Л.H. Толстой и С.Н. Толстой, брат писателя.

Ясная Поляна, 1902 г.

 

С.Н. Толстой нередко был прототипом героев Толстого: он не мог не узнать себя в трилогии (Володя Иртеньев), так же как с первых страниц «Детства», напечатанного без имени автора, узнал руку брата. Лев был в восторге, он всегда высоко ценил отзывы Сергея, потому что очень любил брата и знал его исключительную правдивость и неумение льстить.

В Казани юный Сергей какое-то время был увлечён красавицей Варварой Корейш, дочерью воинского начальника. Охлаждение наступило, когда Сергей увидел, как наутро после бала, на котором они танцевали мазурку, её отец на плацу распоряжался экзекуцией: сквозь строй прогоняли бежавшего из казармы солдата. Этот случай стал сюжетом рассказа Толстого «После бала», написанного спустя много десятилетий. Ещё один рассказ, правда, незаконченный, навеян событиями в семье С.Н. Толстого — «Что я видел во сне».

Последние годы жизни Сергей Николаевич безвыездно жил в Пирогове, изредка посещая Ясную Поляну. Пирогово — старинное богатое имение («золотое дно»), с большим домом и парком, где пели какие-то особенные соловьи. В молодости С.Н. Толстой любил лошадей (в Пирогове был прекрасный конный завод) и был страстным охотником. Писатель любил приезжать в Пирогово, гулял по парку, слушал Соловьёв, певших лучше, чем яснополянские, беседовал с братом, который всегда был рад его приезду. Сергей Николаевич много читал, в Пирогове была прекрасная библиотека, Толстой часто посылал брату из Ясной Поляны книги (библиотека, как и всё имение, сгорела в 1919 г.).

С годами Сергей Николаевич стал домоседом, уединённо жил в трёх комнатах своего большого дома, лишь изредка выходил в сад. В эти годы переписка между братьями была особенно интенсивной, писали о семейных делах, о здоровье близких, о подробностях хозяйства, о прочитанных книгах, о жизни, смерти, обо всем без утайки.

Толстой обращался к брату в письмах: «Каждый день и по нескольку раз думаю о тебе», «вспоминаю и беспрестанно думаю о тебе», «видел тебя во сне»... 8 ноября 1899 г.: «Ты, кажется, несёшь своё лирство (Король Лир) мужественно. Помогай тебе Бог».

В 1902 г. Сергей Николаевич тяжело, неизлечимо заболел, но даже накануне смерти он был ещё на ногах, стараясь не обременять своих близких уходом за собой. Когда стало очевидно, что Сергей умирает, 76-летний Толстой приехал в Пирогово и прожил там десять дней около брата. Перед смертью Сергей Николаевич исповедался и причастился, хотя всю жизнь был равнодушен к православной церкви. Умер он 23 августа 1904 г., гроб с его телом был погребён на церковном кладбище села Пирогово, в 1946 г. прах перенесён на Кочаковское кладбище.

В своих «Воспоминаниях» Толстой писал о брате: «Это была жизнь человеческая, очень красивая, но совершенно непонятная для меня, таинственная и потому особенно привлекательная. На днях он умер, и в предсмертной болезни и умирая, он был так же непостижим мне и так же дорог, как и в давнишние времена детства. В старости, в последнее время, он больше любил меня, дорожил моей привязанностью, гордился мной, желал быть со мной согласен, но не мог, и оставался таким, каким был: совсем особенным, самим собою, красивым, породистым, гордым и, главное, до такой степени правдивым и искренним человеком, какого я никогда не встречал» (гл. «Брат Серёжа»).

 

Лит.: М.С. Бибикова. В семье Толстых // Л.Н. Толстой и его близкие. - М., 1986.

Л. С. Дробат

 

ТОЛСТОЙ Сергей Сергеевич (1897 — 1974) — внук Толстого; лингвист, автор воспоминаний о Толстом.

С.С. Толстой — сын С.Л. Толстого и М.К. Рачинской, дочери директора Петровской сельскохозяйственной академии. Семейные отношения не сложились, и вскоре после рождения сына его родители разошлись. Мальчику не было трёх лет, когда его мать умерла, опекуном был назначен дядя, камергер Высочайшего двора А.К. Рачинский. Серёжа рос в Петровском- Разумовском, где находилась сельскохозяйственная академия, в семье Рачинских, людей

 

 

543

 

просвещённых и внушавших мальчику уважение к науке. Толстой же относился к науке и образованию скептически, видя в этом привилегию обеспеченных слоёв населения. В 1909 г., когда Толстой был в Москве, он с грустью отметил в дневнике, что «встретил Машу Ник. <вторую жену С.Л. Толстого. — Ю.Я.> с несчастным Серёжей, который с восторгом едет на ученье» (57: 131). Д.П. Маковицкий записал тогда же слова Толстого, поясняющие эту фразу: «Бедный Серёжа: идут — мальчик, весь вымазанный в красках, возле — гимназист. Если бы был мой сын, кем желал бы ему быть? Красильщиком» (ЯПЗ. 4. С. 60).

Серёжа окончил гимназию и поступил на медицинский факультет Московского университета. В это время шла Первая мировая война, и он вскоре оставил университет и пошёл служить братом милосердия в санитарный поезд. С 1917 г. С.С. Толстой работал в разных учреждениях. Вернувшись в Москву, он продолжил образование в Институте дефектологии и в Гос. институте Слова. В дальнейшем преподавал английский язык, защитил диссертацию, занимался переводами, опубликовал более 30 научных работ. С 1938 г. преподавал во 2-ом Московском гос. педагогическом институте иностранных языков, а с 1950 г. в МГИМО.

С Толстыми мальчик С.С. Толстой общался не очень много. В сентябре 1898 г., навестив семью сына, С.А. Толстая записала в дневнике: «Что за симпатичный, милый ребёнок: деликатный, весёлый, умный. Я для него чужая, а он обошёлся со мною, точно давно знал и любил меня, а ему только год. Лаская мать, он сейчас же так же ручками ласкал меня, чтоб не обидеть. Давая яблоко няне в рот, он сейчас же пихал это яблоко и мне в рот» (ДСАТ. 1. С. 413). А уже в 1913 г. она писала, что ведёт с Серёжей «философско-религиозный разговор» (ДСАТ. 2. С. 392). И перечисленные здесь черты характера, и интерес к религиозно-философским вопросам С.С. Толстой сохранил навсегда. Он был глубоко религиозным человеком, изучал и переводил духовную литературу, был посвящён в сан дьякона, в конце 1950-х гг. перешёл в старообрядчество (по свидетельству Н.П. Пузина). Не имея своих детей, он воспитывал осиротевших родственниц (по линии Берсов) сестёр Е., Л. и Н. Поздняковых.

Хотя Толстой не часто виделся с внуком, он вносил свою лепту в его воспитание. У Маковицкого есть записи о том, как Толстой спешил домой, чтобы прокатить верхом маленького Серёжу, и о том, как он ездил с ним на санях лесом и учил по следам отличать зайца русака от беляка, говорил с ним об охоте, о том, что плохо убивать животных (ЯПЗ. 3. С. 287). С.С. Толстой писал о роли дела в своей жизни: «В течение долгого времени я просто вспоминал о том, что он говорил мне, — мне приятно было вспомнить о дедушке и лишний раз живо представить его себе. Но потом я вдруг подумал: ведь всё или почти всё, что он говорил мне, ведь это уроки мне на целую жизнь!» Первый урок пятилетний Серёжа получил, когда Толстой приехал к нему в Петровское-Разумовское. Внук, выйдя навстречу дедушке, неожиданно стал свидетелем необычной для него сцены: «Лев Николаевич сидит на кухне и беседует с нашей кухаркой. Я тогда же почувствовал, как это удивительно! Вместо того, чтобы сразу идти наверх и беседовать с профессором Рачинским, Лев Николаевич остановился минут на двадцать поговорить с простой женщиной, мимо которой обычно проходили, не удостаивая её своим вниманием». Серёжа уже был постарше, когда ему подарили подростковый велосипед; с ним он приехал в Ясную Поляну. Мальчик с восторгом катался на велосипеде и только боялся его сломать. Как-то, прислонив велосипед к стене дома, он на минуту отошёл и вдруг увидел, что дедушка подошёл к велосипеду, занёс ногу и уже собирался на него сесть. «Подбегаю я к дедушке, — пишет С.С. Толстой, — и говорю: “Дедушка, что ты делаешь? Велосипед ведь маленький! Ты его сломаешь!” Лев Николаевич слез с велосипеда, пристально, строго и как будто грустно посмотрел на меня и сказал: “Ну, нельзя так нельзя”. И пошёл в парк, не прибавив ни одного слова. Как мне было стыдно тогда! <...> Не надо жадничать, не должно быть собственнических наклонностей. Пожалеешь, не дашь, а потом самому стыдно станет. Я до сих пор вспоминаю, с каким горьким укором посмотрел на меня тогда мой дед! <...> Но, пожалуй, туг есть и ещё урок: своей иронией, когда Лев Николаевич сказал: “Нельзя так нельзя”, он проучил меня за нечуткость, за внутреннюю грубость, невнимание к людям, тем более старшим». Об этих и других ценных уроках, полученных им от деда, С.С. Толстой рассказал в воспоминаниях «Как я помню Льва Николаевича Толстого и чему он меня учил» (Воспоминания внука) // Л.Н. Толстой для детей. Рассказы, басни, сказки, былины. – М., 1975.

