Восторжествует дерзкий демагог, льстящий ее настроениям, и будет посрамлен 21 страница



нахлобучивают шапки и уходят друг за другом в морозную тьму эти

отверженные. И оставить их тут нельзя, и страшно думать о предстоящих

скитаниях.

- Спаси тебя Бог! - хрипло выговаривал на прощание кто-нибудь из

гостей, кланяясь Александре Ивановне и крестясь на угол с образами.

  И немудрено, что мы с братом сидели за чашкой остывающего чая молча,

не в силах приняться за еду - Всякий кусок корил совесть, - подавленные и

оглушенные беззвучным ходом отлаженной государственной машины, планомерно и

бездушно обрекшей на смерть и уничтожение неисчислимые тысячи наших

земляков... И еще мы думали, что не должен быть забыт подвиг милосердия

таких безвестных и немощных маленьких людей, как Александра Ивановна,

пытавшихся помочь и спасти, когда и самим было впору искать путей

спасения!.. И если единицам из этих толп обреченных крестьян или их детям

удалось выжить, то спасителями их были как раз рядовые горожане, еще

помнившие о христианских добродетелях... И трезво заключали, что если уж

так расправляются с мужиками, то нам-то чего ждать?

- В один из дней я повел брата к художнику, с которым познакомился в

очереди у окошка комендатуры. Привлекли мое внимание его скромность,

очевидная доброжелательность, серьезность вдумчивого взгляда. Был он мал и

по-птичьи легок, с типичными чертами южанина и темными, чуть навыкате

глазами. Поношенное пальто сидело на нем мешковато.

Жил художник в кое-как отапливаемой мансарде двухэтажного дома,

перебивался случайными  заказами - то портрет напишет, то театральные

декорации подмалюет. Души в эти работы он не вкладывал. Преподавать

рисование ему было запрещено. По счастью, поступали посылки из Армении - у

семьи сохранился виноградник, - так что жил он, на ссыльные мерки, сносно.

Мой знакомец бывал рад гостям, вторгавшимся в его одиночество. По

глухому, пыльному чердаку вокруг его светелки бегали одни крысы, и мы могли

разговаривать без опаски. И однажды, заперев дверь на крючок, он отыскал в

дальнем углу заставленный всяким хламом холст и выставил его к свету против

окошка... Вот эту картину я и хотел показать Всеволоду.

Имя художника - очень распространенное, армянское - я забыл начисто. А

вот полотно его и сейчас стоит перед глазами.

...В ровном безжизненном свете простерся пустой, слегка всхолмленный

луг. По нему ползут, крадутся, возникают из-за каждой неровности земли

неуклюжие мохнатые существа с остроконечной головой, сросшейся с туловищем.

Они похожи на толстых бесхвостых крыс, поднявшихся на задние лапы. Ни рта,

ни ушей. Глаза, вернее, глазницы - маленькие, круглые, ярко-желтые. Эти

порождения тяжелого кошмара словно выбираются из подземных нор. В левой

части картины, на заднем плане, - пробившийся сверху сильный свет. Он

падает на венчающую крутую скалу мраморную террасу с балюстрадой и

колоннами. Там пируют прекрасные, светлые люди в античных одеждах. Однако

художником изображен момент смятения, начавшейся паники: на скалу

неотвратимо взбираются, пролезают между балясинами, высовываются из-за

колонн те же темные, мохнатые чудища. Несколько их уже бросилось на

пирующих, хватают, душат, терзают. От них бегут, прячутся. Молодая

обнаженная женщина бросилась со скалы в пропасть... Спасения нет.

По всему видно, что мастер долго сидел над композицией, уравновесил

детали, тщательно ее обдумал. Жутью веет от темных безмолвных тварей, хотя

у них нет ни клыков, ни когтей - обычных атрибутов жестокости и

кровожадности. Художник изобразил немые, глухие существа, неспособные

слышать стоны, видеть красоту... Аллегория не нуждалась в пояснениях,. Кто

не увидел бы в ней гибель светлых начал жизни? Наступление владычества

темных сил? И до непосвященного дошло бы мрачное исступление полотна, а

Всеволод разбирался в живописи.

- Да это ссыльный Босх... У того - средневековый мистический ужас

перед греховной сутью человека; тут - ощущение наступившего разгула зла.

Оно выбралось на простор, торжествует... Вот доберутся до последних очагов

света, разума, красоты - и запируют... в потемках. А там и друг друга

станут пожирать. Этот холст - зеркало эпохи. Помнишь, у Гоголя? "Скучно на

этом свете, господа"... Что сказал бы он теперь, в нашей-то ночи?...

"Страшно на этом свете"...

