Я пошла нашла в этом селе фельдшера, с ним проконсульти-



Ровалась, можно ли её транспортировать в районную больницу или нет. Потому что я волновалась: вдруг в пути ей ещё хуже будет? Фельдшер сказал, что её транспортировать можно. Я выехала в район, пришла к главному врачу районной больницы, объяснила ему ситуацию. Что помочь некому, что я воспитанница детского дома, у меня тяжело больна мать, лежит в этом селе, с этой вот глупой женщиной, ухаживать за ней некому...

Он меня выслушал, вошёл в мое положение, дал мне машину «Скорую помощь», уазик, и я выехала в это село. Приехали — на госдороге есть дорога, а к селу не подъедешь. Там вот так идут посадки перпендикулярно асфальтовой дороге — и всё забито снегом. И я пешком... ну, километра три, наверно, от госдороги — дошла, попросила там мужчину — у него лошадь: он запряг сани, и на санях мы её довезли до госдороги, мать. Посадили в этот уазик... ну, не посадили, а на носилках... На уазике я её привезла в больницу в Пичаевскую, в райцентр — и её положила.

Паспортные данные я отдала главному врачу и сказала, что я её не бросаю: ведь бывают такие случаи — бросили в больнице и всё, правильно? Я её не бросала, я дала все свои паспортные данные, объяснила, что я должна работать на фабрике, а тут такая накладка случилась...

Суббота-воскресенье — я ехала всегда в больницу, за ней там ухаживала и общалась с ней. У неё одна сторона отнялась, но она ещё разговаривала со мной, общалась. У них там ванна — я на каталке её подвезу, помою её, покупаю, переодену, грязное бельё заберу — и уезжала обратно в город работать.

И вот в одно прекрасное время среди недели меня вызывают на работе в отдел кадров и говорят, что ей стало хуже. Её вторично парализовало, она уже не могла разговаривать, у ней язык отнялся — и тут меня уже окончательно отпустили с работы и дали больничный по уходу за тяжелобольной. И остаток времени я уже провела с ней рядом, в этой больнице в районной. Ухаживала за ней, как могла с ней общалась... И вот однажды за руку она меня обжала, одной рукой, которая у неё работала, она так сжала мне, и прямо на глазах у меня и ушла...

(пауза)

Там жили дальние-дальние родственники — я пошла, объяснила, что так и так — мама моя умерла, мне здесь обратиться не к кому, потому что я же там не жила, я в детдоме была, меня там никто не знает... И попросила по мере возможности помочь мне в похоронах. И вот эта женщина, тётя Лида, и дядя Семён — они мне помогли. Пригласили мужчин, гроб сделали при больнице, вырыли могилу — тётя Лида работала директором рынка в районном центре Пичаево. Я ей деньги дала, и она купила это... ну, на поминки всё... в общем, по-человечески мы её помянули, похоронили: в церковь её заносили, потом на кладбище похоронили, и там на кладбище я ей памятник поставила, и оградку, и каждый раз, когда мы туда приезжаем, первым делом иду к ней на кладбище. Вот, казалось бы, она меня не воспитывала, а всё равно вот... как вам сказать это... Родная кровь, что ли...

И, вы знаете, ещё повезло мне, наверное, с мужем. Он всегда мне во всём помогает. Вот мать — казалось бы, она не помогала нам ничем, ни в чём... А тем не менее, он всё равно идёт мне навстречу: мы с ним вместе едем, он там вырубает сорняк, оградку покрасит, так далее... Вот у нас был директор в детдоме, Яков Гаврилович.

Он всегда говорил нам: ребята, жизнь-то, она вас пошвыряет... (плачет)

И вот, казалось бы, сколько лет прошло... Пятнадцать лет мне было — и уже пятьдесят девять... (плачет) ...а я эти слова помню.

И вы знаете, как по жизни бывает: так тебя к стенке прижмёт — ну, думаешь, нету выхода. А потом — раз-раз, смотришь, всё прокрутилось как-то, прокрутилось — и пошло опять своим чередом...