 

 Ю.Д. Ядовкер

 

ТОЛСТОЙ Фёдор Иванович («Американец»; 1782-1846) — двоюродный дядя

 

 

544

Толстою (двоюродный брат его отца). Его родители жили в Кологривском уезде Костромской губ. Фёдор родился в Москве 6 февраля 1782 г.. в приходе церкви Харитония в Огородниках, учился в Морском кадетском корпусе, одновременно, с девятилетнего возраста, числился подпрапорщиком в лейб-гвардии Преображенском полку. В сентябре 1798 п был произведён в прапорщики, в дальнейшем регулярно получал чины; к 29 годам стал капитаном гвардии.

Ф. Толстой — одна из выдающихся и наиболее ярких личностей первой половины XIX в. Это был «человек большого и оригинального ума, громадной воли и темперамента, он поражал современников чудовищными выходками, намеренно нарушавшими не только официальные государственные законы, но и все тогдашние правила приличия и морали. Неугомонный скандалист и бретёр, стрелявший без промаха <...>, нечистый игрок в карты, опасный сплетник — он был в то же время храбрецом на войне, верным и самоотверженным другом, человеком, сумевшим заслужить привязанность и уважение ряда выдающихся людей...» (Бонди С.М. Черновики Пушкина. М., 1971. С. 63).

Возможно, для того чтобы избавить Фёдора от наказания после одной из дуэлей, родственники помогли ему в августе 1803 г. войти в состав участников первой русской кругосветной морской экспедиции И.Ф. Крузенштерна. Через одиннадцать месяцев морское путешествие для Ф. Толстого закончилось не по его воле: он был удалён с корабля руководством экспедиции. Его биограф С.Л. Толстой, сын Толстого, писал, что Ф. Толстой был в числе нескольких праздных людей, «которым на кораблях нечего было делать <...>. Между тем его буйный нрав требовал деятельности, и его деятельность проявилась в зловредных шалостях...» До сих пор бытует легенда о том, что Ф. Толстой более или менее долго жил в Америке и на Алеутских островах, и потому за ним прочно закрепилось прозвище Американец. Фактически прозвище возникло, очевидно, из-за недолгого пребывания Ф. Толстого в Бразилии (других мест Америки экспедиция не посещала). Летом 1804 г., как гласит официальная версия о высадке Ф. Толстого с корабля, по описанию плавания у Крузенштерна, «поручик гвардии граф Толстой, доктор посольства Бринкен и живописец Курляндцев оставили корабли и отправились в Петербург сухим путём». Ф. Толстой возвратился в лейб-гвардии Преображенский полк по приказу его императорского величества от 31 октября 1808 г. К тому времени он успел проявить себя на воинском поприще во время войны со Швецией. По поручению князя М.П. Долгорукова, у которого Ф. Толстой служил адъютантом, во главе казачьего отряда 15 октября 1808 г он бросился за шведами и предпринял опасную перестрелку, обеспечив удачу отряду в значительном сражении при Иденсальме. По возвращении в полк ему поручено было исследовать пролив Иваркен. Его донесение дало возможность командовавшему корпусом Барклаю де Толли с трёхтысячным отрядом перейти по льду Ботнического залива и занять Вестерботнию. В сохранившейся в Центральном историческом архиве Москвы копии «пашпорта» Ф. Толстого об этом сказано: «за оказанное им тогда отличие удостоился монаршего благоволения».

17 октября 1811 г. в чине капитана «по прошению за болезнею» он был уволен от службы. Подлинной причиной этого могла быть дуэль 1809 г., когда Ф. Толстой нанёс смертельную рану вызвавшему его прапорщику лейб-егерского полка А.И. Нарышкину. В дни Отечественной войны 1812 г., когда создавались полки Московского ополчения, Ф. Толстой был принят на службу подполковником по армии, проявил «отличную храбрость» и был награждён «чином» и орденами, в т.ч. Георгиевским крестом 4-й степени. Позднее по нездоровью был «уволен от службы с мундиром». Выйдя в отставку, поселился в Москве, на Староконюшенной улице. Позднее Ф. Толстой приобрёл имение Глебово под Москвой, где обычно проводил лето. По документам Московской духовной консистории 10 января 1821 г. «в церкви Власьевской в Ст. Конюшенной» Ф. Толстой венчался с цыганкой — прелестной певицей, по отзыву её современников, — Авдотьей Максимовной Тугаевой.

Ф.И. Толстой «был человек необыкновенный, преступный и привлекательный», — так выразился о нём Толстой. Двоюродный брат «Американца» художник-медальер Ф.П. Толстой вспоминал, что «граф Толстой был чрезвычайно добр, всегда был готов отдать последнюю копейку бедному, честен и ни за что не согласился бы обмануть либо солгать. В то же время он обыграл бы вас в карты до нитки. Множество дуэлей было у него из-за карт». В мемуарах Ф.В. Булгарина подчёркнута многогранность натуры Ф. Толстого: «Он был прекрасно образован, говорил на нескольких языках, любил музыку и литературу, много читал и охотно сближался с артистами, литераторами и любителями словесности

 

545

 

и искусства». Он был знаком с Н.В. Гоголем. Его высоко ценил А.С. Грибоедов. Познакомившийся с Ф. Толстым в послелицейские годы А.С. Пушкин перед южной ссылкой, по его словам, расстался с ним приятелем. В дальнейшем шесть лет они находились в состоянии заочной ссоры из-за каких-то обидных для поэта строк в письме Ф. Толстого Шаховскому. По возвращении Пушкина в Москву его друзья помирили его с Ф. Толстым. Примирение оказалось прочным. По просьбе Пушкина Ф. Толстой даже сватал его своим старым знакомым Гончаровым весной 1829 г. В собраниях начала 1810-х гг. в московском доме Вяземских принимали участие Д.В. Давыдов, В.Л. Пушкин, Ф.И. Толстой, В.А. Жуковский и др. Не будучи поэтом, Ф. Толстой был известен рядом стихов и эпиграмм, возможно, писал мемуары. Он был в приятельских отношениях с Боратынским, Батюшковым, князем Шаховским, Дмитриевым, С. Аксаковым и др. А.И. Герцен упоминал, что в доме, где жил П.Я. Чаадаев, он «встречал <...> Американца Толстого».

В письмах конца 1820-х гг. к своему другу князю В.Ф. Гагарину Ф. Толстой писал о том, что остыл, состарился, что имущественные дела его плохи и он живёт не в Москве, а в своей деревне, в совершенной скуке и грусти. Ещё тяжелей стала его жизнь со смертью в 1838 г. семнадцатилетней дочери Сарры, талантливой поэтессы.

Ф. Толстой умер 24 декабря 1846 г. Отпевали его в Трёхсвятительской церкви у Красных ворот. На месте его погребения, там же, где была похоронена дочь Сарра, а позднее его вдова и дочь Прасковья, на Ваганьковском кладбище, недалеко от церкви, сохранился четырёхгранный постамент с надписью. 20 января 1847 г. В.А. Жуковский, отвечая на письмо Московского почт-директора А.Я. Булгакова, написал: «Между известиями твоими из Москвы одно для меня весьма печальное, известие о смерти графа Толстого. В нём было много хороших качеств. Мне лично были известны одни только эти хорошие качества. Всё остальное было ведомо только по преданию; и у меня к нему всегда лежало сердце; и он был добрым приятелем своих приятелей».

  В 1864 г. дочь «Американца», П.Ф. Перфильева, прислала Толстому, её троюродному брату, свою автобиографическую повесть «Графиня Ина»: «Там найдёшь ты отца, который, как говорит муж, верно обрисован», — писала она. В одном из следующих писем она замечала: «“Графиня Ина” заставила тебя не спать всю ночь, это, конечно, самая лучшая рекомендация ей». Толстой содействовал напечатанию нескольких глав этой повести.

Толстой видел Ф. Толстого-Американца лишь однажды, в детстве, когда тот приезжал в Ясную Поляну к отцу будущего писателя, но на всю жизнь сохранил о нём яркое впечатление. Некоторые черты характера и эпизоды жизни Ф. Толстого воплощены Толстым в художественных образах старшего Турбина в «Двух гусарах» и Ф.И. Долохова в книге «Война и мир».

 

Лит.: Толстой С.Л. Фёдор Толстой- Американец. - М., 1990; Архангельская Т.Н. Ф.И. Толстой-Американец: Легенды и документы // Л.Н. Толстой и судьбы современной цивилизации. — Тула, 2003; Архангельская Т.Н. Образ Долохова в романе Л.Н. Толстого «Война и мир» и его реальный прообраз // «Недаром помнит вся Россия...» — Череповец, 2003.

 Т.Н. Архангельская

 

ТОЛСТОЙ Фёдор Петрович (1783 — 1873) — художник, скульптор, медальер, вице-президент Императорской академии художеств. Сын генерал-майора графа Петра Андреевича Толстого (1746-1822) и Елизаветы Егоровны Барбо де Марни (1750-1802). Двоюродный дядя Толстого (двоюродный брат его отца, графа Н.И. Толстого), родной дядя писателя графа А.К. Толстого.

