Глава третья. ЭКСПЕРИМЕНТ ЕСТЬ ЭКСПЕРИМЕНТ 10 страница



Судя по переписке между братьями, Аркадий Натанович составил первый план повести еще в мае 1962 года. Идея ему нравилась. Он перебирал подходы к ней, дополнял сюжетные заготовки все новыми деталями. Думал над повестью, по его собственным словам, «денно и нощно». Словом, всерьез увлекся. Но Борис Натанович, очевидно, был прав, говоря о полной «непроходимости» сюжета. Лишь 80-е, застав Стругацких мэтрами советской НФ, позволят им писать в подобной манере. Двумя десятилетиями раньше у них вряд ли бы взяли для печати философскую фантастику, насыщенную аллегориями и сложными рядами символов.

Кроме того, Аркадий Натанович желал разыграть в повести «смачный нетривиальный конфликт между людьми», отвечающий двум условиям. Во-первых, чтобы он «не был возможен нигде, кроме СССР». Во-вторых, «чтобы такой конфликт не был возможен никогда раньше пятьдесят пятого года».

Яснее не скажешь.

Конфликт – получился.

Результат: фрагмент повести и конспект ненаписанных глав увидели свет лишь несколько лет назад.

 

19

 

Как художественное произведение повесть «Стажеры» в значительной степени держится именно на стиле, на «хемингуэевском лаконизме», поскольку ей дана очень рискованная сюжетная конструкция. Стругацкие заставляют любимых героев, известных еще по «Стране багровых туч», осуществить инспекционное путешествие по планетам, астероидам и спутникам Солнечной системы. Каждая остановка – отдельная картинка, растянутая во времени, отдельный самостоятельный сюжет. В отличие от «Возвращения» эту мозаику все-таки скрепляет единая сюжетная константа – мотив путешествия. Оттого повесть становится похожей на записки средневекового паломника или миссионера, на «хождение ко святыням», записанное потом в подробностях.

Каждая «картинка» – предлог для разговора о новом времени и новых людях, его населяющих. Насколько их сознание рассталось с тенями «проклятого прошлого», в чем они, люди торжествующего социализма, отличаются от населения предыдущей эпохи, чего им не хватает. Кроме того, в качестве лейтмотива выступает осуждение мещанства как чего-то противного, чуть ли не противоположного гуманизму, идеалам интеллигенции (о мещанстве в «Стажерах» ведутся целые диспуты!). И то и другое рождает сильный привкус идеологического сочинения. В тоне отзыва Бориса Натановича о «Стажерах» сквозит раздражение: «Странное произведение. Межеумочное. Одно время мы очень любили его и даже им гордились – нам казалось, что это новое слово в фантастике, и в каком-то смысле так оно и было. Но очень скоро мы выросли из него. Многое из того, что казалось нам в самом начале 1960-х очевидным, перестало быть таковым. Очевидным стало противоположное… В „Стажерах“ Стругацкие меняют, а сразу после – ломают свое мировоззрение. Они не захотели стать фанатиками…»

Как уже говорилось, «Стажеры» – последний текст, который можно было бы назвать откровенно «коммунарским». В нем Стругацкие еще пытаются соединить приоритеты, входящие в «символ веры» советской интеллигенции, с научным коммунизмом и нормами реальности, наблюдаемой ими. Потом все это исчезнет, причем довольно быстро. И советизм, и официальный государственный коммунистический идеал частично совсем уйдут из повестей, частично будут заменены чем-то прямо противоположным. «Попытка к бегству» уже поднимает идеал интеллигенции на высоту бесконечно более значительную, нежели «государственный интерес». А всё, что мешает осуществлению этого идеала, так или иначе приводится авторами в близкое соответствие понятию «фашизм».

Но в данном случае речь идет не об идеологической нагрузке «Стажеров».

