Кодекс К.Э. Циолковского
Я воевал с пучиной вечности.
Дж. Байрон
В разговорах с К. Э. Циолковским вопрос о возможном значении аэроионов воздуха в космических кораблях обсуждался неоднократно, и еще в 1929 году мы должны были написать и опубликовать в научной прессе совместное выступление о необходимости специального исследования данного вопроса. Мы уже тогда пришли к определенному выводу и сочли необходимым представить его научной общественности. Но мой отъезд из Калуги летом 1929 года, уменьшение числа встреч и сокращение переписки с Константином Эдуардовичем вследствие моей исключительной занятости оттеснили проблему в сторону. Однако впоследствии этот важнейший вопрос не только не был снят с повестки дня, а, наоборот, приобрел актуальное значение.
Надо сказать, что под влиянием работ К. Э. Циолковского в области ракетодинамики и космонавтики я неоднократно ставил вопрос о необходимости проведения опытов с животными в безионном воздухе, но каждый раз получал отказ, ибо разработку данной темы считали излишней, несвоевременной, а то и дорогостоящей, помимо того что эта разработка требовала большого помещения и времени, несмотря на свою внешне кажущуюся простоту.
С особенной остротой вопрос об активном кислороде был обсужден с К. Э. Циолковским во время нашей встречи в Москве в юбилейные дни его семидесятипятилетия.
Он появился у меня неожиданно. Я был страшно рад пожать его руку и горячо обнять моего старого друга. Заслышав приветственные восклицания, вышли в переднюю моя жена Татьяна Сергеевна и приемная дочь Марина. А из кабинета появился, слегка переваливаясь по своей привычке, Владимир Алексеевич Кимряков, с которым мы обсуждали вопросы защиты аэроионификации от посягательств недругов.
О том, что в Колонном зале Дома Союзов в ближайшее время готовится выступление Циолковского, я знал, но не знал точной даты, и потому его приход был в известной мере неожиданным событием. Недавно я направил в Калугу от имени Центральной лаборатории ионификации официальное поздравление с семидесятилетием со дня рождения Константина Эдуардовича и получил извещение от Юбилейной комиссии, а на дом послал ему личное поздравление. А вот теперь и сам юбиляр почтил меня своим посещением, хотя, как это мне казалось, я должен был ждать его несколько позже.
После взаимных приветствий и большой радости мы пошли в кабинет, расселись по креслам и заговорили о юбилее, награждении его орденом, о подарках от города и т. д. А затем волей-неволей тема разговора изменилась. Опять мы коснулись трудностей исследования, проблем в публикации работ, и он, как всегда, воспламенился.
— Нужны коренные реформы в этой области. Работать и писать так же трудно, как и раньше, палки в колеса научной колесницы вставляются так же легко и просто, как и раньше! — решительно сказал он.
Тем не менее Константин Эдуардович был в отличном настроении и преисполнен надежд на признание его новых работ. От старческой слабости, которую я отметил при моем последнем посещении его в Калуге, не осталось и следа. Он был так же скромен и, как всегда, крайне застенчив в новой обстановке. В этой моей квартире он еще ни разу не был. Когда же вопрос касался науки, он не стеснялся в самых образных выражениях.
— Не к чести некоторых наших авторов-критиков является чрезмерный страх, — говорил он, — сопровождаемый дрожанием верхних и нижних конечностей при выслушивании новых идей или даже получении новых наблюдений, если таковые еще не были кем-то (авторитетом) ранее опубликованы в академических изданиях! Страх, как бы чего не вышло, великий страх перестраховки владеет ими, и даже самые храбрые, если им все же приходится из-за чертовой академической любезности волей-неволей цитировать такого смелого новатора, они тут же оговариваются, они расшаркиваются, гнут спину и тут же произносят отречение, отмежевание, клеймя автора-новатора всеми возможными для печатной литературы бранными словами. Так мало-помалу новые и даже хорошо обоснованные идеи, если на них нет штампа какого-нибудь академически высокого учреждения, не получают доступа к печатным изданиям, годами, даже десятилетиями маринуются, пока наконец наука в разных странах не подойдет к решению того же самого вопроса! За столь долгий срок авторы этих идей в большинстве своем отправляются ad patres, и их имена забываются опять на десятилетия, пока при чрезвычайном везении в какой-нибудь мемуарной литературе они не всплывают снова, имея к тому не более одного шанса против миллиона, то есть имея вероятность возрождения столь малую, что она вполне может никогда не осуществиться! В большинстве же случаев труды таких авторов-новаторов бесследно погибают от пожара, наводнения, детских игр или идут на заворачивание селедки в пригородных лавках. Русский человек богат на новые идеи, новые открытия, новые изобретения. Но это богатство не служит украшением его родины. Огромная орава бездельников и перестраховщиков, именуемых почему-то экспертами, рецензентами, критиками, имеющими отчего-то, тоже малопонятно отчего именно, ученые звания и степени, скопом наваливается на все новое, передовое и прогрессивное и старается пробраться к горлу, чтобы удушить его. В наиболее благоприятном для идеи случае новатора грабят, прибирают к рукам его творение или (тоже в хорошем случае) поставят свою фамилию рядом с фамилией истинного новатора, поделив славу и гонорар... Спрашивается, когда же будет изжит этот позорный для нашей науки способ уничтожения наблюдений, фактов, творений, изобретений? Когда в соответствующих учреждениях будут заседать не начетчики, не перестраховщики, не чиновники и вельможи, а просвещенные люди, заботящиеся о славе и процветании своей великой родины? Уже столетия вопрос этот висит над Россией и требует разрешения! Когда же, когда?
Скажите, пожалуйста, — продолжал он, — чем эти критики лучше разбойников с большой дороги? Чем, спрашиваю я вас? Методы грабежа, которые они применяют, одни и те же, но первые украшены регалиями и почетом, вторые — бубновым тузом на спине и кандалами на ногах. Современные ученые-разбойники, как и ученые-разбойники прежних лет, люди одного и того же пошиба. Они мысленно говорят себе: я завладею твоими трудами, твоими знаниями и твоим талантом, а ты будешь мне еще благодарен за то, что я оставил тебе жизнь. Ты вечно будешь работать на меня — твоего повелителя — и будешь счастлив, что я снисхожу к тебе своей милостью, что я замечаю тебя и выделяю тебя «среди других моих рабов»... Вы думаете, что это метафора или гипербола?
Посмотрите на этот толстый том «Трудов академика». Что вы можете сказать о нем? Прочтите оглавление. На обложке значится: «Труды академика Z», а в оглавлении нет ни единого его труда, кроме десятка застольных тостов или речей. Все остальные работы идут в такой последовательности:
Z при участии X
Z при участии Y
Z при участии X + Y и т. д. и т. п.
Тогда спрашивается: при чем тут Z? Поистине все труды написаны не им!
Что такое «при участии» или «совместно»? Подписывая статьи, Z даже не удосуживается их прочесть, а к 25—30 годам «научной деятельности» у академика Z сотни таких «оригинальных» работ, в которых он неповинен, как девственница.