— Эм... Как это называлось?.. — Анна чуть-чуть наморщила лоб. — Когда ребёнок рождался после смерти отца?.. Дима! Было какое-то специальное слово...

— А пусть с нами Лёля поделится! — вдруг повернулся Белявский. — Кто тут у нас человек двадцать первого века? Было вам интересно?.. Смешно? Непонятно?

— Непонятно «посадки». Жарили хлеб в «посадках»...

— Возможно, роща?.. — предположил Фёдор. — Искусственная рощица?

— Не рощица, — отмахнулась Анна. — Посадки — это когда высаживают посреди поля, в рядочек...

— Лесополоса. Ну а всё же, — не отступал Дмитрий Всеволодович, — перед вами, как было сказано, аутентичная русская душа. Вот она — и вот вы, успешная, юная, из абсолютно другой реальности: что-то вызвало внутренний отклик? Что-то запомнилось?

— Как убегали. Как хлеб жарили на костре.

— Вот! Во-от! — подхватил Дмитрий Всеволодович. — Глядите: все хорошие воспоминания заякорены на жратве! Хлеб, каша, капуста в корыте: всё в жизни хорошее связано со жратвой...

— Время голодное, — кивнула Анна.

— Простые потребности, примитивные. Пирамида потребностей. Фёдор, фиксируйте: у русского человека положительные воспоминания — о еде! Считайте, уже первое наблюдение... Воодушевившись, Дмитрий Всеволодович направился к буфету, наполнил розетку ≪грийотками≫* — и вдруг воскликнул:

— Постума!

* «Грийотками» (от франц. griottes) — вишенками.

— Что-что?

— Помнишь, Постум, у наместника сестрица... А, Фёдор? Худощавая, но с толстыми ногами... Родившийся «пост», после смерти отца. Мужчина — «постум». Женщина — «постума»! Хэ, помню ещё кое-что...

И — вот идея, — продолжил Белявский, двигаясь с полной розеткой обратно к камину. — Мы собираемся слушать разных людей... Представьте, что все рассказы — от лица загадочной русской души. Всё это нам рассказывает — она. Душа. На разные голоса. А? Ракурс? Русская душа себя называет незаконнорождённой — забавно?..

— Возможно, каждая... — пробормотал Фёдор чуть слышно, — каждая душа в некотором смысле — незаконнорожденная...

— ...забавно? Не то, понимаете ли, от викингов, не то от татаро-монгол... Нищая! Родилась нищая. В детстве — нищая. В раннем тинейджерстве забирают в казённый дом. Пыталась оттуда сбежать. Хлеб насущный себе — воровала! Ела этот ворованный хлеб — в посадках... Символы! Одни символы. Незаконнорождённая — незаконная — нелегитимная. И вся жизнь её, начиная с рождения, — незаконная... Интересно? По-моему, интересно. Ань, какие твои ощущения.

— Эм... Мои ощущения?... — Анна завела глаза к потолку. — В первую очередь — ощущение тьмы... То ли тьма прошлого... тьма происхождения... или тьма забытого детства... В сельской больничке, в пятидесятом году, зимой... врачи пьяные с Нового года... по щелям дует, тощие одеялка со штампами... За окнами тьма...

— А я слышу, — поднял голову Фёдор, — рассказ про терпение и про общность. Не только «жратва», совсем нет, много больше «жратвы»! Вы заметили: кашу они варят — вместе; капусту рубят, ягоды собирают, хлеб на костре жарят — вместе...

— А как же! Вся жизнь в коллективе! Советские...

— ...здесь почти «преломление хлеба»...

— С какой целью рубили капусту? — строго спросила Лёля.

— Квасить...

— Видимо, чтобы в бочку побольше утрамбовать...

— Ну, ребята, — потёр руки Белявский, — дело пошло? Сейчас разберёмся с русской душой, всю по косточкам разберём! Давай, Фёдор! Эту дальше, другую, какую?

— Может быть, пока другую, для разнообразия — а к этой вернёмся позже?..

— Окей, окей, заводи агрегат!