С рождения был записан сержантом в лейб-гвардии Преображенский полк. Воспитывался в Полоцком иезуитском коллегиуме, затем окончил Морской кадетский корпус, откуда в 1802 г. выпущен мичманом гребного флота. В 1804 г. стал адъютантом товарища министра морских сил вице-адмирала П.В. Чичагова. В октябре 1804 г. уволен от службы лейтенантом. С тех пор Ф.П. Толстой всецело посвятил себя искусству. В 1804 г. он поступил в Императорскую академию художеств, где учился у скульптора И.П. Прокофьева и познакомился с О.А. Кипренским. В 1806 г. был определён на службу в Эрмитаж. В 1809-1828 гг. работал в Монетном департаменте в качестве медальера. Почётный член Академии художеств (1809 г.), преподаватель медальерного класса Академии (с 1825 г.). Состоял членом тайных обществ, но ещё до восстания на Сенатской площади отошёл от них, поэтому к следствию по делу декабристов привлечён не был. В 1828 г. Ф.П. Толстой стал вице-президентом Академии художеств и занимал этот пост в течение сорока лет, до 1868 г. (с 1859 г. товарищ президента).

 

 

546

 

Профессор медальерного искусства (1842 г.), профессор скульптуры (1843 г.) Академии художеств. Тайный советник (1846 г.).

Творческое наследие Ф.П. Толстого разнообразно. Искренний поклонник античного искусства, в своих произведениях он прежде всего отдал дань классицизму, но в его творчестве заметны и черты романтизма. Для его работ характерны изящество стиля и виртуозное, безупречное исполнение. Толстой прославился как талантливый медальер. Широкую известность принесла ему серия медальонов в память войны с Наполеоном 1812-1814 гг., каждый из которых был посвящён определённому событию — всего 21 сюжет. На основе восковых моделей (1814-1836 гг.) и медных форм изготовлялись декоративные барельефы из гипса, они обрели большую популярность. Почти в каждом доме в столицах и часто в провинции можно было встретить на видном месте в гостиных эти медальоны. По эскизам Ф.П. Толстого в Зимнем дворце был оформлен интерьер Александровского зала, украшенный по периметру большими медальонами на темы победы над Наполеоном. Аналогичные серии были созданы Толстым и на события Русско-персидской 1826-1828 гг. и Русско-турецкой 1828-1829 гг. войн. О его творчестве в качестве скульптора дают представление бюст «Морфей» и рельефы дверей храма Христа Спасителя в Москве (сохранились некоторые модели из гальванопластики). Из графических работ художника особенно выделяется серия иллюстраций к поэме И.Ф. Богдановича «Душенька» (67 композиций; 1820-1833 гг.), а по совету императрицы Елизаветы Алексеевны Ф. Толстой занялся рисованием небольших акварельных и гуашевых натюрмортов, в которых с поразительной точностью передавал мельчайшие детали цветов, плодов, птиц, насекомых и т.п., создавая непревзойдённый эффект «живого присутствия» (т.н. «обманки»). Отдал дань он и музыкальному театру, сочинив либретто балетов «Эолова арфа» и «Эхо». Оставил интересные мемуары (Записки графа Фёдора Петровича Толстого. М., 1991).

Толстой был знаком с Ф.П. Толстым и его семьёй. Вернувшись из Севастополя, бывал в гостях у Толстых, живших на квартире в здании Академии художеств на Васильевском острове и устраивавших у себя вечера. Дочь Ф.П. Толстого Екатерина Фёдоровна Юнге вспоминала: «После войны приезжал в Петербург и явился к нам Л.Н. Толстой; он тогда был ещё очень молод, но его произведения читались нарасхват: он уже стоял на ряду с лучшими писателями, а наш кружок ставил его выше многих» (47: 304).

 

Лит.: Мроз Е.К. Фёдор Петрович Толстой. 1783-1873. – M.-Л., 1946.

 

 Е.В. Пчелов

 

ТОРО Генри Дэвид (Thoreau Henry David; 1817-1862) — американский поэт, натуралист, философ. Глубокий интерес к Торо у Толстого появился в первой половине 1890-х гг. Среди периодических изданий в яснополянской библиотеке хранится экземпляр английского журнала «Labour Prophet» (1893. № 24. Dec.) со статьёй о Торо. 3 сентября 1894 г. Толстой писал В.Г. Черткову из Ясной Поляны: «Прислали мне год журнала “Labour Prophet” — прекрасно. <...> Прекрасна там статья Thoreau. Есть книга Thoreau On Civil Disobedience. Надо выписать» (87: 287). 28 августа 1894 г., размышляя о только что прочитанном в «Labour Prophet», Толстой говорил, что «прекрасны мысли Торо» (52: 136). В 1903 г. в издательстве «Посредник» вышла книга «Философия естественной жизни», переведённая с английского И. Накашидзе и содержащая 213 отрывков из сочинений Торо. Более 90 из них отмечены Толстым. Запись в дневнике 14 апреля 1903 г. была сделана во время чтения «Философии естественной жизни»: «И нынче, слабый, читал Торо и духовно поднялся» (54: 168). Сильнейшее впечатление произвела на Толстого и издана в 1898 г. по его инициативе в Англии в издательстве «Свободное слово» статья «О гражданском неповиновении», переведённая на русский язык. В этой статье Торо, поэт и натуралист, далёкий от гос. и политических проблем, убедительно показал, что привело его на путь пассивного сопротивления. Публицистика Толстого 1890-1900-х гг., в частности «Рабство нашего времени», «Неужели это так надо?», «Как освободиться рабочему народу?», «Где выход?», проникнуты идеями гражданского неповиновения. И Торо, и Толстой сходились в убеждении, что свобода народа является даром, идущим от Бога и от природы. Толстой видел много общего в мудрости русского мужика и философском анархизме Торо: «Помню мудрое слово русского мужика, религиозного и потому истинно свободомыслящего. Он так же, как и Торо, считал справедливым не давать подати на дела, не одобряемые его совестью...» (34: 225). Обращаясь к гос. деятелям с призывом служить народу, не участвуя в политической деятельности, Толстой упоминал имя американского писателя, считая его опыт универсальным. 20 марта 1905 г. он

 

547

 

читал в журнале «The Review of Reviews» заметку «Hindooism versus judaism», в которой приводился отрывок из дневника Торо, где он сравнивал индуизм и иудаизм не в пользу последнего. В журнале «The Сranк» (1908. № 6) Толстой читал отрывок из «Гражданского неповиновения». Экземпляры этих журналов хранятся в яснополянской библиотеке. Насколько высоко оценил Толстой «Гражданское неповиновение», настолько, как упоминают В.Ф. Булгаков и Д.П. Маковицкий, он не воспринял «Уолден». Тем не менее на страницах «Уолдена» Толстой оставил пометы, свидетельствующие об обратном. В яснополянской библиотеке сохранились три экземпляра книги Торо. Два из них — на английском языке: Walden: Му life in the woods. — London, 1904; один — на русском, который читал Толстой: Торо, Генри. Вальден / С биографическим очерком, написанным Р.У. Эмерсоном; перевод с англ. П.А. Буланже. — М.: Посредник, 1910. В этом экземпляре имеются пометы Толстого: он отчёркивал мысли, совпадающие с его собственными. Уолден для Торо — вселенная в миниатюре; такой вселенной в миниатюре, Россией в миниатюре была для Толстого Ясная Поляна.

 

Г.В. Алексеева

 

 

ТОТЛЕБЕН Эдуард Иванович (1818 — 1884) — русский военный инженер; с 10 апреля 1855 г. - генерал; участвовал в войне на Кавказе; во время Крымской кампании в 1854-1855 гг. был главным начальником оборонительных работ в Севастополе. Под его руководством возводились бастионы, создавалась сплошная линия укреплений на Южной стороне города и под землёй прокладывалась сеть контрминных заграждений. О героической обороне Севастополя впоследствии написал фундаментальный труд в нескольких томах «Описание обороны г. Севастополя».

Толстой был знаком с Тотлебеном и считал его одним из «порядочных людей» среди «начальников». Юный Володя Козельцов, герой третьего севастопольского рассказа, приводит в пример удачно сложившуюся военную карьеру Тотлебена: «там <в гвардии. — Н.Б.> в десять лет в полковники, а здесь Тотлебен так в два года из подполковников в генералы». После Крымской войны во время первого своего заграничного путешествия Толстой встречался с Тотлебеном в Швейцарии. В повести «Божеское и человеческое» Тотлебен, бывший одно время одесским генерал-губернатором, выведен в образе генерал-губернатора, подписавшего смертный приговор Светлогубу.

 

Н. И. Бурнашёва

 

 

ТРЕГУБОВ Иван Михайлович (1858-1931) — единомышленник и друг Толстого; в 1893-1897 гг. сотрудник издательства «Посредник».

 

 

В молодости Трегубов придерживался довольно радикальных взглядов. Сын священника, он отошёл от православия под влиянием сочинений Толстого и обратился к кружку последователей Толстого в С.-Петербурге с призывом совершить духовную революцию в России, для чего устроить в Киеве демонстрации и сбросить в Днепр киевские мощи во время крестного хода по случаю Крещения Руси. Трегубов оставил место воспитателя в духовном училище (среди его воспитанников был Г. Гапон), но позднее, интересуясь историей церкви, поступил в Московскую духовную академию, из которой был исключён в 1893 г. за антицерковные высказывания. К этому времени он уже был знаком с Толстым, сотрудничал с издательством «Посредник» и собирал материалы о религиозных течениях. В марте 1897 г., он написал письмо обер-прокурору Святейшего синода К.П. Победоносцеву и, назвав его одним из главных тормозов прогресса России, обвинил в преследовании сектантов, в т.ч. толстовцев. Трегубов признавался Победоносцеву в том, что собирался его убить и отказался от этого намерения только тогда, когда познакомился с религиозными сочинениями Толстого и понял из них, что настоящий смысл христианства не в догматах и обрядах, а в смирении и любви. Поняв это, он перестал думать о революции и оставил мысль об убийстве.