Такая злостная втирка очков хороша в оптическом отделе аптеки, но не в Академии наук, не в профессорской среде... Эту страшную подделку научного авторитета стали допускать еще с прошлого века, и этот обычай многим понравился, особенно понравился он всякой бездарности, и потому был насильно привит интеллигенции и мало-помалу вошел в норму. Иначе говоря, воровство идей в науке стало нормой. Неплохой вывод, друзья! Остается спросить: кто и когда начнет планомерную борьбу с этими злыми явлениями? Увы, пока нет никакого просвета в этом темном царстве! Нет законов, которые могли бы ударить по грязным рукам этих ученых-бандитов, ученых-злодеев! Я сказал бы, что чем дальше в лес, тем больше дров. С годами обычай воровства трудов находит себе все больше и больше поклонников. Удобно, да и подчиненного можно обязать, да и любителя найти. Важно быть в добрых отношениях с издателем и редактором. А состряпать труды всегда можно с помощью «любителей», которым важные сановники не дают хода. Дружба с издателем и редактором делает вас профессором, а в дальнейшем — и академиком. Без этого — будь у вас семь пядей во лбу — ничего не выйдет! Поэтому да здравствует дружба и брудершафт с издателем! Да здравствует Бахус, поддерживающий дружбу с издателем! Итак, первейшая обязанность молодого человека, лишенного дара, — приблизить себя к издателю, еще лучше жениться на его дочери или стать другом дома! Любое из этих событий может явиться драгоценным вкладом во всю будущность молодого человека, не умеющего ничего делать. Ищите издателя — вот модный клич. Загнанные в дыру талантливые бедняки будут писать за вас ученые книги в неограниченном числе, а друг-издатель будет их печатать, и ваше имя прославится. Вот призыв к действию и программа действий умственной нищеты и мозговой голи, которая хочет добиться зажиточной жизни, а таланта, увы, не имеет.
Мы с Владимиром Алексеевичем слушали К. Э. Циолковского, как говорится, затаив дыхание. В самом деле, его речь в необычайной мере соответствовала всему тому, что нам пришлось уже пережить и перечувствовать в борьбе за аэроионизацию. Видимо, и Константин Эдуардович немало пережил за последнее время, немало хватил горя от деятелей науки, и потому тема клеветы, воровства и хищения чужих трудов стала кардинальной темой его жизни.
— Да, печально обстоит дело с наукой, — продолжал он. — Народ наш — титан, и вот на поверхности возникает всякая нечисть, которую так легко сбросить; для этого довольно одного-единственного щелчка, но, к сожалению, этого щелчка-то и не хватает, чтобы талантливые люди получили возможность творить. Скажу вам о себе: девяносто девять процентов своей жизни я борюсь с ветряными мельницами. Дайте мне и моей семье быть сытыми и избавьте меня от оскорбительных эпитетов, я дам стране в девяносто девять раз больше, чем даю. Разве это не верно? Нет, это верно, ибо каждый ученый только к тому и стремится, чтобы быть полезным своей родине, это обязательное желание всякого истинного ученого. А что творится у нас? То, о чем мы уже говорили. И этому нет конца, нет предела безобразным явлениям, которые опутывают науку со всех сторон. Как избавить народ наш от этого колдовства — ума не приложу. Это просто катастрофа!
Ко всему этому могу вам рассказать, что я узнал от одного человека, имени которого я не назову. Вопросы ракеты и звездоплавания уже начинают интересовать тех людей, которые совсем недавно клеймили и ругали меня на чем свет стоит. Уже крупные профессора, в том числе и профессор Ветчинкин и его приближенные, все хотят обойтись без Циолковского. Черт с ними, могут забыть о моих работах, лишь бы дело, начатое мною, шло вперед... Дело-то очень важное... И это началось уже давно — с тех пор, как Ветчинкин родил мне конкурента... Так вот, Ветчинкин, по данным моего знакомого, занимается изучением полета ракет применительно... к самолетам, ссылаясь на Пельтри, Годдарда, Оберта и... рожденного юнца из Новосибирска. Приняты все меры, чтобы отмежеваться от моего имени, чтобы забыть о моем существовании, чтобы попрать русский приоритет. Как мне нужно пожить еще хотя бы десяток лет, чтобы показать этим типам кузькину мать!.. Неужели я умру и вместе со мной умрет для русской науки все то, что я добывал страданиями, бессонными ночами, голодом, холодом в течение всей своей сознательной жизни вот уже более шестидесяти пяти лет?.. Но я верю в силу и справедливость народа, в доброе сердце моих немногочисленных друзей, которые не оставят так всего этого и добьются разоблачения страшной войны, ведомой против меня уже десятки лет...
— Будьте спокойны, Константин Эдуардович, дело вашей жизни уже выиграно. Эти дни — дни вашего юбилея — доказывают это лучше слов. Неужели вы не чувствуете этого?
— Увы, — ответил он, — не чувствую, хотя говорят много и меня тронуло внимание общества, но я знаю, как следует мне расценивать все это...
— Как?
— Как выход в отставку от работы над межпланетным кораблем. Мне дают понять, что моя миссия окончена и что я могу почить на лаврах, но я не хочу этого! Я люблю работу, творчество! А мне говорят: довольно!
— Ну, Константин Эдуардович, не следует так мрачно смотреть на жизнь и творчество. Вы теперь стали, что называется, маститым ученым! Нужно подумать и о воздухе в космических кораблях.
— Да, дело с постройкой ракет на жидком топливе, — сказал он, — движется вперед, и, следовательно, ваша теория о роли ионизированного кислорода в кабинах космического корабля ставится на повестку дня. Я буду говорить о необходимости изучения этого вопроса.
— Да, Константин Эдуардович, вы бы сделали для космонавтики и в то же время для биофизики и космобиологии большое дело, если бы вспомнили об этом при случае, при возможном разговоре с власть имущими.
— Я с удовольствием сделаю это, Александр Леонидович, так как сам считаю это очень важным и нужным. Хотя еще и далеко до полета человека в Космос, еще нужны годы, а вот для человека это необходимо.
В это время в дверях появилась Татьяна Сергеевна и пригласила всех к столу.
Мы перешли в столовую. Я сел справа от Константина Эдуардовича, Татьяна Сергеевна с Мариной — напротив, справа от меня — Владимир Алексеевич. Прерванный разговор продолжался во время обеда. К. Э. Циолковский сказал:
— Что же вам, Александр Леонидович, мешает теперь осуществить ваши давнишние планы о недостаточности кислорода для длительного поддержания жизни?
— Поистине дело совсем за малым, — ответил я, — за утверждением этих опытов Наркомземом, точнее, Академией сельскохозяйственных наук, которая никак не интересуется этими опытами. А опыты трудоемки и требуют больших средств. К сожалению, от нас ждут, что мы чуть ли не из «мухи» будем делать «слонов», а на теоретические исследования денег не дают. Но я надеюсь, что в ближайшем будущем добьюсь утверждения этой темы.
— Да, Александр Леонидович, надо постараться во имя большого дела. Если во вдыхаемом воздухе кислорода еще недостаточно, а должны быть также и ионы кислорода, то представьте себе, каковы должны быть маски, скафандры или кабины межпланетных снарядов. Вашими исследованиями должен решиться этот вопрос... Да и еще есть один вопрос: очень важно знать, каковы будут размеры и вес электрической установки для получения ионов, ведь на космической ракете каждый лишний грамм обходится очень дорого.
— Все зависит от мощности электрической установки, — ответил я, — генератор может весить около десяти килограммов. Для скафандров и даже масок могут быть сделаны малогабаритные и легкие электронные аэроионизаторы. У меня имеется некоторая практика в изготовлении таких малогабаритных аэроионизаторов.
— Надеюсь, вы обойдетесь без радиоактивных веществ, — перебил меня Циолковский, — не питаю к ним доверия и боюсь их. Вы говорили мне, что в вашей лаборатории конструируется такой опасный ионизатор. Советую вам воздержаться от этого страшного дела. Сотни людей уже погибли от общения с радиоактивными солями — брать их в Космос было бы более чем безумием.
— Конечно, нет. Ведь это только лабораторная проба, делаемая по настоянию профессора Васильева, а вообще говоря, радиоактивные ионизаторы не могут получить широкого распространения в медицинской практике.
— Это верно. Не следует играть с огнем. Радиоактивные приборы могут только скомпрометировать ионизацию.
— Совершенно верно, — ответил я, — мы будем пользоваться высоким напряжением электрического тока, который стекает с острий. Острия будут очень тонкие. Индукционная катушка, зуммер. Соорудим для ваших ракетных кораблей ионизирующие приборы, дали бы на ноги встать моей лаборатории да перестали бы травить наши работы...
— И какой уже год! — воскликнул Циолковский.
— Да еще как! Вот Владимир Алексеевич вам расскажет, к каким безобразным уловкам прибегают враги ионизации, — просто страшно делается.