Нам было еще не по возрасту поддаваться мрачным предчувствиям, и

все-таки день, когда я провожал Всеволода, был тяжелым: не в последний ли

раз видимся? Я уже  на стезе, сулящей беды; иссякла и инерция, дававшая

брату отсрочки. И мы молчали, перекидываясь незначащими словами: "Не забудь

бритву...", "Письма в книге...", "Передай привет..."

Крепко, крепко обнялись на прощание.,. Храни тебя ангел Господень!

...Он присылал за мной кого-нибудь из своего окружения, обычно милую

пожилую массажистку, целиком ушедшую в заботы о церковнослужителях. Я шел в

городскую клинику, и санитар из приемной провожал меня к нему в

хирургическое отделение.

Он выглядывал из-за двери операционной - с опущенной на бороду маской,

в халате и белой шапочке - и просил обождать. A потом двери распахивались

перед профессором, и он появлялся - высокий, величественный, в рясе до пят

и монашеской темной скуфье. На тяжелой цепи висела Старинная панагия. Я

спешил подойти под благословение, и преосвященный Лука широко и неторопливо

меня крестил. Потом мы троекратно лобызались. Он поворачивался к лаборантам

й .сестрам, толпившимся Е дверях, и отпускал их легким кивком и общим

крестным знамением.

Известнейший хирург профессор Войно-Ясенецкий, он же епископ

Самаркандский Лука, приучил работавших с ним к молитвам, без которых не

приступал к операциям, и к священникам, которых по просьбе больных приводил

в палаты для исповеди или причастия. Так что православные обычаи и

обрядность в стенах этой советской больницы принимались как должное.

Искусство, прославившее хирурга, служило надежным заслоном: всесильное

ведомство следило, чтобы преосвященного не утесняли. Пусть себе тешится

крестами да поклонами, бормочет молитвы, лишь бы, когда припечет, был под

рукой - хирург-волшебник.

В городе не осталось ни одной церкви. Был взорван собор. На

богослужения приходилось идти далеко за город, в кладбищенскую церковку,

вот преосвященный и брал меня иногда с собой. Служить ему было запрещено, и

на службах он присутствовал наравне с прочими мирянами. Даже никогда не

заходил в алтарь, а стоял в глубине церкви, налево от входа с паперти.

- Мне-то ничего не сделают, даже не скажут, если я и постою у престола

или служить вздумаю, - говорил владыка. - А вот настоятелю, церковному

совету достанется: расправятся, чтобы другим неповадно было. Меня терпят,

но смотрят зорко - не возьмет ли кто с меня пример? И горе обличенному! А

мне каково? Знать, что служишь привадой охотнику? Я окружен агентами. Вот и

рад, когда ко мне приходят, и страшусь. Не за себя, конечно...

Тогда еще свежи были мои впечатления от двухкратного пребывания на

Соловках. О встреченных там епископах и священниках владыка Лука

расспрашивал с пристрастием.

- Говорите, "Столп и утверждение истин"? Уж не отец ли это Павел?.. -

Владыка спрашивал о Павле Флоренском, начавшем в те годы свой крестный

путь.

- Если это он, то вам повезло. Общение с ним - веха всей жизни.

Поверьте, биографию, всякое слово отца Павла будут воспроизводить по

крупинкам... И у потомков он займет место наравне с наиболее чтимыми

наставниками в вере. Не забудутся и его математические труды. Это человек,

отмеченный Божьим перстом.

...В сквере у подножия соловецких соборов собирались в свободный час и

погожее время обитатели соседних рот, более всего сторожевой, где было одно

заключенное духовенство. Сиживал там и я с отцом Михаилом Митроцким. И вот

к нему-то однажды подошел человек в летней светлой рясе и монашеском поясе,

с небольшой темной бородкой в в очках.

У подошедшего была в руках книга "Столп и утверждение истины". О ней и

зашел у них разговор с отцом Михаилом. Вернее, продолжился. Насколько я

уловил, они обсуждали доступность изложения для рядового читателя. В

священнике Митроцком говорил политический деятель, озабоченный земным

устройством церкви, ее положением в государстве: книга должна наставлять

верующих, ободрять и во времена гонений вооружать для противостояния.

Был ли виденный мною иеромонах отцом Павлом Флоренским, ненадолго к

нам на остров при лагерных бестолковых перебросках заброшенным - до сих пор

не знаю! Но портретное сходство несомненно.

Кладбищенская церковь на окраине Архангельска всегда полна. Молящиеся

- в большинстве те же измученные, придавленные безысходностью, разоренные

крестьяне, что и на городских улицах. Самые отчаявшиеся лепятся к паперти,

хотя на кого было рассчитывать? Попросту паперть храма остается по традиции

местом, где подается помощь. Вот и простаивают тут, даже не взглядывая на

проходящих. Но у владыки всегда припасен кулек с едой. Раздать ее он

поручает монашке, прислуживающей в храме.