Толстой ценил Трегубова, прощал ему экзальтированность и фанатизм за искренность, бескорыстие, готовность работать над собой и отказываться от ложных убеждений. «Меня всегда трогает ваша правдивость и строгость к себе...» — писал он ему 5 октября 1895 г. Писатель осторожно и тактично старался переубедить его, помогал освободиться от излишней горячности и радикализма. Летом 1895 г., когда Трегубов занимался в Ясной Поляне разбором рукописей Толстого, они часто и подолгу беседовали. И в этих беседах, и в письмах Толстой говорил с ним о главном: о жизни и смерти, о Боге и грехе. Трегубов доверял ему свои мысли и даже личные тайны. Отвечая на его письма, Толстой старался поддержать и направить молодого человека. В то время, когда он был безнадежно увлечён Еленой Накашидзе, отвечавшей ему лишь дружескими чувствами, Толстой не только утешал его, но и давал советы, как легче справляться с соблазнами: «Практически же мой совет тот, что

 

 

548

 

надо больше жить плотски — общаться с природой, работать, ходить, играть, собирать цветы, украшать вокруг себя. Всё это грех, когда для этого нужны труды других людей, но если нет, то нет греха, и нужно, и может избавить от греха» (28 июня 1896 г.). Трегубов писал Толстому, что хочет называть его своим отцом, и получал в ответ: «Милый друг, милый сынок...» (26 июня 1898 г.). Толстой по-отечески наставлял его, предостерегал от неверных решений. Ещё с 1893 г. Трегубов жил на хуторе Ржевск у Черткова, где принял на себя значительную часть руководства издательством «Посредник». Одновременно в его руках сосредоточилась работа по сбору сведений о сектантских движениях, о гонениях на духоборов. Вместе с В.Г. Чертковым и П.И. Бирюковым он составил в защиту духоборов брошюру «Помогите!», напечатанную с послесловием Толстого в Англии. В январе 1897 г. он был арестован с материалами о духоборах и выслан в г. Бауск Курляндской губ. «Помогай вам Бог <...>, — писал ему Толстой в эти трудные дни, — спокойствия и твёрдости, а главное, любви, которая даст и то и другое. В гонениях опасны не страдания, а соблазн сожаления к себе и возникающего из него недоброго отношения к гонителям. Избави вас от этого Бог» (26-28 февраля 1897 г.). Находясь в ссылке, Трегубов публиковал материалы о духоборах, участвовал в антимилитаристском движении, занимался самообразованием. Вернувшись в Россию в 1905 г., продолжал пропагандировать те же идеи. Как и многие христианские единомышленники Толстого, он участвовал в движении эсперантистов, считая язык эсперанто средством для облегчения соединения людей в единое международное братство. Очень занимала его идея братской коммуны, пример которой он нашёл у духоборов. В 1908 г. он основал в Петербурге кружок «Община свободных христиан» с целью объединения всех сектантов. В газете «Новая Русь» он регулярно печатал свои статьи о сектантах и церкви, которые Толстой всегда читал «с интересом, и удовольствием, и пользой» (78: 298).

Со временем Трегубов изменил своё представление о допустимых средствах борьбы. Теперь основным орудием он считал письма и воззвания с призывами отказаться от насилия, вражды и убийства. В газете «Слово» 3 мая 1906 г. было напечатано его «Воззвание в защиту современных христианских мучеников», исправленное Толстым и дополненное его письмом.

В 1914 г., с началом Первой мировой войны, Трегубов вновь выступил против насилия. Вместе с В.Ф. Булгаковым и Д.П. Маковицким он составил воззвание «Опомнитесь, люди-братья!». На авторов было заведено судебное дело, известное под названием «процесс толстовцев». За обвиняемых вступились тогда многие известные люди, и суд вынес оправдательное решение. В 1917 г. Трегубов служил на книжном складе «Посредника» и вошёл в общину «Трезвая жизнь». Эта община при его непосредственном участии спасла от пьянства тысячи людей. До конца дней оставался Трегубов благородным идеалистом и аскетом. Он верил в возможность создания общины, объединяющей идеи христианства и коммунизма. Булгаков писал о нём: «Жил он всегда крайним бедняком. Не замечал, что пил, что ел. Обходился самым необходимым» (Булгаков В.Ф. И.М. Трегубов. 1858-1931 // Яснополянские вести. - 1991. № 4 (ноябрь). С. 7).

В 1930-е гг. он был уполномоченным по делам духоборов и вновь писал ходатайства, хлопотал за тех, кто подвергался гонениям по идейным соображениям, но вскоре и сам оказался среди тех, кого защищал. 30 мая 1931 г. Трегубов был осуждён и отправлен в Туркестан, где скончался, не выдержав тяжёлого перехода по пустыне. Через 37 лет его реабилитировали «за отсутствием в его действиях состава преступления». В сохранившейся заметке «Светлой памяти И.М. Трегубова» за подписью «Друзья» говорится: «Мир, объединённый братской любовью и коллективной братской деятельностью и свободный от всякого насилия, такой была заветная цель его стремлений. Это был человек высокой духовной жизни, вечный искатель правды Божьей и воплощения её в жизни. В нём постоянно горел огонь искания праведности, огонь постоянной работы над собою, над самоочищением, огонь постоянной внутренней борьбы со своими слабостями, пламя вечного стремления к самосовершенствованию, искание освобождения себя и всего света от силы тьмы и зла» (ОР ГМТ).

 

 Ю.Д. Ядовкер

 

ТРЕТЬЯКОВ Павел Михайлович (1832-1898) – собиратель произведений русского реалистического изобразительного искусства; основатель картинной галереи («Третьяковская галерея») в Москве, ставшей впоследствии крупнейшим в мире музеем русского искусства. Действительный член Петербургской академии художеств. Его художественная коллекция берёт своё начало в 1856 г. Своё частное собрание в 1892 г. он передал в дар Москве вместе с картинами брата, С.М. Третьякова (1834-

 

549

 

1892), собирателя произведений западноевропейской живописи, завещавшего свою коллекцию городу. Третьяков происходил из известного русского купеческого рода, но был очень близок к художникам, поддерживал передовые демократические силы, возглавляемые передвижниками. Ещё весной 1869 г., задумав собрать в своей коллекции портреты известных русских писателей, он через А.А. Фета обратился к Толстому с просьбой разрешить написать его портрет для картинной галереи. 10 мая 1869 г. Толстой ответил Фету: «О Третьякове — не знаю, никого не хочется» (61: 216). Осенью снова была предпринята попытка (опять через Фета) уговорить Толстого «насчёт портрета», и опять уговорить не удалось. Через четыре года Третьяков всё же смог получить долгожданный портрет писателя. Помог случай: летом 1873 г. И.Н. Крамской, известный художник-портретист, жил на даче недалеко от станции Козлова Засека, близ Ясной Поляны. Зная о желании Третьякова иметь портрет Толстого, художник решил во что бы то ни стало написать портрет писателя. Он сообщил о своём намерении Третьякову и получил ответ: «Дай Бог Вам успеть! Хотя мало надежды имею, но прошу Вас, сделайте одолжение для меня, употребите всё Ваше могущество, чтобы добыть этот портрет» (Переписка И.Н. Крамского. Крамской и Третьяков. М., 1953. С. 64). О том, как Крамской сумел убедить Толстого в необходимости написать его портрет, художник подробно рассказал в письме Третьякову 5 сентября 1873 г. (там же. С. 66-67). Сам Толстой 23 сентября 1873 г. писал Н.Н. Страхову: «Уж давно Третьяков подсылал ко мне, но мне не хотелось, а нынче приехал этот Крамской и уговорил меня, особенно тем, что говорит: всё равно ваш портрет будет, но скверный. Это бы ещё меня не убедило, но убедила жена сделать не копию, а другой портрет для неё. И теперь он пишет, и отлично, по мнению жены и знакомых» (ПСПТС. 1. С. 129). В середине октября работа в Ясной Поляне была закончена, из двух написанных портретов Толстые выбрали один для себя, а другой портрет художник увёз в Петербург, где собирался проработать некоторые детали. 23 февраля 1874 г. Крамской из Петербурга сообщил Третьякову, что портрет Толстого ему послан.

