим на завтра.

Дайюй, словно не слыша ее, смотрела на небо, а потом сказала:

– Нечего хвастаться, я тоже придумала! Слушай! – И она прочла:

 

…В остылости лунной цветов похоронены души,

И чья-то судьба предрекается в строчках стиха…

 

Сянъюнь захлопала в ладоши:

– Замечательно! Лучше не скажешь. Особенно удачно: «И чья-то судьба предрекается в строчках стиха…» – Сянъюнь вздохнула и добавила: – Стихи прекрасные, только грустные! А тебе вредно расстраиваться!

– Но иначе я у тебя не выиграла бы! – возразила Дайюй. – Последняя фраза стоила мне большого труда!

Не успела она это сказать, как из-за горки вынырнула какая-то фигура и раздался возглас:

– Прекрасные стихи! Только очень грустные! Если продолжать, получится лишь нагромождение слов, ничего лучше вы не придумаете!

От неожиданности девушки вскочили, а приглядевшись, узнали Мяоюй.

– Ты как здесь очутилась? – удивились девушки.

– Узнала, что вы любуетесь луной и слушаете флейту, и решила выйти погулять. Сама не знаю, как забрела сюда. Вдруг слышу – вы читаете стихи. Мне стало интересно, и я остановилась. Последние строки поистине замечательны, но слишком уж печальны. И я не могла не сказать вам об этом. Старая госпожа уже дома, остальные тоже разошлись, все спят, кроме ваших служанок – они ищут вас. Вы не боитесь простыть? Идемте ко мне. Пока выпьем чаю, наступит рассвет.

– Кто мог подумать, что уже так поздно! – улыбнулась Дайюй.

Все вместе они направились в кумирню Бирюзовой решетки. В нише, перед статуей Будды, горел светильник, в курильнице тлели благовония, монахини спали, и только послушница сидя дремала на молитвенном коврике. Мяоюй ее окликнула и велела вскипятить чай.

В этот момент раздался стук в ворота. Это пришли за своими барышнями Цзыцзюань и Цуйлюй со старыми мамками.

Увидев, что барышни преспокойно пьют чай, они заулыбались:

– Ох, и заставили же вы нас побегать! Весь сад обошли, даже у тетушки Сюэ побывали. Разбудили ночных сторожей, которые сейчас отсыпаются, спросили, не знают ли они, где вы. Они нам сказали: «Мы слышали голоса двух девушек, потом к ним подошла третья, и они решили пойти в кумирню». Вот мы вас и нашли.

Мяоюй приказала послушницам отвести служанок и мамок отдохнуть, угостить чаем, а сама взяла кисть, бумагу и тушь и попросила продиктовать ей стихи, которые девушки сочинили. Заметив, что Мяоюй в хорошем настроении, Дайюй сказала:

– Я первый раз вижу тебя веселой и потому осмелюсь попросить исправить наши стихи, если это возможно, если же нет – мы их сожжем!

– Надо подумать. Сказать сразу, что плохо, не смею, – с улыбкой произнесла Мяоюй. – Вы использовали двадцать две рифмы, все что можно – придумали, так что вряд ли у меня получится что-нибудь путное. Это все равно что к шкурке соболя приделать собачий хвост. Только испортишь шкурку.

Дайюй прежде не слышала, чтобы Мяоюй сочиняла стихи, но, поняв, что та заинтересовалась, поспешно сказала:

– Ты, пожалуй, права! Но, может быть, у нас плохо, а ты придумаешь лучше?

– Ладно, посмотрим. Только надо писать о том, что в самом деле бывает в жизни – о подлинных чувствах и правдоподобных событиях. Придумывать что-то необычайное – значит отклониться от темы и изобразить в ложном свете жизнь женских покоев.

– Совершенно верно, – согласились Дайюй и Сянъюнь.

Мяоюй взяла кисть и, что-то бормоча, принялась писать, а когда кончила, отдала написанное девушкам, сказав при этом:

– Только не смейтесь! По-моему, подобные стихи следует писать именно так. Хотя начало у меня тоже печальное!

Вот что написала Мяоюй:

 

На золотом треножнике сгорел

Повествований ароматных свод

[211]

.

Как пудрой, как румянами покрыл

Нефритовую чашу тонкий лед.

Все явственнее флейты слышен звук,

Вдовы как будто скорбный плач и стон.

Пусть одеяло, если стынет кровь,

Служанка мне согреет перед сном.

Не унывай! За шторой пустота,

Зато причудлив феникс на шелку, —

Пусть ширмой сохраняется покой,

И селезень, блеснув, спугнет тоску.

Роса обильна, и под нею мох

Стал мокрым, и скользит на нем каблук,

Покрылись густо инеем стволы, —

Не распознать мне, где средь них бамбук.

Неровен путь, когда вдоль берегов

Бредешь и огибаешь водоем

Или когда взбираться в вышине

Приходится по крутизне на холм.

Громады скал. Застыло в небытье

Здесь дьяволов скопленье и богов.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 89;