Константин Эдуардович вопросительно посмотрел на Кимрякова и на меня. Владимир Алексеевич, измученный комиссиями по обследованию, с удовольствием рассказал Циолковскому о недопустимых методах умерщвления аэроионизации.
— Все, — сказал он, — брошено против нас: ложь, клевета, передергивание фактов, нежелание разобраться в деле вплоть до явных диверсий со стороны Бориса Завадовского и его единомышленников, слепых и глухих, но без устали болтающих языком. Бороться тем же оружием с этой кликой мы не можем, никто из «ионификаторов» не владеет этим подлым оружием, а наше оружие — факты и опыты — действует на наших врагов, как красная тряпка на быка. Наших доказательств никто не слушает, а вот ложь Завадовского доходчива, и ей верят. Он пустил в нас ядовитую стрелу — ионы не оказывают биологического действия, большая часть «ученых» присоединилась к нему. И началось улюлюканье: ату его, Чижевского, с его ионами, бей промеж глаз! Да разве это ученые? Это свора злых собак! По-видимому, в науку также пролезли негодные элементы, душители всего нового...
— Значит, мы с вами коллеги по несчастью, — перебил его со смехом Циолковский.— Наскоки статского советника Архангельского на вас я хорошо помню. А теперь вы ведете еще более ожесточенную борьбу с этой публикой, чем я. По крайней мере, меня еще не удостоили чести быть обследованным целой комиссией, а вас обследуют только целые комиссии. Разве это не честь? Против моих работ восстали отдельные бездарности, а против ваших, так сказать, целые полки. Ведите стенограммы и дневники, записывайте деятельность этих комиссий, и через пяток лет у вас накопится такой большой литературный материал, что его можно будет опубликовать в виде романа для всеобщего сведения в назидание современникам и потомкам о том, как нельзя поступать с наукой. Меня всегда удивляло и до сих пор удивляет необыкновенное бездушие «начальников», позволяющих терзать науку. Право, можно подумать, что все это делается умышленно, вопреки научному прогрессу. В чем тут дело? Зависть? Вредительство? Невежество? А может быть, вся эта троица, взятая вместе?
— По-видимому, — сказала Татьяна Сергеевна, — вся эта троица действует совместно, потому и борьба столь ожесточенна!.. Александра Леонидовича мучают без конца. Какие надо иметь железные нервы, чтобы все это перенести! Он уже лишился сна и безжалостно глотает снотворное, по грамму на ночь. Это ли не ужас! И за что, за что?
— Просто хоть бросай научную работу и нанимайся дворником — так проще, — подтвердил я. — Большее издевательство трудно выдумать!
Все мы приуныли.
— Ну, нечего опускать голову. Наука требует борьбы. Давайте поднимем бокал за... науку, ради которой мы живем, — предложил я.
Владимир Алексеевич наполнил бокалы шампанским. Все поднялись. Вышло даже торжественно.
— За науку! — воскликнул Циолковский. — Все же, как бы там ни было, прогрессивная наука всегда побеждает, хотя бы и с некоторым опозданием. В моих работах это опоздание равно полувеку. Грустно и смешно! Правда, я еще не одержал полной победы, как ни стараюсь. Кто-то вредит мне, кто-то портит... Иногда даже не поймешь, кто виновник всего этого. Мою ракету компания воздухоплавателей готова загнать в тартарары. Сомнительно, чтобы это им удалось, но все возможно. Сейчас уже многие силы стоят за меня и поддерживают меня и у нас, и за границей. А все же до сих пор все крайне неопределенно...
— Эта вечная неопределенность и вечное непризнание, тягучая жвачка, тягомотина — самое страшное дело. Они убивают всякую инициативу, — добавил Владимир Алексеевич.
— Выпьем же за определенность, за ясную и четкую науку. Выпьем же за ваше, Константин Эдуардович, семидесятипятилетие! Ура! — провозгласил я.
Все мы, присутствовавшие здесь, понимали, что происходит нечто весьма странное, но ни окончательно понять, ни объяснить всего этого не могли, хотя некоторые подозрения уже гнездились в моем мозгу.
— В самом деле, как можно объяснить то явление, что, чем больше некоторые люди работают на благо народа, тем труднее им жить, тем больше их притесняют, сильнее наказывают и создают вокруг них совершенно невыносимую обстановку? А другие бездумно идут по пути науки, встречают почет и уважение и живут себе припеваючи,— произнес Константин Эдуардович.
— Это почти философский вопрос, — ответил я. — Вот уже несколько тысячелетий человечество хочет найти ответ на этот окаянный вопрос, но пока что все безрезультатно. Раньше я думал, что задача заключается в степени совпадения ваших работ с вопросами экономики. Нет совпадения — вас бьют, есть совпадение — вас награждают. Следовательно, все люди, опережающие свой век, должны быть готовы принять казнь или в лучшем случае — многолетние неприятности... Вообще это — закон. Но в наши дни этот закон усугубляется большой политической игрой, которую ведут как вне нашей страны, так и внутри ее. Это значительно осложняет дело, и некоторые не выдерживают применяемых методов этой игры. У них опускаются руки, и они выходят из рабочего строя... Но мы с вами, Константин Эдуардович, закаленные борцы и будем бороться до последней капли крови! В этом мы с вами — коллеги. Со студенческой скамьи у меня неприятности без перерыва. У вас — вот уже сколько лет? — лет пятьдесят ваши идеи не признают или, вернее, только что начали признавать, но когда? — теперь, когда вам Стукнуло семьдесят пять лет. Итак, друзья, поднимем бокалы за нашего дорогого юбиляра! Поднимем бокалы и пожелаем Константину Эдуардовичу, как сказал Маяковский,
Лет до ста расти
Нам без старости!
Все подошли к Константину Эдуардовичу, чтобы чокнуться и поздравить его с юбилеем! Наш гость растрогался и поочередно со всеми расцеловался.
«Много ли придется прожить тебе, дорогой Константин Эдуардович...» — невольно подумалось мне. С грустью я смотрел на моего старого друга, и невольно думалось, что каждый день жизни надо принимать как бесценный дар. А разве мы это понимаем, ценим то, что называется днем жизни?
После минутного молчания снова зашел разговор о том, как трудно живется ученым, сказавшим новое слово в науке.
К. Э. Циолковский опять зажегся, как сухое дерево, облитое бензином. Глаза его горели... Татьяна Сергеевна первая обратила внимание на состояние Константина Эдуардовича и сказала, обращаясь ко мне в тот момент, когда я хотел наполнить бокалы:
— Может быть, не следует?
— Как прикажет Константин Эдуардович.
— Я думаю, мне довольно! Ведь я никогда не пью. Сегодня — исключение. А вы, друзья, пейте, если хотите, не обращайте на меня внимания!
— Быть по-вашему, — сказал я, и Владимир Алексеевич наполнил всем бокалы, а бокала Константина Эдуардовича только коснулся. Символически.
— Травля научных работ вредит не только ученым, но и государству. Это тонко замаскированное вредительство, корни которого могут лежать даже вне нашего государства, — сказал Циолковский. — В этом отношении вы, Александр Леонидович, правы. А задумывались ли вы над этим вопросом поглубже? Я задумывался, и не один раз, как только обнаруживал одну удивительную закономерность.
— А именно?