В 1880-1890-е гг., живя в Москве, Толстой не раз встречался с Третьяковым. По рекомендации писателя для своей галереи Третьяков приобрёл написанный И.Е. Репиным в 1882 г. портрет В.К. Сютаева с подписью «Сектант». 7 апреля 1884 г. Толстой посетил выставку Товарищества художников-передвижников, там состоялся разговор с Третьяковым, что писатель отметил в дневнике: «Говорил с Третьяковым порядочно» (49: 79). Через три дня Третьяков был у Толстого в Хамовниках, и опять они долго разговаривали «о значении искусства, о милостыне, о свободе женщин». «Ему <Третьякову> трудно понимать. Всё у него узко, но честно» (49: 80), — записал Толстой в дневнике. 14 марта 1889 г. короткая запись: «Пошёл к Третьякову». Толстой неоднократно бывал в его галерее, на выставках художников-передвижников, обращался к нему в письмах: спорил с Третьяковым о картинах Н.Н. Ге и В.М. Васнецова, о зрителе и зрительском восприятии произведений живописи, жалел «о разногласиях» с ним, рассуждал о «согласии против пьянства» и призывал Третьякова, его жену и дочерей подписать это согласие, советовал приобрести всё, что создано художником Н.Н. Ге... В разговорах с Третьяковым, конечно, поднимались вопросы об изобразительном искусстве, о художниках, о содержании искусства. Толстой давал советы, на творчество каких художников надо бы обратить внимание, какие картины хорошо бы купить Третьякову. Нередко велись споры о ценности тех или иных полотен. «Простите меня, пожалуйста, если я своими суждениями огорчаю или оскорбляю вас, — писал Толстой Третьякову. — Признаюсь, меня волнует и поражает то, что я в вас встречаю то суждение, которое свойственно только людям, равнодушно и поверхностно относящимся к искусству» (67: 176). Особенно страстно спорил Толстой, стараясь объяснить Третьякову всё значение и глубину произведений Н.Н. Ге. Писал, что если Третьяков не приобретёт для галереи картину «Что есть истина?», то «выйдет поразительная вещь: вы посветили жизнь на собирание предметов искусства — живописи, — убеждал Толстой Третьякова, — и собрали подряд всё для того, чтобы не пропустить в тысяче ничтожных полотен то, во имя которого стоило собирать все остальные. Вы собрали кучу навоза для того, чтобы не упустить жемчужину. И когда прямо среди навоза лежит очевидная жемчужина, вы забираете всё, только не её. Для меня это просто непостижимо. Простите меня, если оскорбил вас, и постарайтесь поправить свою ошибку, если вы видите её, чтобы не погубить всё своё многолетнее дело. Если же вы думаете, что я ошибаюсь, считая эту картину эпохой в христианском, т.е. в нашем истинном искусстве, то, пожалуйста,

 

 

550

 

объясните мне мою ошибку. Но, пожалуйста, не сердитесь на меня и верьте, что письмо это продиктовано мне любовью и уважением к вам, — словно извинялся Толстой за резкость. -- Про содержание моего письма вам никто не знает. Любящий вас Л. Толстой» (письмо от 11 июня 1890 г.; 65: 107). Самому художнику Н.Н. Ге чуть позже Толстой сообщал: «Третьякову я, грешный человек, писал, когда ещё вы были у нас, под секретом от всех. Мне искренно было жалко его, что он, по недоразумению, упустит ту картину, во имя которой он скупает всю дрянь, надеясь на то, что, собрав весь навоз, попадёт и жемчужина» (65: 145-146). Эти объяснения стали особенно настойчивыми после смерти художника: «Пишу вам это моё мнение затем, чтобы посоветовать приобрести всё, что осталось от Ге, так чтобы ваша, т.е. национальная русская галерея, не лишилась произведений самого своего лучшего живописца с тех пор, как существует русская живопись», - писал он Третьякову 14 июня 1894 г., потрясённый скоропостижной смертью Н.Н. Ге. В Ясной Поляне в то лето нередко велись разговоры о Третьякове, не торопившемся с приобретением картин художника. 30 июля В.Ф. Лазурский записал в своём дневнике: «Много говорили о картине Ге <”Распятие”. – Н.Б.>. Чертков говорит, что если картину увезут в Англию, то и там ведь люди. Но Лев Николаевич высказывает надежду и какое-то предчувствие, что она останется в Москве.

Не может быть, чтобы Третьяков оставил это так. Я писал к нему задирательные письма, и он должен, по крайней мере, обидеться и ответить мне в таком тоне. Наконец, мало ли в Москве есть богатых людей, которым некуда девать капитал. Хоть и страшно произнести это слово, но я надеюсь, что со временем будет основан музей Ге, где будут собраны его работы» (ТВС. 2. С. 74).

В августе-сентябре 1898 г. Толстой написал 12 писем к «добрым и богатым людям», в т.ч. и к Третьякову, с просьбой помочь в переселении духоборам, которых преследовали власти. Почти все адресаты откликнулись на призыв Толстого, пожертвовав крупные суммы денег; Третьяков не сочувствовал этому делу и ответил отказом.

 

 Н.И. Бурнашёва

ТРЕЩОВ Григорий Дмитриевич (1880-1979) — житель села Ясенки; студент естественного факультета Московского университета; знакомый Толстого. С 1912 г., окончив университет; учительствовал в сельских школах, был директором школы им. Л.H. Толстого в Телятинках близ Ясной Поляны. С конца 1920-х гг. — директор рабфака, техникума, ВТУЗа. Трещов был общественным деятелем, первым почётным жителем г. Новомосковска (бывш Сталиногорск) Тульской области.

В молодости Трещов увлёкся революционными идеями, чтением запрещённой литературы, подвергался обыскам, арестам. С Толстым познакомился в 1907 г. благодаря В.Г. Черткову, который устраивал чтения и обсуждения произведений Толстого в кружке жителей села Ясенки. В дискуссиях несколько раз принимал участие и сам писатель, останавливаясь в Ясенках во время прогулок верхом.

   По предложению Черткова в июле 1908 г. состоялись две личные встречи Трещова с Толстым. В первый раз — во время прогулки писателя в парке Ясной Поляны. Толстой расспрашивал о жизни Московского университета, говорили о революции 1905-1907 гг. и последующих событиях (Трещова интересовала позиция писателя). Осуждая самодержавие, репрессии и находя оправдание действиям революционеров в их стремлении к социальной справедливости, Толстой в то же время резко возражал против «революционного насилия». Попытка Трещова указать на противоречивость взглядов писателя и переубедить его, ссылаясь на положительные примеры из истории революций в других странах, успехом не увенчалась.

Вторая встреча Трещова с Толстым состоялась через несколько дней в яснополянском доме в присутствии дочери Толстого Александры. Беседа шла о последних газетных статьях. Толстой с возмущением говорил о царских репрессиях, карательных отрядах и массовых казнях, обрушившихся на народ. Видимо, припомнив прошлый разговор о «революционном насилии», писатель заметил Трещову: «Вот видите, молодой человек, эти репрессии и казни можно считать обратной стороной той же медали — революции». Трещов возразил, что это не одна медаль и со временем революция возьмёт верх над царизмом. Конечно, молодому человеку не удалось поколебать взгляды Толстого. Самому же Трещову встречи и беседы с Толстым помогли лучше разобраться и во взглядах писателя, и в жизни в целом. Навсегда запомнились доброжелательность Толстого, его живой интерес к людям. На прощанье Толстой предложил сыграть в шахматы.

 

Лит.: Трещов Г.Д. Встречи с писателем // Сталиногорская правда. 1958. 9 сентября.

 

 А.А. Трещов.

 

 

551

 

ТРОЯНОВСКИЙ Борис Сергеевич (1883-1951) — русский музыкант-балалаечник, композитор, педагог; основоположник современной школы игры на балалайке. Играть на этом «мужицком» инструменте Трояновский выучился у крестьянина-самоучки, переняв все тонкости народной исполнительской манеры. В 1904-1911 гг. солист Великорусского оркестра народных инструментов В.В. Андреева. «Пропагандируя музыку русского народа, — писал Трояновский в своих воспоминаниях, — я объездил со своей балалайкой не только всю Россию, но побывал в Берлине, в Париже, Лондоне, Нью-Йорке, везде пользуясь успехом» (ТВС. 2. С. 408). Игра Трояновского отличалась самобытностью, богатством и своеобразием виртуозной техники. Он писал сочинения для балалайки, делал обработки народных мелодий; ему принадлежит ряд переложений для балалайки и фортепиано сочинений русских и европейских композиторов.

Толстой был знаком с искусством Трояновского, не раз слышал его игру в граммофонной записи. 4 июня 1909 г. по приглашению Толстого музыкант со своим аккомпаниатором на фортепиано Шульце приехал в Ясную Поляну. Три дня гостил Трояновский у Толстых. И каждый вечер в зале собиралось много народу; все домашние, приходили «чертковские», 4 июня пришли «яснополянские ребята, играющие на гармониках, девки, кучера и другие». «Трояновский начал со старинной песни — “Пивной ягоды”, — записал Д.П. Маковицкий. — Очень, очень понравилось всем. Потом Венявского мазурку, Дюрана вальс, Андреева вальс, Абазы “Пиччикато”, “Камаринскую”, “Вниз по матушке по Волге” и т.д. Когда играли “Светит месяц”, Л.H. сиял улыбкой. Хвалил овернскую народную плясовую. В перерыве Софья Андреевна заметила, что Трояновский играл у государя несколько раз. Л.H.: ”Вы играли у государя? Что же ему больше всего понравилось?” — “Государь любит больше всего “Камаринскую” и вальс Дюрана”. Л.H.: “А я от “Камаринской” ждал больше. У вас вариации очень быстры, мелодия теряется”» (ЯПЗ. 3. С. 430). Потом зашла речь о русских песнях и балалайке. «Трояновский говорил, что русская песня выходит на балалайке лучше, чем на каком бы то ни было инструменте, и что русской песне, игранной на балалайке, подражали все русские композиторы. После чая сыграли “Соловья”. Л.H. воскликнул: “Bis!” Повторили. <…> Затем сыграли тульскую “Под яблонькой”. Л.H. топал ногой, похваливал и вспомнил; “Эту брат (Сергей Николаевич) очень любил”. <...> В перерыве Л.Н. говорил, что есть преимущества скрипки и голоса и есть преимущества балалайки. В скрипке и голосе — тон, главное попасть в самую точку тона; в балалайке техника и ритм, в которые надо попасть (в самую точку ритма). Ещё сыграли “Во саду ли, в огороде”, “По улице мостовой”. Л.Н.: “Хорошо! Старинная”» (ЯПЗ. 3. С. 430-431).

Долго ещё разговаривал Толстой с музыкантами. А потом посоветовал «им выучить “Варяга” — песню, которую слышал в Троицын день от яснополянских ребят (Фильки Макаркина и Васьки Фоканычева) на гармошках с подхватыванием пением. Техника у Трояновского удивительная: иногда правая рука отдыхает, а одна левая играет: нажимает струны и бренчит» (там же).