И «Возвращение», и «Стажеры» – крупные вещи с ослабленной сюжетной составляющей. В «Стажерах» сквозная сюжетная нить присутствует, но она гораздо сильнее «прогибается» под тяжестью «идеологической части»: опять «дидактические диалоги», отступления, рассуждения, уводящие далеко от общего действия, но слегка замаскированные под детали этого действия. Удержать внимание читателя в рамках подобной конструкции очень трудно. Стругацкие держат его, во-первых, приключенческими «вставками» (битва с летучими пиявками на Марсе, стычка с «эксплуататорами» на Бамберге, гибель Крутикова и Юрковского в кольцах Сатурна) и, во-вторых, средствами все того же «хемингуэевского лаконизма» – игрой слов, меткими психологическими зарисовками (именно отдельными зарисовками, без глубокого погружения в психологию), обильным смешиванием диалогов и авторского текста. Они всеми силами стараются удержать высокую «скорость» текста. Того, что было в повести «Путь на Амальтею», не получается, – слишком уж много коммунарства, и груз его эту «скорость» снижает; но она все-таки выше, чем в «Стране багровых туч».

В будущем Стругацкие научатся отливать идеологические отступления в формы, тяготеющие к прямому обращению: «Читатель, послушай-ка и подумай вместе с персонажем», – но в «Стажерах» они еще не овладели этим умением.

Текстов, лишенных социологизма, философии, идеологии, с этого момента в творческой биографии Стругацких будет очень мало. А сколько-нибудь крупных произведений, лишенных подобной нагрузки, в принципе не будет. Соответственно, им понадобился инструментарий, позволяющий вести с читателем интеллектуальный диалог на социально-философские темы, но без снижения драйва. И его Стругацкие нащупали в повести «Попытка к бегству»[9].

 

20

 

Над этой повестью Стругацкие начали работать не позднее декабря 1961 года. Завершили же текст к середине марта 1962-го, преодолев серьезный творческий кризис и перебор нескольких вариантов сюжета. В мае вернулись к повести и основательно доработали ее. Вышла она весьма быстро по понятиям того времени. Уже к концу года читатели могли ознакомиться с нею в сборнике издательства «Молодая гвардия» «Фантастика, 1962».

Герой повести, некий Саул, бежит из родного XX столетия прямо в XXII век – в тот самый утопический мир, что с такой любовью и тщанием был нарисован Стругацкими в «Возвращении». Он хотел бы оказаться подальше от людей – на какой-нибудь необитаемой планете, например… Представившись историком XX века, Саул знакомится с Вадимом и Антоном – учеными, которые собираются отдохнуть, охотясь за чудовищными «тахоргами» на планете Тагора. Саул входит в мир, диаметрально противоположный его собственному. Здесь на порядок выше ценится человеческая жизнь. Здесь люди веселы, добры, остроумны, и, главное, смысл своей судьбы они видят в творческой деятельности. Наконец, здесь им предоставлена почти неограниченная свобода творчества и совершенный материальный достаток (вплоть до персональных туристических звездолетов). Пестрая суета «оттепели», озорной ее дух, ее ирония и ее большие надежды, взятые в концентрированном и облагороженном виде, плотно напитывают атмосферу будущего.

Это новое состояние мира польский биограф Стругацких Войцех Кайтох очень удачно назвал «всемогущим и беззаботным человечеством».

Вот характерный диалог между Саулом и Вадимом.

Саул: «Расскажите, как вы работаете… Вот вы приходите на работу. Обычные трудовые будни…»

Вадим: «Хорошо. Будни. Я ложусь на вычислитель и думаю».

«Ну-ну… Постойте – на вычислитель? Ну да, понимаю. Вы лингвист, и вы ложитесь на… И что же дальше?

– Час думаю. Другой думаю. Третий думаю…

– И наконец?..

– Пять часов думаю, ничего у меня не получается. Тогда я слезаю с вычислителя и ухожу.

– Куда?!

– Например, в зоопарк.

– В зоопарк? Отчего же в зоопарк?

– Так. Люблю зверей.

– А как же работа?

– Что ж работа… Прихожу на другой день и опять начинаю думать.

– И опять думаете пять часов и уходите в зоопарк?

– Нет. Обычно ночью мне в голову приходят какие-нибудь идеи, и на другой день я только додумываю. А потом сгорает вычислитель.

– Так. И вы уходите в зоопарк?