— Представьте себе, друзья, что как только мне удавалось кое-что сделать в области ракетного движения, так начиналась травля моих работ—травля исподтишка, скрытая, завуалированная и в то же время явная. Во-первых, те, кто меня травили, старались доказать, что все мои работы ровно ничего не стоят, не стоят ломаного гроша, во-вторых, не могут быть поэтому опубликованы в научной печати, а в-третьих, мне возвращали рукописи, но мои идеи уже оказывались в обработанном виде — либо в Германии, либо в Америке... Так было не раз. Кто-то волком бродит вокруг моих работ о ракетах и буквально рвет их у меня из рук. Спрашивается: что все это значит? Неужели мы такие болваны, что не понимаем что к чему и отчего? Ну, нет-с. Мы не болваны, а вот негодяев, продающих нашу мысль оптом и в розницу посторонним государствам, убивать мало. Их надо казнить, на дыбах пытать раскаленным железом, как в средневековье! Но говорить об этом — ни, ни! Только молчать, иначе вас как бы нечаянно толкнут под автомобиль или трамвай, и поминай как звали. Вы знаете, я только сегодня подумал об этом... Как хорошо, что я живу в Калуге и ни за что не перееду в Москву, хоть золотом меня осыпь! В Калуге ни трамваев, ни автобусов нет, а автомобиль можно переждать на тротуаре. Иначе меня уже давно бы подтолкнули...
Все мы очень удивились этим речам Циолковского, удивились его странной прозорливости. Все, что мы чувствовали и о чем догадывались, стало вдруг ясным и понятным.
— Да, травля идет не для приятного времяпрепровождения, а за злато! Это тоже ясно. Нас, поборников аэроионификации, травят не по недоразумению, а по тем же причинам. Да сгинет аэроионификация в стране Советов и да внедрится она в жизнь в некоторой другой стране или даже в некоторых других странах!
— Живи я в средние века, — продолжал Циолковский, — уже давно поджарили бы на костре. Но я живу позднее. И даже в наше время трудно говорить о космонавтике, не опасаясь костра. Я всегда имел это в виду. Аппетит у антикосмонавтики несколько уменьшился, хотя и в наши дни могут неожиданно взвиться дымки от костров. Несдобровать и Цандеру. Уж слишком он рвется вперед!
— Ну и что же? — переспросил я.
— Скорость Цандера может стать неугодной кому-либо, например Оберту, ну и, конечно, Ветчинкину. Этот не пропустит. И Цандеру — конец! Как вы знаете, некоторые «руки» имеют длину в тысячи километров. Ясно, что все это не так просто, но просто, что вред нашей науке наносится не только собственными внутренними врагами, но и зарубежными.
Да, ярые и слепые враги прогрессивной мысли очень страшны.
Вы ведь знаете, Александр Леонидович, что я не убиваю живых существ, не убиваю принципиально, философски, я не люблю есть мясо, но людей, вредящих науке, вредящих своей стране, я уничтожал бы беспощадно.
— Итак, наиболее важным вопросом космонавтики, — сказал я, — после решения всех чисто технических и физических вопросов будет вопрос о «живом кислороде». Каково ваше мнение, Константин Эдуардович? Знать это очень важно и ценно. Существование «мертвого» и «живого» кислорода для меня факт несомненный, хотя прямых опытов, как вы знаете, я еще не сделал из-за отсутствия средств, но восемьдесят четыре опыта Кияницына и мои теоретические исследования говорят за это!
Циолковский минуту подумал, потом снова с жаром заговорил:
— Да, теоретические исследования иногда значат больше, чем иной эксперимент, но для того, чтобы творить, надо иметь максимум свободного от каких-либо дел времени и минимум каких-либо обязанностей. Надо быть предоставленным самому себе, своим идеям, своим работам. Надо уничтожить заседания и комиссии, которые могли бы отнять ваше время, и покончить с бумажной волокитой и бюрократией. Творчество ученого, глубина его творчества и сила прямо пропорциональны количеству свободного времени. Академическая рутина не должна «забивать» мозг ученого, он должен смотреть на мир, на природу своими глазами, а не глазами умерших ученых или глазами своих современников. Предоставьте ученому двигаться дальше по пути к интеллектуальному прогрессу и не одевайте на него кандалы каких-либо неотвратимых обязанностей, которые мешают ему работать. Самостоятельность должна привести ученого к новым открытиям, которые опередят время и жизнь и лягут в основу будущей науки. Но для того, чтобы приобрести такую самостоятельность, необходимо много размышлений, а для этого необходимо иметь свободное время и обеспеченный кусок хлеба... Ученому не надо много, но у него должна быть отдельная комната для работы, для размышлений, тихая и просторная, где бы он мог походить из угла в угол, когда ему захочется, где бы на полках лежали все необходимые ему справочники и книги. Там не должно быть ни телефона, ни радиоприемника. Надо сделать так, чтобы никто не имел права входить к нему и прерывать его работу, даже самые близкие люди обязаны соблюдать это священное правило. Сколько замечательных идей и открытий погибло в самом начале их зарождения, будучи прерваны приходом близких в тот момент, когда эти идеи или открытия начинали оформляться. Мозг настоящего ученого — это сокровищница не только огромного знания, но и огромных потенциальных возможностей, большая часть которых еще не вылилась в отчетливые формы и находится в состоянии внутреннего оформления, еще неясного самому ученому.
Минимальная обеспеченность ученого и его семьи должна незыблемо охраняться государством. Только в той стране может быть истинный расцвет науки, где за учеными пожизненно закреплены средства к жизни и спокойные квартиры с достаточным количеством комнат. Эта аксиома относится только к настоящим ученым и не должна иметь никаких исключений. Человек, зарекомендовавший себя как деятель науки, имеющий печатные работы широкого охвата, должен получить от государства немедленно все необходимые условия. Нельзя заставлять ученых стоять с протянутой рукой и просить милостыню. Позор тем лицам, которые компрометируют отечественную науку в такой страшной степени.
И еще одно обстоятельство! Слишком много развелось ученых. Посмотрите хорошенько на эту несметную толпу. Всмотритесь пристальнее... Так, так... Что вы видите? А? Во-первых, ваш пристальный взор видит, что из этой несметной толпы только несколько человек занимаются наукой, а остальные присосались к ней, как спруты: они заняты тем, что обкрадывают этих нескольких ученых и спекулируют друг перед другом уворованным кусочком. Вы ясно видите самые изощренные, самые бесстыдные типы и формы спекуляции, которые называются «наукой» сегодня, а завтра о них стыдно будет говорить. Тысячи, сотни тысяч таких «ученых» вымирают, как динозавры и мастодонты, массами, без следа в науке, а при жизни они мутили воду и разыгрывали роль рассеянных, поглощенных мыслью, актерствовали... и назывались учеными! И так всюду, не только в России, но почти везде в мире. В науку теперь идет масса человеческой бездари, имеющей ноги, чтобы околачивать пороги, и руки, чтобы выуживать деньги и получать жалованье. Головы может и не быть. Избыток таких ученых-уродов грозит разорением той стране, где не различают ловкого пройдоху в науке от настоящего ученого... Эти пройдохи, занимаясь всю жизнь втиранием очков, приобретая монументальные формы, величественные жесты и оперируя цитатами, воздействуют одним только своим внешним видом на прочую человеческую массу, которая подобострастно внимает этим пифиям. Но, в конце концов, поганка лопается, и в мире от нее ничего не остается, кроме смрада. Плачут денежки народные...
Но еще большее зло, — продолжал он, — состоит в другом: научное открытие остается непонятым, а бездарь подминает под себя настоящих ученых, как медведь овцу. Подняв указательный палец, такая фигура провозглашает: «Не бывать Менделееву академиком! Не бывать Мечникову академиком! Не бывать Циолковскому академиком! Не бывать! Академиком буду я, я — великий Пустозвон». И он становится академиком, ибо по фигуре он подходит: не маленький, а крупного масштаба, не щуплый, а упитанный, с гривой волос, он импозантен и самоуверен. Говорит, как режет... Его багаж — десять статей в газетах и пять статей в популярных журналах на различные темы, и он становится авторитетом в области некой науки... наиболее модной...