  На следующий день Трояновский опять играл в яснополянском зале; среди слушателей оказался американский гость Толстого Генри Джордж-сын, он «очень оценил игру Трояновского, смотрел на его ловкие руки и звал его в Америку. Русские песни произвели на него сильное впечатление». «Вечером Трояновский и Шульце опять концертировали и Филька Макаркин с Васькой Фоканычевым сыграли им те песни, которые понравились Л.Н.» (ЯПЗ. 3. С. 432).

Через многие годы пронёс Трояновский память о тех вечерах в Ясной Поляне; спустя тридцать лет он вспоминал: «Несколько дней Лев Николаевич не отпускал меня и каждый вечер слушал мою игру. Особенно нравились ему в переложении для балалайки русские народные песни. Однажды во время перерыва Лев Николаевич вышел к себе в кабинет, а в это время Софья Андреевна попросила меня сыграть “Соловья” Алябьева, который ей и Льву Николаевичу особенно нравился. Возвратясь в столовую, Лев Николаевич сказал: “Я буквально слышал нежный женский голос! Когда слушаешь балалайку издали, получается полная иллюзия пения. Удары пальцев по струнам, слышные здесь вблизи, на расстоянии совершенно исчезают, и издали слышится только один чистый певучий звук”» (там же). С. А. Толстая записала в тот день, 5 июня, в своём дневнике, что все домашние и гости «слушали балалаечную игру Трояновского. Удивительно играет. Л.Н. в восторге, хотя и нездоров» (ДСАТ. 2. С. 286).

Толстой подарил Трояновскому свою фотографию и на ней написал: «Борису Сергеевичу Трояновскому как выражение благодарности за большое, давно не испытанное

 

552

 

удовольствие, доставленное мне его самобытно-талантливой игрой. Лев Толстой, 6 июня 1909 г.» (ТВС. 2. С. 409). Впоследствии Трояновского нередко вспоминали в доме Толстых, слушая его граммофонные записи.

 

 Н.М. Бурнашёва

 

ТРУБЕЦКОЙ Павел (Паоло) Петрович (1866-1938) – скульптор, «русский итальянец». Родился и жил в Италии, начал заниматься скульптурой с восьми лет, но систематического художественного образования не получил. В 1876 г. брал уроки рисования у живописца Д. Ранцони. В 1880-х гг. занимался у миланских скульпторов Д. Гранди, Д. Баркольи, Э. Баццаро. В 1887 г. Трубецкой приехал в Россию. В течение шести лет преподавал в московском Училище живописи, ваяния и зодчества. Автор памятника Александру III в Петербурге.

В 1898 г. Трубецкой познакомился с Толстым и его семьёй, бывал у него в Москве и Ясной Поляне. В творчестве скульптора видное место занимал портрет. Кроме скульптурных изображений Толстого, Трубецкой сделал много карандашных рисунков и написал маслом этюд портрета писателя. 5 мая 1899 г. Толстой писал В.Г. Черткову: «...как умный портретист, скульптор (Трубецкой), занят только тем, чтобы передать выражение лица — глаз, так для меня главное — душевная жизнь, выражающаяся в сценах». На всемирной выставке в Париже в 1900 г. скульптор получил grand prix за портретные работы, среди которых был и первый вариант статуэтки «Л.Н. Толстой на лошади».

В 1910 г. Трубецкой последний раз был в Ясной Поляне. 29 мая Толстой записал в дневнике: «Приехал Трубецкой Очень приятен». Скульптор много рисовал Толстого. «Трубецкой за чаем сел с альбомом и рисовал набросок с Л.Н-ча карандашом. К концу чая рисунок был готов, Л.Н. восхищался его мастерством и сказал ему: «C’est admirable» <Превосходно! – фр.> — вспоминал А.Б. Гольденвейзер (запись 30 мая). С.А. Толстая отметила в ежедневнике 31 мая: «Трубецкой всё рисует Льва Николаевича и всех нас. Талантлив и любит искусство. <…> Лев Николаевич ездил с Трубецким верхом».

О рисунках Трубецкого 1910 г. и его манере работать рассказывал Морис Юоэс, встречавшийся с ним в 1910 г. в Ясной Поляне. (Морис Юоэс — швейцарец, бывший гувернёр старшего внука Толстого С.С. Толстого.) Как-то Трубецкой показал Толстому несколько своих рисунков. Посмотрев их, Толстой сказал: «"Итак, Павел Петрович, вы не хотите читать мои книги. Однако я рассматриваю ваши рисунки!.. Но, если вы не любите мои книги, скажите, что вам нравится во мне?” - “Я вас очень люблю, Лев Николаевич, потому что вы добры, любите животных и у вас прекрасная голова для скульптуры”, - ответил Трубецкой» (Maurice Kues. Tolstoi vivant. Edition du Mon-Blanc. Geneve, 1941. P. 110). М. Кюэс пишет о том, как в яснополянском зале за круглым столом, освещённым большим абажуром, вечерами собирались семья и гости. Толстой отдыхал, играя в шахматы или слушая музыку: «В эти вечера П. Трубецкой рисовал в свой альбом голову благородного старца. У него (Трубецкого) была манера набрасывать на бумаге несколько крупных и жирных штрихов, которые он потом растушёвывал пальцем, создавая теневое пятно, выделявшее драгоценные черты: глаза, ноздри, уши... В течение вечера он делал четыре или пять рисунков, которые останутся наиболее правдивыми изображениями постаревшего писателя». «Эти весенние вечера, проведённые в гостиной Ясной Поляны, - мои лучшие воспоминания. В углу сидит старец в белой блузе с наброшенным на плечи жёлтым пледом из верблюжьей шерсти, рядом со мной Трубецкой рисует в альбом» (там же. С. 226-227).

 

 Н.В. Зайцева

 

 

ТРУБЕЦКОЙ Сергей Николаевич (1862-1905), князь — русский философ, общественный деятель, активный участник земского движения, публицист. Внёс большой вклад в развитие университетского образования в России. Экстраординарный профессор Московского университета, убеждённый сторонник университетской автономии, он вместе со своими коллегами выступил за предоставление Совету профессоров права руководить всей жизнью университета. Усилия Трубецкого и его коллег увенчались успехом. В августе

 

553

 

1905 г. университет получил автономию, и в начале сентября Трубецкой стал его первым выборным ректором. Предоставление университету автономии пришлось на время бурных революционных событий осени 1905 г., стимулировавших беспорядки и студенческие волнения. Грубые нападки, резкие обвинения, посыпавшиеся со всех сторон на Трубецкого как либерального защитника академических свобод, подорвали его здоровье и привели к безвременной смерти. В расцвете сил он скончался от апоплексического удара через 27 дней после своего избрания ректором Московского университета.

Толстой был лично знаком с Трубецким, встречался с ним как с одним из редакторов журнала «Вопросы философии и психологии» (Трубецкой был соредактором журнала с 1900 г.), вёл с ним переписку по вопросам оказания помощи голодающему населению (Трубецкой в 1892 г. жил в Рязани и исполнял обязанности уполномоченного по общественным работам в Рязанской губ.).

Толстой внимательно читал одно из основных философских сочинений Трубецкого «О природе человеческого сознания», опубликованное в 1889 г. в первой книге журнала «Вопросы философии и психологии» (в то время редактором журнала был Н.Я. Грот). Произведение Трубецкого было критически оценено Толстым. Отрицательным было и общее его впечатление о журнале. 2 ноября 1889 г. Толстой записал в дневнике: «Читал журнал Грота. И грешил, сердился на Трубецкого. Философия, имеющая целью доказать Иверскую. Решение уравнений со многими х, у, z, когда придано произвольно х самое нарочно нелепое решение. Ведь сколько труда! Да и весь журнал — подбор статей без мысли и ясности выражения» (50: 172-173). Видимо, замысел философского труда Трубецкого, состоящий в придании нового звучания славянофильской идее о том, что личность не может быть мыслима вне общественного целого, что личное, конечное сознание может быть понято только при допущении соборного, коллективного сознания, что сущность сознания - в его соборности, показался Толстому умаляющим возможности конкретного человека в поиске им смысла и пути жизни, возможности его саморазвития и самосовершенствования. Скорее всего, неприемлемым для Толстого выглядел и способ доказательства, избранный Трубецким.

В ноябре 1897 г. Толстой принял решение печатать трактат «Что такое искусство?» в журнале «Вопросы философии и психологии». Редакция журнала обратилась к Толстому с просьбой разрешить печатание трактата не в одном, а в нескольких номерах. По вопросу опубликования труда «Что такое искусство?» Толстой встречался с Трубецким как соредактором журнала. 11 декабря 1897 г. он отметил в дневнике: «Я согласился Трубецкому отдать по частям» (53: 170), и 29 декабря: «Разговор с Трубецким. Какой жалкий юноша. Всё понимающий и вместе с тем ничего не умеющий поставить на настоящее место и потому живущий в невообразимой путанице» (53: 173).

Мировоззренческие установки Трубецкого и Толстого существенно различались, но было и то, что объединяло их позиции, - вера в духовное, разумное и любящее Начало, которое лежит в основе мира.