– При чем здесь зоопарк? Мы начинаем чинить вычислитель. Чиним до утра.

– Ну а потом?

– А потом кончаются будни и начинается сплошной праздник. У всех глаза на лоб, и у всех одно на уме: вот сейчас всё застопорится, и начинай думать сначала.

– Ну, ладно. Это будни. Однако нельзя же все время работать…

– Нельзя, – сказал Вадим с сожалением. – Я, например, не могу. В конце концов заходишь в тупик, и приходится развлекаться.

– Как?

– Как придется. Например, гоняю на буерах. Вы любите гонять на буерах?»

Как выразился однажды Борис Натанович, «есть люди, которым не хватает суток для творчества». И отдыхают они… чтобы потом еще лучше работать.

Вадим и Антон доставляют Саула на планету, которая вдруг оказывается обитаемой. Неведомая высокая цивилизация оставила там постоянно движущиеся с непонятной целью колонны техники, но сама давно покинула планету. А вот другая цивилизация, аборигенная, еще не переросла уровень фашизма или феодализма (у Стругацких эти термины почти сливаются). Высокие начальники сгоняют людей попроще в лагеря с убийственными условиями жизни и свирепой охраной. Там они заставляют сидельцев вслепую курочить сложную инопланетную технику (чем не знаменитые «шарашки»?). Любой, даже самый мизерный успех в овладении ею оплачивается множеством смертей.

Сюжет строится вокруг изучения Вадимом, Антоном и Саулом этой «лагерной цивилизации». Саул, сам, оказывается, сбежавший в будущее из примерно такого же фашистского концлагеря, чувствует себя как рыба в воде, а вот для Вадима и Антона ад лагерного быта – нечто немыслимое, выходящее за пределы понимания. Они долго не могут поверить, что такие отношения между мыслящими существами в принципе возможны.

Из письма Аркадия Натановича брату (11.1.1962) (сюжет повести только еще планируется): «Побольше нелепостей нашего времени в быт этого поганого народца. Это алогично и все время сбивает наших героев с толку».

Собственно, смысл повести в том и состоит, чтобы поставить рядом два, казалось бы, несовместимых мира: светлый – утопии, настроенной на нужды «мыслящих интеллигентных людей», и темный – XX века, в котором с трудом можно разглядеть ростки прекрасного будущего.

Мир современности глядит на себя в зеркало, поднесенное потомками, и ужасается.

А потом приходит осознание: за такое грядущее стоит сразиться с темными призраками прошлого, поселившимися в настоящем.

 

21

 

«Попытка к бегству» резко отличалась от предыдущих произведений Стругацких тем, что в ней впервые озвучивается оппозиционная идеология. Как уже говорилось выше, звездный дуэт весьма долго не отделял общественного идеала советской интеллигенции от общественного идеала Советского государства. Правда, в «Стажерах» (сцена на Эйномии) как будто видна идея «интеллигентной власти». Иными словами, власти, при которой интеллигенты допущены на высокие посты и действуют в соответствии со своими принципами либо, на худой конец, могут влиять на власть, формулируя для нее верную этику отношений.

«Попытка к бегству» демонстрирует другую идейную основу.

В обобщенном виде ее можно представить следующим образом.

Интеллигенции никто не даст просто так влиять на мир, двигая его в избранном направлении. Придется побороться. О мирном течении дел своим чередом, по законам исторического развития, следует забыть. Интеллигенция обязана заставлять власть и неподатливый народ принимать ее принципы. Она видит будущее – чистое, красивое, благоустроенное. Но дойти туда можно, лишь сломив упорство фашистов, оказавшихся у власти или рвущихся туда, и перевоспитав массы. Видение мира, присущее книжникам, ученым, мудрецам, – истинное; если правительство выбрало другой идеал, то оно либо заблуждается, либо становится врагом. В любом случае, при столкновении по всем существенным вопросам представлений интеллигенции с представлениями власти или, скажем, народа права интеллигенция. И она получает у Стругацких право и обязанность активно бороться за свою правоту.