Подминание бездарью под себя настоящих ученых есть явление общераспространенное и всемирно известное. Оно так крепко вошло в плоть и кровь человечества, что считается явлением обычным и как бы даже необходимым, а потому с ним не ведется никакой борьбы, решительно никакой борьбы, кроме некоторых корреспонденции в газетах. А великие ученые задыхаются в этой борьбе, страждут и исходят кровью... Бездари так умеют поставить дело, чтобы настоящий ученый не мог даже пикнуть. Своей «авторитетной фигурой» они убивают научную мысль еще в зародыше. Они провозглашают «крамола» и этим зачисляют себя в число «бдящих». Во все времена и у всех народов «бдящие» были в почете, им отводилось первое место за столом, уставленным яствами, первый дом с коврами и парчовыми занавесями, первое место на общественной трибуне. «Бдящие» — это те, которые борются с «крамолой». А так как каждая новая, прогрессивная, революционизирующая мысль, новое открытие или изобретение есть «крамола», то «бдящие», узревшие «крамолу», веселятся и радуются и артистически разыгрывают сцену «изобличения». Они становятся прокурорами, требующими наказания крамольнику, отстраняя его от науки и предавая общественному порицанию, которое часто заканчивается гибелью великого ученого, великой идеи...
Но идея и работа все же не погибают вместе с ученым-творцом. «Бдящие» ловким жестом циркового фокусника кладут ее в собственный карман и до поры до времени держат ее там. Ждут. Выжидают. Проходят годы... И вдруг неожиданно для всего мира вы, конечно, догадываетесь, что происходит: «фигура» становится знаменитостью, вор превращается в «гения», получает ордена, интитут и т. п. «Фигура» становится автором и других работ... Вместо того чтобы попасть в тюрьму, новоиспеченному «гению» курят фимиам и слагают панегирики. И растет о нем слава не по дням, а по часам, и люди не знают, что славословят они вора, карманника, домушника! А настоящий творец лежит во сырой земле, и никакие сны ему не снятся — ни добрые, ни злые...
Где же тут справедливость? Взять бы топор и вилы, как делали в старину, и пойти бы всем миром против этого супостата, убийцы, вора... Да уж где там! Народилось этого люда-бездари тьма-тьмущая, даже Солнца красного не видно стало! Сидят эти молодчики в канцеляриях и решают: запретить Циолковскому думать о ракете! Запретить ему писать о ракете, запретить ему печатать статьи о ракете! Запретить!.. Сидят такие молодчики чинно за столами, крытыми зеленым сукном, и думают думу: надо так изобразить дело, что ракета Циолковского есть чистейшее надувательство, оптический обман, иллюзия, мираж, фата-моргана. Отдать в приказе: считать ракету Циолковского игрушкой для молокососов и истребить все писания о ракете сего мужа как недостойные печати произведения...
Во всяком случае так им грезится...
Надменные, ясновельможные, тупоголовые изводители чернил! Самая поразительная сила, которой владеет человек, — продолжал он, — это сила его творческой мысли, которая помогает человеку стать таким, каков он есть, человеком творящим, строящим, созидающим. В существовании этой силы — могущество человека во всех стихиях, его первенство по сравнению с другими живыми представителями животного царства планеты. Но оказывается, что творчество независимо от области, в которой оно проявляется, обречено на страдания и муки. Помимо того что самый акт творчества зачастую сопровождается страданием, которое получило даже вульгарное название «муки творчества», человек, позволивший себе творить, со всех сторон подвержен самым диким нападкам, направленным на прекращение этого великого акта. Человечество, живущее творчеством, создавшее себя творчеством, в то же время является самым ярким противником этого акта.
Некоторые считают, что в основе борьбы с творчеством лежат зависть, боязнь новизны, прирожденный консерватизм, нежелание сходить с занятых позиций, переучиваться и т. д. Для сохранения своего существования человек идет на все: хулу, поношение, клевету, прямую и скрытую борьбу вплоть до полного уничтожения врага морально и физически. Всевозможные мерзости и пакости изобретаются человеком для борьбы с творческой личностью. «Всякая творческая личность должна быть уничтожена, ибо она мешает спокойно жить» — вот лозунг девяноста пяти процентов населения земного шара. Девяносто пять процентов всего населения считают, что их беды, нищета, болезни, преждевременная смертность и т. д. зависят от пяти процентов — творческих личностей, которые съедают все то, что не доедают девяносто пять процентов. Эти пять процентов человечества живут лучше, чем девяносто пять процентов: они имеют машины, десятки костюмов и несколько пар обуви, они хорошо, сытно и вкусно питаются, имеют достаточный досуг для отдыха, могут хорошо воспитывать детей и живут в хороших, благоустроенных домах, особняках или квартирах. В то же время девяносто пять процентов систематически недоедают, недосыпают, имеют много детей, которых нечем кормить, или по бедности и неустроенности остаются одинокими. Они злостно ненавидят эти пять процентов творческих личностей и готовы им перегрызть горло.
Конечно, это далеко не так и обобщать такие положения нельзя. Не всякий творческий работник, даже далеко не всякий гений живет в свое удовольствие. Есть гении признанные, есть гении не признанные при жизни и признанные только после смерти и т. д. Всюду градации, классы, иерархии. Непризнанных гениев больше, чем признанных. И потому живется таким непризнанным гениям совсем не так уж хорошо, как о том думают девяносто пять процентов человечества. Такие гении вместе со всем человечеством делят нужду, горести и беды... И также ведут ожесточенную борьбу за существование.
Далее К. Э. Циолковский продолжал:
— Творческая работа в любой области науки или искусства — это прежде всего борьба за существование — ничуть не меньше, если даже не больше, чем в любой другой области человеческой деятельности. Борьба за существование! Академики отстаивают свои кресла от лезущих на них профессоров. Профессора борются за свои кафедры с доцентами, которые надеются стать профессорами и вытеснить старых профессоров. Доценты воюют с ассистентами и так далее, идет ожесточенная борьба за кресло, кафедру, стол, стул... словом, за рабочее место на земле. Творческие работники больше воюют за это «место», чем рабочие. У творческих работников и приемы борьбы не обычные, а особенные, изощренные.
Один из основных и наиболее распространенных приемов борьбы у творческих работников — это компрометация, и, чем выше труд, чем он талантливее, гениальнее, тем и компрометация сильнее, ехиднее. Даже вдохновеннее. Есть вдохновенные компрометаторы — назовем таким именем этих людей. Они изобретают такие приемы «критики», что надо иметь специальное чутье, чтобы увидеть в ней злую «зубодробилку». В своих рецензиях они прибегают к сильным выражениям, к гиперболам и метафорам. Например, научное открытие огромной важности они называют «грандиозным заблуждением», «величайшим вздором», «небывалой ошибкой». Они пишут: «Только умоисступленный невежда мог додуматься до такого умопомрачительного искажения действительности». Иногда они впадают в жаргонообразный презрительный стиль: «Сколько высвобожденной энергии было потрачено для этого чернового задела», где слово «высвобожденный» есть исковерканное русское слово «освобожденный», а слово «задела» не глагол, а существительное!
Вязкость грязи, выливаемой на творческого работника, прямо пропорциональна его таланту, его научной прозорливости, его упорству в исканиях. Так по крайней мере всегда было. Только некоторых «избранных» не коснулась эта ужасающая грязь и травля, и им посчастливилось пройти свой жизненный путь без борьбы и смятений, проклятий, не быть залитыми этой вязкой грязью. Но это буквально единицы из тысяч... Такие счастливчики не составляют и сотой доли процента... Остается загадкой, как они сделали все это, оборонились от страшного окружения... чем?
Компрометация научного труда или изобретения может идти по нескольким направлениям независимо от истинного значения труда или изобретения в деле развития науки и техники. Существуют настолько хорошо разработанные способы компрометации, что даже искушенные люди легко попадаются на удочку компрометатора. Приходит такой молодец в научное учреждение советовать, как «улучшить» методику ваших опытов или «усовершенствовать» ваше изобретение. Он убежденно говорит о том, что, допустим, методику опытов можно уточнить и довести до совершенства, если принять его предложение, а вот если внести в ваше изобретение небольшие изменения, то ваш прибор или машина будут работать лучше, и он даже приводит данные, насколько это будет лучше. Таким образом, с приходом к вам такого постороннего человека вы сразу как-то теряетесь: и ваши опыты становятся уже не вашими, и ваше изобретение перестает быть вашим. С этих самых предложений начинается компрометация ваших работ. Вы сами начинаете сомневаться в своих способностях, и еще больше в этом сомневаются ваши сотрудники, которые всегда склонны к критике ваших работ. Новоприбывший «доброжелатель» вносит свои улучшения и рацпредложения не только в вашем присутствии, но и без вас и таким образом ведет самую настоящую пропаганду против ваших работ, которые у вас поглотили целые годы труда... Конечно, это только один способ компрометации, есть еще и другие — и более грубые, и более тонкие. Например, более грубый способ заключается в том, что новоявленный рационализатор к вашему изобретению пришивает пуговицу!..