 М.А. Лукацкий

 

ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич (1818 — 1883) — писатель. Первой личной встрече Толстого и Тургенева предшествовало заочное знакомство. Толстой ещё в юности полюбил «Записки охотника», позднее он ставил это сочинение Тургенева в один ряд с «Евгением Онегиным» и «Мёртвыми душами», а ещё позднее, уже став писателем, отмечал в своём дневнике, что после Тургенева трудно писать. С 16 апреля 1852 г. находившийся в ссылке в Спасском- Лутовинове (за некролог на смерть Гоголя), Тургенев прочёл в сентябрьском номере журнала «Современник» повесть «Детство» (в журнальной публикации — «История моего детства»), подписанную инициалами «Л.Н.». Уже маститый писатель, известный всей России, он восторженно приветствовал новый «надёжный» талант, «замечательное дарование», и мнения своего не менял до конца жизни, какие бы события впоследствии ни омрачали их личные отношения «дружбы - вражды».

Прежде чем состоялось знакомство с самим Толстым, Тургенев познакомился и подружился с его сестрой М.Н. Толстой и её мужем, соседями по имению. В Покровском, у М.Н. и В.П. Толстых, Тургенев стал бывать часто и даже увлёкся хозяйкой имения, позднее она стала прототипом его героини Веры Николаевны Ельцовой в повести «Фауст». В те годы Толстой участвовал в военных действиях на Кавказе, затем в Севастополе, и Тургеневу было страшно от мысли, что такое блестящее дарование может погибнуть под пулями. «Современник» (1855. № 9) напечатал рассказ Толстого «Рубка леса» с посвящением Тургеневу. И 3 октября Тургенев из Покровского писал Толстому в Севастополь (так состоялось их «письменное знакомство»), благодарил его

 

 

554

 

за посвящение: «...Ваше орудие — перо, а не сабля, — а музы не только не терпят суеты — но и ревнивы».

В ноябре того же года Тургенев был уже в Петербурге. 19 ноября из Севастополя в Петербург приехал Толстой и «побежал» к Тургеневу на Фонтанку, где впервые и произошла встреча двух писателей. Тургенев уговорил Толстого переселиться из гостиницы к нему на квартиру, и Толстой более месяца прожил у Тургенева, который, как «нянька старая», радовался его успехам, а Толстой в свою очередь восторгался творчеством Тургенева, особенно выделяя повести «Затишье», «Два приятеля», «Фауст», «Андрей Кожухов». Они полюбили друг друга, взаимно радовались успехам, но непременно «в отдалении», вблизи же и тот, и другой чувствовали некоторое «взаимное стеснение», какую-то «несовместимость».

  31 мая 1856 г. Толстой впервые посетил Спасское-Лутовиново, на следующий день они отправились в Покровское, купались, разговаривали, катались на плоту по Снежеди, музицировали, разыгрывали «Дон-Жуана». В этот первый, наиболее счастливый, период они много общались, а когда не могли встречаться, то интенсивно переписывались (особенно до 1861 г., когда их общение было надолго прервано ссорой). Известны семь писем Толстого (многие его письма не дошли до нас) и 42 письма Тургенева. 27 мая 1861 г., когда писатели были в гостях у Фета в его имении Степановке, произошла ссора Тургенева с Толстым. Поводом стал разговор о принципах воспитания дочери Тургенева, причины же были гораздо глубже. Дело висело «на волоске от дуэли», которая, к счастью, не состоялась, но случай этот развёл их на 17 лет.

  Лично не общаясь между собой, писатели, тем не менее, внимательно следили за творчеством друг друга. Во многом благодаря Тургеневу с произведениями Толстого познакомилась читающая Европа, на французский язык были переведены некоторые сочинения Толстого.

6 апреля 1878 г. Толстой написал Тургеневу в Париж, предложив ему примирение. На призыв «подать друг другу руку» Тургенев откликнулся с величайшей охотой; в августе он приехал в Ясную Поляну, читал всем свой рассказ «Собака», гулял с детьми Толстого, а за общим обеденным столом, где оказалось 13 человек, в ответ на шутливый вопрос, на кого же падёт жребий смерти, Тургенев первым поднял руку, сказав, что боится смерти.

Они ещё несколько раз встречались в Ясной Поляне и в Спасском. 8 июля 1881 г. Толстой в последний раз видел Тургенева в его доме, а 29 июня 1883 г. из Буживаля (под Парижем) Тургенев послал ему своё последнее письмо, в котором вновь и вновь призывал Толстого вернуться в литературу.

Смерть Тургенева 3 сентября 1883 г. потрясла Толстого, он несколько дней говорил только об этом и везде, где мог, выискивал разные подробности о болезни Тургенева, его последних днях и признавался жене в том, что всё время читает Тургенева и думает о нём, и даже хотел читать публичную лекцию о Тургеневе в Московском университете.

  За год до этого, в 1882 г., вышло в свет совместное издание Тургенева и Толстого «Рассказов для детей», которое открывалось рассказом Тургенева «Перепёлка», написанным специально для этого сборника, за ним следовал «Кавказский пленник» Толстого.

Тургенев давал высочайшую оценку многим произведениям Толстого: восторженно отзывался об «Утре помещика», «Двух гусарах», повестях «Поликушка» и «Казаки», называя последнюю шедевром Толстого и всей русской повествовательной литературы, но особенно высоко ценил «Войну и мир» и «Анну Каренину». Большую часть своей жизни находясь за границей, Тургенев активно популяризировал «Войну и мир», делясь впечатлениями со своими друзьями, французскими писателями А. Додэ и Г. Флобером.

Толстой, с большой взыскательностью относясь к некоторым произведениям своего старшего современника (например, «Отцы и дети» оставили его равнодушным), дал общую характеристику творчеству Тургенева. Эти слова Толстого, прозвучавшие уже после смерти Тургенева, подвели некий итог непростым отношениям двух великих писателей: «Тургенев — прекрасный человек (не очень глубокий, очень слабый, но добрый, хороший человек), который хорошо говорит всегда то самое, то, чтó он думает и чувствует. <...> По-моему, в его жизни и произведениях есть три фазиса: 1) вера в красоту (женскую любовь — искусство). Это выражено во многих и многих его вещах; 2) сомнение в этом и сомнение во всём. И это выражено и трогательно и

 

555

 

прелестно в “Довольно” и 3) неформулированная, двигавшая им и в жизни, и в писаниях, вера в добро - любовь и самоотвержение, выраженная всеми его типами самоотверженных и ярче, и прелестнее всего в Дон-Кихоте...» (63: 149-150).

 

 Н.А. Никитина

 

ТЬЕР Луи Адольф (1797-1877) — французский политический деятель, историк, журналист. В разные годы занимал министерские посты, был премьер-министром, в 1871-73 гг. – президентом Франции. В 1871 г. жестоко подавил Парижскую коммуну. Автор капитальных трудов по французской истории: десятитомной «Истории Французской революции» (1823-1827), посвящённой Великой французской революции 1789 г., и двадцатитомной «Истории консульства и империи» (1845-1861), написанной с нескрываемой симпатией к Наполеону Бонапарту.

Толстой читал «Историю Французской революции» в 1852 г. и отзывался о ней критически. Сравнивая труд Тьера с «Историей Англии» Д. Юма, Толстой отмечал недостатки произведения французского историка. Тогда же, под влиянием чтения исторических работ, в т. ч. и Тьера, у Толстого возникла мысль «составить истинную правдивую историю Европы нынешнего века» (46: 141—142).

К «Истории консульства и империи» Толстой обратился в 1860-е гг., когда работал над «Войной и миром». Писатель часто приводил в тексте цитаты из многотомного труда Тьера, иногда спорил с французским историком (см., например, т. 3, ч. 2, гл. VII, IX, X и др.). Не нравилась Толстому очевидная ангажированность Тьера, превозносившего Наполеона; не разделял он и взгляды французского автора относительно роли личности в истории. Нелестно отзывался Толстой о работе Тьера в черновых редакциях «Войны и мира», упрекая историка в неверном освещении событий. Книгу Тьера Толстой называл «невежественно-легкомысленной» (13: 439). Критически о Тьере и Михайловском-Данилевском Толстой отозвался в статье «Несколько слов по поводу книги “Война и мир”». Отмечая, что в работах этих историков встречаются «такие описания, что не знаешь, смеяться ли или плакать», Толстой приводил пример из книги Тьера, поражающий «нельзя сказать безнравственностью, но просто бессмысленностью» (16: 12-13).

Тем не менее чтение Тьера немало помогло Толстому при работе над романом: некоторые эпизоды, например, разговор казака с Наполеоном (т. 3, ч. 2, гл. VII), Толстой заимствовал именно из труда французского историка.

 

 Ю.В. Прокопчук

 

 

ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович (1803 - 1873) — поэт, дальний родственник Толстого. Познакомились они в Петербурге осенью 1855 г.: 23 ноября Тютчев был на вечере у И.С. Тургенева, где среди других литераторов находился и офицер Толстой, имя которого уже хорошо знали столичные писатели.

Вскоре состоялась новая встреча. Полвека спустя сам Толстой рассказывал: «Когда я жил в Петербурге после Севастополя, Тютчев, тогда знаменитый, сделал мне, молодому писателю, честь и пришёл ко мне. И тогда, я помню, меня поразило, как он, всю жизнь вращавшийся в придворных сферах, — он был другом императрицы Марии Александровны в самом чистом смысле, — говоривший и писавший по-французски свободнее, чем по-русски, выражая мне своё одобрение по поводу моих “Севастопольских рассказов”, особенно оценил какое-то выражение солдат; и эта чуткость к русскому языку меня в нём удивила чрезвычайно».