Ну а чо вам рассказывать-то? За жизнь мою? А чего, сами не видите, жизнь какая? Видите? Вот и напишите Путину, и этому, медвежонку его, детсад — штаны на лямках... чё он нам сделал, Путин этот? Сколько лет пробыл у власти, а чего он нам сделал? Только бензин подорожал, да жизнь. Работаем за копейки. Вон, тридцать шестой километр сдали мост — заплатили двенадцать тысяч ребятам: как?!. Ты скажи мне, как это? Зима!.. Холод ихний, снег ихний, дождь ихний, всё, ветер ихний, холод, всё ихнее!.. А эта падла сидит — инженер, Рыбаков, главный инженер — и ещё у него два заместителя! На хрена?! А получают по сто пятьдесят тысяч, и это только окла-ад! Плюс каждый квартал прогрессивка, шестьсот-семьсот тысяч: он получил — он покупает машину себе. Я носки себе реже меняю, чем он машины меняет. Я ему говорю: «Ты получил семьсот тысяч премию — отдай ребятам сто тыщ, премию дай на участок», а он мне: «Деньги людей портят». Я в глаза ему говорю: вот начнётся, будет тебе беда, перешагну, руки не подам. Не подам! Или добью даже.

Понял?

— До этой, енай её, перестройки — всё было по науке: все люди работали, все трудились. Затунеядничал? — раз, тебя милиционер останавливает: та-ак, ваши документики... Вы не работаете? пройдёмте... Оп-па! давай, родной: не хочешь по натуре работать, как все люди? заставят! Тебя в ЛТП или ещё куда принудиловкой отправляли, не давали людям слабину!

А сейчас чего? Одна наркота у нас в Одинцово: зайди в каждый подъезд — везде шприцы! Безработных восемесят процентов, подъезды все... на этажах стоят — им деться некуда, у них энергия кипит! Они ж молодые, им покачаться надо ребятам — а качка одна сколько стоит? Девчонкам где-то собраться в обществе, в клуб прийти... но бесплатно! Бесплатно! здесь тебе — танцевальный, здесь — пианисты,здесь всё... а где? нет же этого ничего!

Куда деваться? некуда.

Пришли к нам на стройку с наших домов, с Новоспортивного — вон я живу, красные дома — пять ребят молодых, вот как Дениска, сварщики все. Ребята здоровые, молодые — дай только работу им, дай работу! Пахали месяц, а начальник участка им закрывает — двенадцать тыщ.

Они приходят: «Дядь-Кость, ты гляди, сколько он нам закрыл! И как ты думаешь, мы будем работать здесь? каждый день рискуя упасть, или разбиться, или ногу сломать, или руку, или изуродоваться...»

Я начальнику говорю: «Почему ты так закрываешь? Почему ты ему двенадцать тыщ? Ты смотри, они какой объём сделали!»

«А я не могу больше, мне сказал главный инженер, начальник управления закрыть им по стольку». Всё!

Ну, и что остаётся нам? Руки прям... ну распускаются руки, не держат, к работе нет стремления! Внуково это — мы бы давно уже аэропорт этот достроили. А им двенадцать-четырнадцать тысяч, ребятам: живут в вагончиках — ни поесть, ни помыться, ни умыться... Арматуру эту таскают, вяжут, бетон принимают... Мужика чуть не убило: краном балку поднимали, швеллер знаешь что такое, не знаешь? Во, балка металлическая. В белой каске прораб подбегает: «Давай быстрей, вира, мне кран нужен!» А он второпях, и как следует не зацепил... Балка пятьдесят пятая, таврушка, двухтавровая... Он её на чалку-то зацепил, парнишка, а прораб: «А! быстрей давай... Вира! Давай её!» — и не смотрит. Ну, тот её поднял на высоту, поворот даёт, а она и поехала... Она ж короткая, её не зажала чалка, — она выпадывает, и мужику прям по голове — тчпок! Прям вот наглазах. Двадцать метров... тридцать... по голове... И что ты думал? даже машину не дали! Кое-кое-как начальник выдал машину, чтоб увезти мужика в деревню захоронить...