— Совершенно верно, — воскликнул я, — вы правы! Вместо динамо-машины, дающей электрический ток, он предлагает резиновую грушу с водой, утверждая, что электрический ток и струя воды, бьющая из груши, действуют на организм одинаково. Такой грубый способ привлекает на свою сторону только идиотов, которые не понимают, что электрический ток и струя воды совсем не одно и то же.
— Что же касается более тонких способов компрометации, — продолжал Циолковский, — то их так много, что только одно перечисление их заняло бы несколько печатных листов. Все это может кончиться для вас очень плохо — слухи незаметно ползут вверх, как червяк по стволу дерева, к начальству, и начальство начинает сомневаться в ваших талантах и уже готовиться к замене вас новым кандидатом... Но тут случайно обнаруживается, что все расчеты компрометатора ошибочны, и его выгоняют. Вы и ваше детище спасены.
Это в лучшем случае. В худшем же случае вас «снимают» с работы и передают ваш труд на растерзание этому самому молодчику. Так, конечно, поступает то начальство, которое само не может разобраться в вашем титаническом труде и бросает его на произвол судьбы. Бойтесь советчиков. Бойтесь хитреньких деляг. Бойтесь сладкопоющих кумушек, ибо они готовят вам поражение. Бойтесь Яго и Сальери и прочих злодеев мировой литературы, ибо в жизни они встречаются неизмеримо чаще, чем в книгах. Бойтесь и гоните их, пока они не слопали ваш многолетний труд и не вынудили вас просить милостыню.
Мы были в восторге от метких замечаний Константина Эдуардовича. Было видно, что все сказанное было им продумано и пережито.
Воинственное настроение его передалось нам, и мы аплодировали его замечательной речи, требуя продолжения. Как и полагается в таких случаях, наш гость наклоном головы поблагодарил за одобрение.
— Но сначала покушайте, Константин Эдуардович, — сказала Татьяна Сергеевна, пододвигая ему тарелку. — Так ведь нельзя! Так и заболеть можно...
Мы тоже принялись за еду. Нужно было подкрепиться для продолжения столь острого и животрепещущего разговора.
Затем Константин Эдуардович снова заговорил:
— Некогда Паскаль думал, что можно будет написать одно математическое выражение, которое опишет этот мир и его судьбу. Иван Петрович Павлов также думал, что одной математической формулой можно будет выразить все сложнейшие функции мозга человека. Некоторые смельчаки допускают, что, зная основные формулы логики, можно открыть тайны мира... Эти смелые обобщения принадлежат к величайшим синтезам, к которым пришел человек в результате эволюции своего мозга. В прежние времена люди были скромнее. Формула Сократа «Я знаю только то, что ничего не знаю» также достойна глубокого уважения.
Но есть люди, которые обладают странным, необоснованным или внушенным высокомерием. Они о себе думают так: «Вот я знаю это и могу утверждать, что товарищ такой-то, мой сосед, не знает этого и потому идет по ложному пути». Они считают, что могут открыть все тайны мира... Спрашивается: почему же эти тайны не открыты до сих пор? Да, увы, эти тайны не открыты. Да потому, что зазнайки не сомневаются ни в чем, но открыть ничего не могут, у них своя формула: «Одним махом всех побивахом». Конечно, никогда и ничего из этого не получается, но великое зазнайство видно во всем, а в основном в том, что они принципиально отрицают возможность другого, не его, а именно другого человека двигать науку. «У вас нет данных, вы не учили того и сего, вы не имеете диплома и т. д.», — говорят они. «Вот мы, — продолжают они, — мы дипломированы и, следовательно, имеем данные! Вы понимаете, мы имеем данные!» Но науку они не двигают, а только устраивают собственное благополучие, обставляют квартиры дорогой мебелью, картинами, фарфором, приобретают дачи, выбирают красивых жен и считают себя счастливейшими из смертных. А в итоге оказывается, что такой зазнайка всю жизнь только обещал, но ничего путного так и не сделал, а прожил свою жизнь как паразит. А сколько в нем было самоуверенности, самонадеянности, гонора, высокомерия, презрения к людям... Этими своими отрицательными качествами он и брал все, что ему было нужно, обманывая всех самым беззастенчивым образом; получив кресло академика, он успокаивается и изредка фотографируется либо на фоне книжного шкафа, либо на фоне полок с химикалиями, либо за микроскопом... Фон зависит от специальности, но полки с книгами являются универсальным фоном.
Нигде в мире ни в одной из отраслей человеческого труда, даже в торговле, нет и не было столько спекулянтов, как, в области науки. Спекуляция у нас преследуется. В свое время у нас была Чрезвычайная комиссия по борьбе... со спекуляцией, но в науке спекуляция не выведена и цветет махровым цветом. Этой областью науки может заниматься каждый, если у него есть хоть одна извилина в мозгу. Таланта в этой сфере не требуется, нужны лишь наглость, амбиции, поза и самоуверенность.
На открытиях ученых, всю жизнь ходивших с продранными локтями и в ботинках с заплатами, нажились тысячи ловких людей. На открытиях Стеффенса, Лаваля, Дизеля, Эдисона, Попова и других, оставшихся безымянными, нажилось несметное число предпринимателей, изворотливых и хищных дельцов. Грустная картина наглого обкрадывания видна и сейчас. Воруют не только мысли и идеи, но даже авторские свидетельства и патенты. Ведь достаточно к гениальному изобретению приделать какой-нибудь крючок, как оно из рук творца переходит в руки дельца, растворяясь по миру без имени первооткрывателя, а делец зарабатывает на этом огромные капиталы. Такова сила самоуверенности и амбиций! И тут ничего не поделаешь, пока в этой области не будут созданы строгие законы, охраняющие изобретателей!
Еще хуже дело обстоит с научными открытиями, изложенными на бумаге в результате многих лет прилежного и бессонного труда в лабораториях. Любой наглый и бесталанный человек может присвоить ваш приоритет с помощью очень простой махинации: он возьмет открытый вами принцип без упоминания вашего имени и окутает его словесной пеленой, предложит скороспелые выводы, нагородит десяток страниц несусветного вздора и объявит дату «своего» открытия за год, два или три до вашего. Конечно, это одна из возможных вариаций, вообще же их множество. Для людей без совести и чести тут открыты бесконечные горизонты... И опять-таки закон не охраняет ваши права первооткрывателя в науке. Правда, его охраняет история. Только она одна может восстановить истину и разложить по хронологическим полочкам все малые и большие научные открытия и пригвоздить к позорному столбу воров и очковтирателей... И за это мы ее благодарим, как Фемиду, совершающую свой справедливый, хотя и запоздалый суд, и как Немезиду, мстящую за зло и ложь. Только одна история может восстановить личность и психический облик великого человека, оклеветанного и разрушенного современниками. Так поистине против величия человека при жизни его обычно ополчаются все и вся, и в первую очередь нечестные и нечестивые люди... Можно ли сказать, что я преувеличиваю эту мысль? Нет, нельзя. Поговорите с любым изобретателем или настоящим ученым, и я уверен, что вы услышите еще больше, чем от меня.