Выходец из XX столетия Саул (Савел) Репнин ведет яростные споры с жителями XXII столетия – Антоном и Вадимом. Наблюдая их светлый, уютный мир – полное осуществление интеллигентских представлений о коммунизме, – он утверждает: подобный мир может вырасти лишь из общества, многим пожертвовавшего, много страдавшего за идею. Иначе говоря, общества, прошедшего через кровавую купель войн и переделки традиционного человека.

«Саул рывком откинул крышку мусоропровода и принялся яростно выбивать туда свою трубку.

– Нет, голубчики. Коммунизм надо выстрадать. За коммунизм надо драться… с обыкновенным простаком-парнем. Драться, когда он с копьем, драться, когда он с мушкетом, драться, когда он со „шмайссером“ и в каске с рожками. И это еще не все. Вот когда он бросит „шмайссер“, упадет брюхом в грязь и будет ползать перед вами – вот когда начнется настоящая борьба! Не за кусок хлеба, а за коммунизм!»

Говоря о «настоящей борьбе», Стругацкие имеют в виду именно перевоспитание «простака-парня»: «Коммунизм – это прежде всего идея! И идея не простая. Ее выстрадали кровью. Ее не преподашь за пять лет на наглядных примерах. Вы обрушите изобилие на потомственного раба, на природного эгоиста. И знаете, что у вас получится? Либо ваша колония превратится в няньку при разжиревших бездельниках, у которых не будет ни малейшего стимула к деятельности, либо здесь найдется энергичный мерзавец, который… вышибет вас вон с этой планеты, а все изобилие подгребет себе под седалище…»

Вроде бы речь идет о другой планете, о колонии землян, занимающихся перевоспитанием местного населения, живущего в феодализме, то есть не по-коммунистически. Но сквозь эту внеземную кисею XXII века, конечно, просвечивает Земля середины века XX, Советская Россия. Коммунары, победив «простака-парня», принялись переделывать мир, уничтожая традиционные представления и насаждая Просвещение вместо Традиции. Им достался, по представлениям Стругацких, тяжелый материал: крестьянская страна, относительно недавно простившаяся с крепостным правом («потомственное рабство»), а после этого с трудом, с болью, с кровью проходящая коллективизацию. Авторы подталкивают читателя к определенной схеме исторического развития: верное, но медленное и тяжкое движение страны к правильному идеалу однажды прервалось, поскольку интеллигенция слишком мягко играла роль няньки при людях, не желавших двигаться дальше по предначертанному ею пути, и, возможно, ослабила благодетельную узду. Нашелся «энергичный мерзавец» (Сталин)… Почему бы вновь не найтись очередному «энергичному мерзавцу»?.. Интеллигенция, видя недостаточность «оттепели», ведет себя слишком пассивно, слишком мало проявляет она бойцовские качества…

Стругацкие говорят эзоповым языком Страны Советов, но говорят довольно прямо: «Надо драться». В условиях позднего Хрущева это означало – надо вести самые жесткие бои за идеалы «оттепели», не давая сталинистам никакого шанса на реванш. Устами Саула высказана отчетливая авторская позиция: «Да перестаньте вы стесняться. Раз вы хотите делать добро, пусть оно будет активно. Добро должно быть более активно, чем зло, иначе всё остановится».

 

22

 

В «Попытке к бегству» заснеженный мир лагерей получает хорошо узнаваемые очертания – как Третьего рейха, так и СССР. Эта первая вещь Стругацких, в которой они сблизили фашистскую Германию Гитлера и советскую Империю Сталина.

Вообще, по словам Бориса Натановича, в первоначальном варианте эпилога Саул Репнин бежал из советского лагеря. «Но… этот номер у нас… не прошел – концлагерь пришлось все-таки переделать в немецкий».

Данная ремарка наилучшим образом освещает символический ряд повести.

Два мира непримиримы. Победить должен правильный мир.

Саул: «Начинать нужно всегда с того, что сеет сомнение».

 

23

 

Новая повесть по идейной основе столь сильно отличалась от предыдущих произведений Стругацких, что впоследствии, уже в 90-х, этот разрыв стал основой для разного рода конспирологических теорий.