И как ни убога была эта старенькая церквушка с облезлыми главками и

закопченными сводами, она, как Онуфриевская церковь на Соловках, оставалась

символом, маяком, возвышающимся над жалкой, бесправной жизнью. Светит,

несмотря ни на что... И я вот, иду открыто по улице бок о бок с князем

церкви. Пусть всвер-ливаются в нас острые прищуры глаз, строчатся доносы -

ив этом лилипутском вызове кодексу советского правильного человека есть

несомненная крупица утверждения, способная стать кому-то примером, кому-то

ободрением...

- Вы, оказывается, клерикал, клерикал... - тоненько давится смехом

Степан Аркадьевич, пряча бегающие глазки и шутливым тоном прикрывая

настороженное ожидание ответа. Мы на днях разминулись с ним на улице: я

возвращался с Войно-Ясенецким с погоста - Сыромятников шел по

противоположному тротуару с завхозом института, ссыльным пожилым евреем из

Гомеля. Я заметил жест, каким тот указал на нас своему принципалу.

Минута колебания, и:

- Познакомитесь, как я, с язвой желудка, так будете льнуть к медикусам

поискуснее, - парирую я, не отводя от него пристального взгляда. Не дам ему

залезть в душу, коснуться заветного.

Я отдаю ему очередное письмо к брату и желаю благополучной дороги - с

некоторых пор сей муж загодя уведомляет меня о своих командировках в

Москву,

В самом покойном кресле, возле натопленной голландки, у накрытого

чайного стола сидит почтенный по летам и почетный по званию гость мой,

контр-адмирал Карцев - некогда боевой моряк, потом многолетний директор

Морского корпуса. В другом кресле, подальше от ласкового кафеля, - дядя

Алеша, благодаря которому такие "гостьбы", как говорят архангелогородцы,

устраиваются нами по воскресеньям. Мы подолгу сидим у самовара, расходимся

под вечер, думаем, что вот - завелась у нас зыбкая традиция.

Началось с того, что дядя сводил меня к старому моряку, жившему у

соломбальского пильщика в отгороженном переборкой закутке. Потом

встречаться стали у меня.

В отношениях Данилова с Карцевым проступало различие в чинах - и

вообще-то подтянутый, дядя Алеша в обращении к адмиралу слегка подчеркивал

свою внимательность, - но более всего проглядывала в них тесная связь

товарищей по оружию. Все офицеры императорского российского флота, знавшие

друг друга если не лично, то по именам, были - традициями и воспоминанием -

спаяны в единое братство.

...В Петербурге по воскресеньям у нас собиралась молодежь - разные

двоюродные и троюродные, их друзья и однокашники из кадетских и Морского

корпусов, из юнкерских училищ. Гардемарины рассказывали были и небылицы про

Лонгобарда - своего начальника Карцева, обладателя знаменитой длинной

бороды клином, называемой в просторечии козлиной...

Само собой, адмирал знал всех прошлых и нынешних Лазаревых, и меня не

сразу, но признал. Пришлось для этого воскрешать уже неправдоподобную мою

петербургскую жизнь.

...На званых обедах у отца нашего с Всеволодом школьного друга Олега,

сенатора Алексея Николаевича Харузина, неизменно присутствовал адмирал

Григорович, морской министр, и его зять контр-адмирал Карцев. В конце стола

скромно сидели и мы с Всеволодом, еще в матросках и коротких штанишках. При

наступавших паузах в общих разговорах взрослые снисходили до нас.

- В самом деле, что же это их не отдали в Морской корпус? Как-никак

правнуки Михаила Петровича Лазарева... это, знаете, даже в некотором роде

обязывает, - очень значительно изрекал Григорович, поглядывая на нас

откуда-то сверху - он был громадного роста - из гущины сверкающих эполет.

- Они с моим сыном в Тенишевском училище, - несколько нараспев и томно

заступалась за нас с другого конца стола хозяйка Наталья Васильевна,

урожденная фон дер Ховен и потому державшаяся в высшей степени

аристократично. - Там прекрасные педагоги...

- Да, но служба на флоте... И они так друг на друга похожи... Было бы,

знаете ли, очень эффектно - в морских мундирах, оба вместе на смотрах или

караулах во дворце...

Донятые затянувшимся вниманием, мы смущенно лепечем, что оба носим

очки и не годимся в морскую службу.

- А они, вероятно, дальтоники, - догадывается Лонгобард. - Это когда

цвета путают... Я вот сейчас проверю: скажи-ка ты, - указывает он на

Всеволода, - какого это цвета? - и подносит белую пухлую руку к орденской

ленте.

- Да нет, адмирал, они близоруки, вдаль плохо видят...