Я неоднократно обращал внимание, что в наше время к верхам науки пробираются самонадеянные люди, люди такого ограниченного интеллекта, что, не будь они химиками или физиками, они занимали бы в обществе последнее место! В чем же дело? Суть дела заключается в том, что во многих областях науки приходится вести чисто механическую работу, для которой требуется самый заурядный ум и никакого таланта. Такие люди могут опубликовать сотни печатных работ по самым малейшим поводам. Сотни работ! И этого обычно бывает достаточно, чтобы претендовать на академическое кресло. Наши институты битком набиты этими заурядными личностями, которые в конце концов подминают под себя таланты, ибо как раз таланты не обладают умением отстаивать свое положение и таким образом обрекают себя на гибель. В этом отношении, как видите, средние века, еще восемнадцатый век были более благоприятными для развития больших талантов и гениев и способствовали росту человеческого духа. В наш век картина резко изменилась. Армия «ученых» до отказа заполнила научные институты и лаборатории и мало-помалу вытесняет большие дарования, которые блекнут, десятилетиями добиваясь работы и околачивая пороги разных начальников. Теперь не ценят новые мысли и работы — и по той же причине. Ценители и меценаты науки исчезли с лица земли, и некому разобраться в вопросе, где зерна, а где плевелы. Заурядность — вот что сейчас движет ученым миром, а не выдающиеся таланты. И я убежден, что тенденция такого рода будет продолжаться до тех пор, пока наконец какой-либо могущественный и мудрый правитель не погонит помелом всех этих зазнаек от науки в подобающее им место. Я с ужасом вижу, как во всем мире академии наук превращаются в бакалейные лавочки, где приказчики «чего изволите» называются академиками, людьми заносчивыми, с амбицией, но без собственных идей... Это по большей части удобные работники, начетчики, «продолжатели» и «ученики», но не учителя... Учителя должны мыслить и иметь свои взгляды на вещи, ради которых можно пойти на смерть. Голгофы перевелись не потому, что мир стал гуманнее, это также под вопросом, а потому, что некого ни распинать на кресте, ни сжигать на костре.
Мир стал обыденным. Колоссы и светила человеческой мысли поглощены маленькими огоньками, облепившими их со всех сторон, и «критерий значимости человека» исчез из сознания большинства руководителей. Уже в прошлом веке перестали отличать великанов от пигмеев. Сорок лет мучили великого Пастера, противопоставляя его гениальным работам всякую мелюзгу вроде бездарного Пуше и десятка ему подобных. Французское правительство разглядело Пастера, когда ему перевалило за семьдесят лет. Такие положения нельзя считать нормальными. И это случилось в самой прогрессивной, самой передовой стране того времени — Франции, где революционные идеи во всех областях котировались так высоко! И случилось это по тем же причинам — мелюзга и бездарь забила все дороги в Науку и пошла по тропам гениев. В этой яме, которая носит высокое имя Наука, побеждает тот, кто благодаря своей физической силе, ловкости и изворотливости выходит, выкарабкивается на более высокий уровень...
— И тем не менее, — возразил я, — как же быть с вашими идеями, когда в науке такая печальная действительность?
— Ах, Александр Леонидович, я уже так хорошо изучил грязные способы опорочивания моих работ и грязные методы составления рецензий, что уже, мне кажется, мог бы составить руководство по этому вопросу, которое можно было бы озаглавить так...
В это время Константин Эдуардович полез в карман за блокнотом и карандашом, предвкушая удовольствие поделиться наболевшей темой, улыбнулся и на несколько минут замолчал, затем продолжил, а я записывал оглавление так: «Руководство по травле открытий и изобретений. Составил К. Циолковский». Тут мы все рассмеялись.
— Меткий глаз детектива, — весело сказал он, — в любом научном труде может обнаружить изъяны или слабые места. С этих позиций уже можно открыть ураганный обстрел всего труда. Такое нападение должно быть организовано в стиле кавалерийского или казачьего рейда в тыл врага — молниеносно и сокрушительно. Необходимо действовать нагло и яростно. Снижение темпа и интенсивности может испортить дело. Наглые требования, предъявляемые к опорочиваемому автору, должны валить его с ног. Разрешается употреблять любые сильные выражения, лишь бы к ним нельзя было придраться со стороны уголовного кодекса. Ярость должна ослепить автора в такой мере, чтобы он начал метаться из стороны в сторону, обезумев от этой наглости и ярости. Одна обструкция должна следовать за другой. Это должен быть каскад обструкций.
Существует много способов, чтобы опорочить научный труд, научное открытие или изобретение, как бы велико оно ни было. Специалистами этого дела, зарабатывающими научные капиталы на травле научных трудов, предложены многочисленные методы. Прежде всего нельзя терять времени. Тут каждый день дорог. Надо подробно изучить труд и выписать все неясные или недоработанные места, спорные гипотезы или малообоснованные допущения, которые всегда могут быть в большой научной работе, и написать разгромную статью об этом труде под псевдонимом. Дальнейшая работа по разрушению научного открытия или изобретения должна проводиться строго методически в следующем направлении. Научный труд или открытие следует разбить на отдельные части (если это возможно) и изыскать способы компрометации этих отдельных частей. Сплоченный коллектив сотрудников тут будет очень уместен. Надо лишь веско доказать необходимость такого рода выпада и изобрести стимул. Пусть каждый член коллектива займется отдельными частями открытия и постарается их оклеветать. Разрешается прибегать к выборочному методу, можно брать цитаты по усмотрению, допускать даже неполную точность при переписке цитируемых мест. Эти малозаметные неточности могут иногда сослужить большую службу, и ими можно разгромить автора наголову. Особенно легко это достигается в математическом тексте, где пропуск или добавление какой-нибудь одной буквы или знака может привести к диаметрально противоположному результату. А кто будет сличать, проверять? Кроме автора, никто! Потом автору могут не поверить. Первый удар будет нанесен, автор скомпрометирован. События разворачиваются далее... Следующий нажим на автора (опять две-три статьи), обоснованное недоверие, недостаточность опытов, шаткий материал, неполноценный материал — в биологии всегда удобно ссылаться на неполноценность опытного материала (это выглядит совершенно правдоподобно). Вообще биологические, биофизические или биохимические, а также медицинские открытия несравненно проще и легче опорочить, чем, допустим, открытия в физике, химии или математике. Биологический материал всегда непрочен, и к нему можно прицепить самые разнообразные придирки, всесторонне опорочить его и т. д. И наконец, самое главное при всех открытиях — это история вопроса. В наше время падающее яблоко Ньютона не вызывает никаких эмоций. Все современные открытия имеют отцов, дедов, прадедов и т. д. Значит, надо выкопать такого лихого прадеда и сказать, что еще он предвидел (за сто или двести лет) возможность такого оборота дела. Углубляться в изучение древних писаний, конечно, не следует, но можно самому придумать цитату, которая убьет автора или свалит его с ног. Если же к ним пристанут с вопросом, откуда взяли такую цитату, то можно и приврать: допустим, так — из сочинения покойного профессора X. Пусть ищут!.. Поищут, поищут и успокоятся... Во всяком случае, вы всегда можете сказать, что с этим сочинением вы познакомились в особом библиотечном или рукописном фонде, ибо оно — букинистический раритет. Так можно целые месяцы водить за нос... А скомпрометированный автор будет метаться из стороны в сторону, и вряд ли кто-нибудь станет его защищать: действие опорочивания длится обычно несколько лет. Только большие ученые, очень большие, обычно не обращают внимания на такие мелкие комариные укусы и даже не читают пасквильных, злопыхательных статей. Их этим не возьмещь, но таких ученых в наш век маловато. На прессу не всякий рискнет плюнуть. А этим-то как раз и надо воспользоваться... Неправда ли, хороший совет, что и говорить? Вот так и поступают эти люди! Так пишут они свои отзывы!
Недоброжелательные, злые, невежественные рецензии людей в шорах, ретроградов, глупцов, гасителей нового, прогрессивного приводили К. Э. Циолковского в негодование. Он получал ругательные и ядовитые рецензии о своих работах и, горько улыбаясь, произносил:
— Так будет до тех пор, пока люди не научатся уважать мнение и идеи других. Пока люди не освободятся от своего зазнайства, высокомерия, куцей субъективности. Но когда это случится? Когда?