Велись (да и по сей день ведутся) споры о том, когда и от кого Стругацкие приняли посвящение. Кто они? Масоны? Тогда какой системы? Приобщились к некой западной ложе или создали самопальную – советскую? А может, стали членами секретного восточного братства? Очень уж непростые эти люди – авторы «Попытки к бегству». Именно тогда, в 1961-м или в самом начале 1962 года, кто-то (право имеющий) приобщил талантливых писателей к тайному знанию, тайному сообществу. Этот неназываемый «орден» дал им главные идеи, настроил против СССР, поддержал их творчество на Западе. Такой и только такой может быть причина столь внезапной перемены в творчестве! – полагают конспирологи.

Публикация мемуаров Мариана Ткачева подлила масла в огонь.

Мариан Ткачев – давний друг Аркадия Натановича, составивший с ним знакомство еще в 1959 году. Он работал в Иностранной комиссии Союза писателей, и от одного этого факта дотошные конспирологи приходили в восторг: «Да тут все ясно!» Не без помощи Ткачева Аркадий Натанович ездил в Прагу (где, кстати, встречался со Станиславом Лемом), а потом в Брайтон! «Какие глубины раскрываются». А связи с японскими и вьетнамскими писателями? «Неспроста Стругацкий-старший так много переводил. Восточный след! Завербовали, еще когда в армии служил… И ведь такое совпадение – как раз на Дальнем Востоке!» Ткачев, кстати, сообщает: между старыми добрыми знакомцами было обыкновение именовать Аркадия Натановича «Амфитрионом» – как радушного и щедрого гостеприимца. «Вот и открылось истинное имя, которым он пользовался там – среди них ».

Тот же Ткачев рассказал об игре в «Звездную Палату», учрежденную в 1970-м.

Сам рассказчик числился в ней Президентом, Аркадий Натанович – Канцлером.

«Был разработан Статут, в коем сочетались начала монархические и республиканские. Властные полномочия Палаты были безграничны и, выходя за земные пределы, простирались на весь Универсум. Любые акты, решения Палаты составлялись собственноручно Канцлером. У меня сохранилась часть этих бесценных автографов: кое-какие указы, рескрипты, Положение о наградах с перечнем и описанием орденов. Исчезли, увы, поздравительные декреты по случаю тезоименитств Президента и Канцлера вместе с Пиршественными картами… Друзья, наслышанные о нашей забаве, потихоньку завидовали и старались быть принятыми в члены Палаты – даже с испытательным сроком. Но мы оставались непреклонны. Однажды мы с АН заглянули к жившему неподалеку от меня приятелю. У него была в гостях некая дама. Она, я приметил, сразу положила глаз на АН. Хозяин осведомился, как дела в Звездной Палате? Мы стали наперебой рассказывать о новых указах и готовой вот-вот разразиться войне с Люфтландией за поставки сыра с Млечного пути. Но тут дама, взволнованно одернув заграничный жакет, сказала: „Ни слова больше! Я – жена советского дипломата и дала подписку немедленно информировать органы, если услышу о какой-либо тайной организации. Но мне не хочется навлекать на вас неприятности“. Разговор зашел о чем-то другом. Вскоре мы откланялись. Когда мы с АН оказались у меня дома, я тихонько спросил: „Ну, что, будем жечь архив?“ Канцлер мое предложение отверг. И Палата продолжала свою деятельность, пока он не заболел и не слег…»

Конспирологи победно улыбаются: «Теперь-то вы понимаете… Они даже не особенно шифровались… Понять бы, кто им отдавал приказы, кто у них в ложе был главным? Тут надо рыть всерьез».

Подобные теории плодятся с невероятной скоростью вне зависимости от того, есть под ними какая-то фактическая основа или ее нет. Они непобедимы, поскольку после любого, даже самого сурового опровержения восстают, как феникс из пепла, – ничуть не утратив витальной энергии. Самый туманный намек на существующую или мнимую тайну моментально вызывает их бурное роение.

Однако десять страниц сколько-нибудь внимательного литературоведческого анализа для понимания творчества Стругацких могут дать больше, чем тысяча страниц роскошной высокоинтеллектуальной конспирологии.


Дата добавления: 2018-02-15; просмотров: 129;