А на фуганке работал парень?! Ему прораб: «А, чё сто-ишь, давай быстрей! Мне брусок надо пилить!..» А у нас пила, и фуганок тут же. Парнишка растерялся — ф-фух! — пальцы — щщух! — Ни одного! А начальнику доложили — он наверху стоял, со всеми вот с прорабами этими, с мастерами, он знаешь что им сказал? Он сказал: «А, ладно, мяса ещё наберём». Повернулся пошёл. Сел в машину - спокойно уехал.

И как смотреть на это всё?

С простого народа... народу — что надо нам, знаешь, нет? Нужен мужик настоящий, чтоб поднял, повёл: под-нимемся все, вся Россия-матушка, всех мочить будем сподряд, всех! Не то что в Киргизии — похлеще будет! Пойдёт брат на брата, от мала до велика подымется весь...

Как на улице ни соберёмся, или на работе — один разговор: где бы ни собирались, компанией там по пять, по шесть человек, один и тот же разговор: ждём... Ждём! Не один я, все мужики ждут, только бы чуть-чуть вспышнет, как вот в Киргизии... — всё! будем всех, не разбирая... и начиная с этого, с медвежонком его... Ему в детский сад ходить в машинки играть на песочке, а он , б..дь, в правительство залез! Что это значит? Это значит масоны. Что такое масоны, знаешь, ну? А-а... Ты на стройке видел еврея хоть одного? Покажи нам! Да он на третий день... на второй день сбежал бы оттудова! Или где ты, допустим, еврея видел рабочего? Или командует, или где-нибудь мастеришкой... Я их всех перевешал бы до одного. Потому что сами не живут и другим не дают. Вот чуть-чуть бы, вот только чуть-чуть бы вспышнет — да я бы с больной ногой пошёл стрелять их всех! И жалости б не было.

Жалко, нету такого руководителя, чтоб завёл, нету такого как типа, наверное, Сталина, чтоб за Россию смотрел, за всеми, чтоб не давал никому ничего! Был Баркашов. Но он руку поднял как фашист. А народу это не понравилось. А был бы путный... не медвежонок этот, сюсю-мусю, а мужик настоящий, чтоб за поколение, чтоб учить бесплатно, чтоб одевать, сады, всё... вы в метро ездите же, в электричках? Раньше за пять копеек едешь — все улыбаются, рассказывают чего-то, шутят друг с другом, всё как-то идёт... с весельем. А сейчас — бабушке не уступят, никому не уступят... Бабульки у нас — нищета! Отработали честно по тридцать - по сорок лет, приходит в магазин, смотрит-смотрит, смотрит-смотрит... «Ты чё такое высматриваешь?» — «Да вот хотела колбаски взять, да у меня денег нет, не хватает...» Это же вообще, срамотища! И вся Россия такая.Люди уж до того... меж собой такая усобица идёт... Попомните мои слова: год-два-три всё равно вспышнет! Всех мочить будем не разбирая, что под руку попадёт.

А вот был бы телевизор, я бы ему сейчас в глаза это всё сказал, и Путину, и Медведеву. Они мне... я жизнь, считай, прожил: они мне до лампочки, я их раньше-то не боялся, и сейчас не боюсь. Горбачёв приехал тогда, получил в Свердловске по мусалам — жалко медведь не приехал с Путиным, тоже бы получил, хоть и каратист он, это... как его... дзюдоист...

Ну, чего еще?

Вот, а ты говоришь...

— Ну что, Анька? Домик на Кипре? — вздохнул Белявский. — Или квартирка в Хорватии?

— Ага, страшно? — съязвила Лёля.

— Да как сказать, Лёлечка... Не то чтобы страшно, а...

Федя уже замечал за Лёлей гримаску... нет, даже слово «гримаска» было бы слишком сильным для маленького, еле заметного мимического движения... Можно было сказать «презрительно фыркнула», — но никаким звуком это движение не сопровождалось: оно складывалось из лёгкого расширения ноздрей и почти незаметного наклона шеи — мол, «а-а», «ну-ну», «говори-говори»...


Дата добавления: 2018-02-15; просмотров: 286; ЗАКАЗАТЬ РАБОТУ