— А если этого не случится никогда, то, значит, тысячи новых идей должны будут погибнуть не родившись. Нет, Константин Эдуардович, — возразил я, — нельзя ждать усовершенствования человеческого рода в ближайшее время. Надо принимать уже теперь неотложные и радикальные, но законом утвержденные меры...
— Но какие же меры предлагаете вы? И какие меры могут быть приняты вообще в подобных случаях...
— Необходимые меры могут быть разработаны юриспруденцией. Если закон карает убийство, воровство и другие преступления, совершаемые против личности, то почему он не может покарать рецензента, который, убивая ваш труд, наносит государству непоправимый ущерб, величайший ущерб?
В самом деле, отчего бы не создать такого закона? Ведь теперь законы творит народ, надо ему подсказать, чтобы раз и навсегда закончилась эта печальная практика убийства новых идей и одновременно убийства их носителей.
— Я уже думал об этом, — сказал я, — после того как некоторые мои работы подверглись жестокой травле и несправедливым рецензиям... Кое-какие соображения у меня уже имеются. Но я хотел бы привлечь вас, Константин Эдуардович, к этому делу, пользуясь тем, что вы сейчас у меня!
— Это хорошо, Александр Леонидович. Ведь это будет большое дело для нашего государства и для передовых научных идей. Я рад обсудить этот вопрос хоть сию минуту.
— Отлично. Я хотел бы, чтобы вы, человек, имеющий огромный жизненный опыт, внесли в это важнейшее дело свою лепту.
И недолго думая я принес из кабинета бумагу и предварительные наброски, сделанные за год до этой встречи.
Так, несмотря на протесты Татьяны Сергеевны, сидя за обеденным столом, мы с Константином Эдуардовичем занялись своеобразным делом, на которое потребовалось не более часа времени, но которое в будущем должно будет оказать творческой личности большие услуги. Татьяна Сергеевна и Владимир Алексеевич внимательно слушали наши рассуждения и нередко помогали более решительно сформулировать то или иное положение. К счастью, эти черновые наброски оказались среди сохранившихся после эвакуации и войны документов, ибо, очевидно, я придавал им большое значение и положил в папку важных бумаг. Сверху я сделал надпись, которая стоит во главе этого фрагмента. Теперь эту надпись можно заменить другой:
«Проект закона об уголовной ответственности при составлении отзывов на научные, технические, литературные и другие труды.
§ 1.Так как рецензия (или отзыв) об изобретении, научном или художественном труде может иметь большое государственное значение, то ответственность за правильную оценку тех или иных трудов представляет собой также работу государственного значения и должна быть соответственно оплачена государством по определенной таблице оплаты.
§ 2. Рецензент (или эксперт), принявший на себя обязанность рецензирования того или иного труда в области изобретательства, науки, техники и искусства, должен соблюдать максимальную объективность и максимальную справедливость при оценке данного труда.
§ 3. Рецензент (или эксперт) должен иметь наиболее полную эрудицию в той области, к которой относится тот или иной труд, и всестороннюю отечественную и зарубежную информацию в данной области. В этих целях рецензенту должны быть неограниченно предоставлены все литературные и прочие источники.
§ 4. Рецензент (или эксперт) после ознакомления с трудом имеет право отказаться от рецензирования или составления отзыва и таким образом избежать какой-либо ответственности за возможную ошибочную оценку труда.
§ 5. Степень ответственности за правильность рецензии или отзыва об изобретениях, научных и литературных трудах должна быть увеличена до возможно высокого уровня, дабы рецензии или отзывы перестали служить для сведения личных счетов, выражения личных симпатий и антипатий и перестали быть предметом купли-продажи или наживы ловких дельцов на способностях или талантах человека.
§ 6. При составлении материала для отзыва рецензент (или эксперт) должен знать о том, что при внедрении в практику научного открытия или изобретения он получает дополнительную оплату по определенной таблице.
§ 7. Рецензент (или эксперт) отвечает за даваемые им рецензии (отзывы) перед законом, который карает лицо, давшее отзыв, не соответствующий содержанию труда, искажающий значение труда или компрометирующий его. (Денежный штраф или тюремное заключение.)
§ 8. Автору труда (изобретения) предоставляется право обжаловать полученный на его труд отзыв в срок до двух месяцев после получения отзыва в Государственную арбитражную комиссию, организованную при соответствующих научных учреждениях.
§ 9. Жалоба автора должна быть подкреплена исчерпывающими доказательствами его точки зрения, ссылками на научную литературу и другими вескими возражениями, которые автор может противопоставить данным рецензии и тем самым изобличить рецензента в заведомо умышленном искажении значения труда.
§ 10. Арбитражная комиссия назначается президиумом Академии наук в составе наиболее видных специалистов по данному вопросу на время рассмотрения группы дел от трех до четырех раз в году, причем все члены комиссии за месяц до заседания извещаются об этом и им рассылаются копии труда, отзыва и возражения автора, дабы каждый член комиссии мог прийти на заседание со строго продуманным решением.
§ 11. В том случае, если мнения членов арбитражной комиссии расходятся, вопрос может быть передан в другую академию или научно-исследовательский институт для дальнейшего его изучения.
§ 12. Автор труда не имеет права выбора первой арбитражной комиссии, но автору предоставляется право до трех раз обжаловать решение первой арбитражной комиссии в другую арбитражную комиссию — второй и третий раз уже по собственному усмотрению.
§ 13. В некоторых случаях, при новизне вопроса и в случаях ему подобных, автору предоставляется право опубликовать краткие выводы из его труда и возражения на заключение рецензентов в специальном органе, издаваемом Академией наук СССР под названием: «Спорные проблемы науки, техники, изобретательства и искусства».
§ 14. Неверные или ложные решения членов арбитражных комиссий караются тем же законом, что и неверные или ложные отзывы рецензентов (§ 5 и 7).
§ 15. Всякая статья, опубликованная в широкой или специальной прессе и направленная в сторону явной дискредитации той или иной научной, технической и т. д. идеи, высказанной автором или авторами, приравнивается к порочной рецензии, и автор или авторы таковой статьи несут ответственность перед государством за свою статью в соответствии с § 5 и 7.
§ 16. Введение в уголовный кодекс закона о рецензиях (отзывах) даст стране сотни и тысячи новых оригинальных работ во многих областях изобретательства, науки и искусства. Опыт показывает, что сотни и тысячи замечательных работ буквально гниют на корню, будучи оклеветанными ложными рецензиями, составители которых остаются безнаказанными. От автора труда обычно скрывают даже имя рецензента. Это, конечно, следует считать абсолютно недопустимым, влекущим самые отвратительные последствия».
Совместно с К. Э. Циолковским мы тут же внесли в текст положения некоторые дополнения и исправления.
Когда я во второй раз закончил чтение нашего законопроекта, Константин Эдуардович поблагодарил меня и сказал:
— Если бы наш законопроект был введен в силу, государство приобрело бы сразу же тысячи новых изобретений, научных теорий и замечательных произведений искусства, которым теперь закрыт доступ к жизни из-за чувства зависти, злобы и отсутствия у многих людей элементарной порядочности. На пути моего творчества не стояли бы, как неприступные крепости, имена известных ученых, не разделяющих моих точек зрения. А если бы это было так, то мы давно имели бы реактивный двигатель помощнее, чем двигатель Годдарда. Предлагаемый нами законопроект выведет отечественную науку на широкую дорогу и даст возможность заговорить тысячам голосов, которые молчат до сих пор.
Таково было мнение К. Э. Циолковского. К сожалению, эти листки бумаги пролежали без всякого движения тридцать лет, и я теперь снова извлек их на свет, чтобы придать гласности. Может быть, напутствие страдальца за науку К. Э. Циолковского поможет преодолеть все преграды и войти в большую жизнь нашей великой стране.
Эпилог
Дата добавления: 2015-12-20; просмотров: 52; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!