Еле живыми, взмокшими от смущения оставляли нас эти непривычные

втягивания в разговоры взрослых за столом: тогдашнее воспитание

предписывало сидеть чинно и немо. ,

...Говоря о своих питомцах, старый адмирал не удерживается от слез. Мы

по крохам перебираем с ним корпусные истории, вспоминаем имена. Однако это

вскоре становится тягостным: большинство бывших гардемаринов сгинули

невесть где в смуте, длинны списки расстрелянных... Тут в разговор вступает

дядя Алеша и переходит на неиссякаемую тему: моряки погружаются в разбор

операций русско-японской войны.

Примерно в те годы вышла книга Новикова-Прибоя "Цусима". Каждый абзац

ее старые моряки, досконально знавшие все подробности настоящей, не книжной

Цусимы, обсуждали подолгу. Рассказывалось в книге об их сослуживцах,

друзьях, с которыми стояли на палубах одних и тех же кораблей. И они

придирчиво сверяли свои оценки с характеристиками бывшего баталера. И

отдавали ему должное. Описывал он верно и честно, но видел все, как

заключили оба бывших штаб-офицера, с "нижней палубы". В их устах это

означало "узко", с предвзятых позиций.

Они знали все, о чем так беспощадно поведал Новиков: просчеты и ошибки

русского морского командования, трусливость и нераспорядительность

отдельных лиц, нарушения присяги... Когда-то это внушило и им,

потомственным слугам престола,  сомнение в способности царского

правительства управлять Россией. И им мерещились какие-то конституционные

перемены, несшие избавление от всесилия бездарных великих князей... Да мало

ли что пришло в голову и открылось глазам кадровых военных, потрясенных

бесславным поражением русского оружия!

Уют и покой тихой комнаты, воспоминания, переносившие в перечеркнутое

вчера, оживляли моих гостей. И минута, когда надо было подниматься и

уходить, всегда отмечалась резким спадом настроения. Мы возвращались в свои

ссыльные будни. Становились тем, чем были в действительности: вполне

бесправными, не знающими, что с нами произойдет в следующие мгновения,

приученными, но не привыкшими к мысли о возможности пасть жертвой внезапной

расправы. Диктатура и террор караулили нас неусыпно, и мы об этом никогда

не забывали. Вот разве так, погрузившись в умершее...

Я выходил проводить Карцева до остановки трамвая, и мы прощались

молчаливо и печально. Придется ли собраться снова?

 

x x x

 

 

...Тянулись дни и недели, складывались в месяцы и годы. И вот уже

позади значительная часть моего пятилетнего срока. Завершится текущий 1935

год, и можно будет считать на месяцы. И, устыжая себя за загадывание вперед

- будто нам дано своим будущим распоряжаться! - я все же строил планы. Еще

не близок сорокалетний рубеж, пройденное вселяет уверенность, что "есть еще

порох в пороховницах" и можно уповать на свои силы. Да и отнюдь не

пропащими были "годы странствий": сколько легло на душу впечатлений,

помогающих разбираться в жизни и видеть ее истинные блага. Сколько было

встречено людей - и каких! Я смутно рисовался себе вооруженным пером,

бичующим ложь и зло, самоуверенно полагая, что опыт поможет мне разоблачить

их.

В Архангельске я до известной степени обжился. Попривыкли и ко мне.

Появилось много знакомых. Помимо упомянутых москвичей, вынужденно ставших

архангелогородцами, нашлись и местные жители, не чуравшиеся ссыльных.

С профессором АЛТИ Вениамином Ивановичем Лебедевым мы ездили на охоту.

В его продуманно приспособленной для кочевок лодке мы по нескольку дней

проводили среди бесчисленных островков и проток устья Двины. Я не имел с

ним дела в институте, он там даже как будто избегал встреч со мной - тем

удивительнее было внимание его ко мне вне его стен. Вениамин Иванович не

только доставал мне ружье с припасом, но и не допускал "вхождения в долю"

по расходам, был предупредителен, заботлив и мягок. Под конец нашего

знакомства он признался, что я напоминаю ему сына, погибшего на юге в

гражданскую войну. И сам он - "Только, ради Бога, это между нами!" - бывший

преподаватель Первого кадетского корпуса в Петербурге, где, кстати, был

директором муж моей тетки генерал Рудановский... Были тут глубоко затаенная

трагедия и нужда вечно носить маску.

Даже удивительно, как подробно запомнилось это мимолетное знакомство.

Лебедев... Как живой стоит: узкоплечий, с коротко подстриженными рыжеватыми

жесткими усиками на сухом, морщинистом лиице. А за ним - другие. Еще...

еще... Словно выходят на смотр из усыпальниц памяти. Но не сплошной

вереницей, а прерывистым пунктиром. Разрозненные штрихи, случайные, не

всегда значительные и иеизвестно почему запечатлевшиеся... И все же эти

клочки и обрывки заполняют ячеи того большого и смутного целого, каким

лежит в нашей памяти прошлое, в общем-то мертвое...


Дата добавления: 2018-02-15; просмотров: 213;