Запомнилась Толстому и ещё одна встреча с поэтом (видимо, последняя) — в августе 1871 г. в уездном городке Чернь. В письме А.А. Фету 24—26 августа Толстой рассказал об этом: «Последняя поездка моя к вам была самая приятная из всех, которые я делал. <…> Оттуда встретил Тютчева в Черни и 4 станции говорил и слушал и теперь, что ни час, вспоминаю этого величественного и простого и такого глубокого, настояще умного старика». О том же Толстой писал Н.Н. Страхову: «Скоро после вас я на железной дороге встретил Тютчева, и мы 4 часа проговорили. Я больше слушал. Знаете ли вы его? Это гениальный, величавый и дитя старик. Из живых я не знаю никого, кроме вас и его, с кем бы я так одинаково чувствовал и мыслил. Но на известной высоте душевной единство воззрений на жизнь не соединяет, как это бывает в низших сферах деятельности, для земных целей, а оставляет каждого независимым и свободным. Я это испытал с вами и с ним. Мы одинаково видим то, что внизу и рядом с нами; но кто мы такие и зачем и чем мы живём и куда мы пойдём, мы не знаем и сказать друг другу не можем, и мы чуждее друг другу, чем мне или даже вам мои дети. Но радостно по этой пустынной дороге встречать этих чуждых путешественников. И такую радость я испытал, встретясь с вами и с Тютчевым». Тютчев о встрече с Толстым упомянул

 

 

556

 

22 августа 1871 г в телеграмме, отправленной жене из Москвы после поездки в Овстуг: «Утомительно, но нескучно... Приятная встреча с автором “Войны и мира”».

Незадолго до смерти Тютчева, в конце января – начале февраля 1873 г., Толстой писал в Петербург А.А. Толстой: «Я слышал уже про болезнь Тютчева, и вы не поверите, как это меня трогает. Я встречался с ним раз 10 в жизни; но я его люблю и считаю одним из тех несчастных людей, которые неизмеримо выше толпы, среди которой живут, и потому всегда одиноки. Как он примет смерть, которая во всяком случае близка ему? Если ему лучше, передайте ему через кого-нибудь мою любовь».

Мысли о Тютчеве, о его личности в некоторой степени отразились в образе Сергея Иваныча Кознышева, сводного брата Константина Левина, в черновиках романа «Анна Каренина». В одном из вариантов 6-й части романа (гл. III) появилась такая характеристика Кознышева: «Он особенный, удивительный человек. Он именно делает то, что говорит Тютчев. Их замутит какой-то шум, внимай их пенью и молчи. Так он внимает пенью своих любовных мыслей, если они есть, и не покажет ни за что, не осквернит их. Он живёт одною духовною жизнью. Он слишком чистый и высокой души человек», — так говорил о брате Константин Левин.

Первое знакомство со стихами поэта состоялось в середине 1850-х гг. В конце декабря 1855 г. у Некрасова читали Тютчева. Через много лет, вспоминая об этом, Толстой рассказывал: «Когда-то Тургенев, Некрасов и К˚ едва могли уговорить меня прочесть Тютчева. Но зато когда я прочёл, то просто обмер от величины его творческого таланта».

В конце 50-х гг. Толстой бывал у Тютчевых, даже хотел жениться на дочери поэта, Е.Ф. Тютчевой, но этот короткий роман расстроился.

Толстой неизменно восхищался сочинениями поэта. «Я помню, как ещё в конце 70-х годов отец, читая Тютчева, обращал особенное наше внимание на некоторые стихи, — вспоминал С.Л. Толстой. <...> Он говорил, что ни у кого, кроме Тютчева, нельзя найти такие образные выражения, как, например, “Тени сизые смесились...”, или такие сравнения, как стихи “...И на всём / Та кроткая улыбка увяданья, / Что в существе разумном мы зовём / Возвышенной <у Тютчева: Божественной. - Н.Б.> стыдливостью страданья’’». Не раз он вспоминал “Силенциум”, особенно стих: “Мысль изреченная есть ложь...”. Признавая вместе с Тютчевым, что в сущности нельзя передать свою мысль другому человеку, он говорил про себя: “Я мыслю лучше, чем говорю, говорю лучше, чем пишу, пишу лучше, чем печатаю...”»

Свои разговоры с Толстым о поэзии Тютчева записал пианист А.Б. Гольденвейзер, часто гостивший в Ясной Поляне: «Заговорили о Тютчеве. На днях Льву Николаевичу попалось в "'Новом времени” его стихотворение “Сумерки”. Он достал по этому поводу их все и читал больной. Лев Николаевич сказал мне: “Я всегда говорю, что произведение искусства или так хорошо, что меры для определения его достоинств нет; - это истинное искусство. Или же оно совсем скверно. Вот я счастлив, что нашёл истинное произведение искусства. Я не могу читать без слёз. Я запомнил. Постойте, я вам сейчас его скажу”. Лев Николаевич начал прерывающимся голосом: ‘Тени сизые смесились...” Я умирать буду, не забуду того впечатления, которое произвёл на меня в этот раз Лев Николаевич. Он лежал на спине, судорожно сжимая пальцами край одеяла и тщетно стараясь удержать душившие его слёзы. Несколько раз он прерывал и начинал сызнова. Но наконец, когда он произнёс конец первой строфы: “всё во мне, и я во всём”, голос его оборвался».

Строки тютчевских сочинений порой являлись на страницах дневника и писем Толстого: «Как океан объемлет шар земной, так наша жизнь объята снами», — не совсем точно цитировал Толстой в дневнике 6 февраля 1901 г. начало известного стихотворения. 13 февраля 1887 г. в письме B.Г. Черткову — размышления о некоем Н.Н. Иванове, начинающем писателе: «Надо, чтобы он выучился задерживать в себе свои мысли с тем, чтобы они перерабатывались, чтобы из 1000 мыслей выбиралась одна, и потом эта одна мысль из 2000 мест, в которые она может быть помещена, находила бы наконец одно свойственное ей место. В этом и ещё многом другом подобном состоит внутренняя работа писателя, предшествующая писанию, работа, которую он, Иванов, не знает или делает, выписывая на бумагу то, что должно делать в голове». Этот процесс «перерабатывания мыслей», «внутренней работы писателя», не изливаемой на бумагу, а происходящей в глубине его творческого сознания, у Толстого ассоциировался с тютчевскими строками из стихотворения «Silentium!», эти строки он далее цитировал в письме: «Взрывая, возмутишь ключи. / Питайся ими и молчи».

Полностью приведён текст стихотворения «Silentium!» в «Круге чтения». День

 

557

 

«30-е сентября» открывался размышлением: «Чем уединённее человек, тем слышнее ему всегда зовущий его голос Бога». Далее — стихотворение Тютчева: строки его постоянно жили в сознании Толстого. Как вспоминал А.Б. Гольденвейзер, незадолго до ухода из Ясной Поляны, 1 октября 1910 г., Толстой, перечитав в «Круге чтения» «Silentium!», сказал: «Что за удивительная вещь! Я не знаю лучше стихотворения».

Н.Н. Гусев отмечал, что Тютчева Толстой «ставит на первое место после Пушкина», считая, что эти поэты — «самые большие таланты». А в дневнике В.Ф. Лaзурского летом 1894 г. записано даже такое суждение Толстого: «По моему мнению, Тютчев — первый поэт, потом Лермонтов, потом Пушкин». И через несколько дней: «...Тютчев как лирик несравненно глубже Пушкина» (ТВС. 2. С. 71, 76).

Сохранилось издание сочинений Тютчева 1886 г. с пометами Толстого. На вклеенном в переплёт листе — надпись, сделанная сыном поэта И.Ф. Тютчевым: «Экземпляр стихотворений Ф.И. Тютчева с отметками графа Л.Н. Толстого, подаренный мне О.П. Герасимовым 7 апреля 1899 года. Значение отметок: К. - красота, Г. — глубина; Т. — Тютчев, т.е. мысль и форма, свойственные одному Тютчеву; К. Т. — красота, Тютчев; Т. Г. К. — Тютчев, глубина, красота; Т. Ч. К. — Тютчев, чувство, красота. Все отметки гр. Толстого сделаны карандашом. Ив. Тютчев». (Книга хранится в ГМТ). Иногда рядом с той или иной «отметкой» ставился восклицательный знак («Певучесть есть в морских волнах» — на полях: «Т!». Рядом со стихотворением «Silentium!» стоит знак «Г» — «глубина». Около стихотворения «Проблеск» — «Т!!!!»; «Что ты клонишь над водами...» — «К. Т.»; «Над этой тёмною толпой...» — «Т. Г. К.»... Подчёркнуты или отчёркнуты на полях некоторые строки, четверостишия, отдельные слова или словосочетания...

Поэзия Тютчева была близка Толстому своей философской глубиной, лиричностью, меткой образностью; близким и даже родственным ощущалось миропонимание поэта, в частности его отношение к природе, жизни, человеку... Характерно, с этой точки зрения, признание Толстого в письме А.А. Толстой 1 мая 1858 г.: «Я, должен признаться, угорел немножко от весны и в одиночестве. Желаю вам того же от души. Бывают минуты счастия сильнее этих; но нет полнее, гармоничнее этого счастья.

 

И ринься, бодрый, самовластный,

В сей животворный океан.

 

   Тютчева “Весна”, которую я всегда забываю зимой и весной невольно твержу от строчки до строчки».

   Правда, не все стихи любимого поэта вызывали безоговорочный восторг или даже симпатии Толстого; не принял он «Последнюю любовь», стихотворение из «Денисьевского цикла»: «В нём самое низменное чувство представляется возвышенным», — говорил восьмидесятилетний Толстой, автор «Крейцеровой сонаты», «Отца Сергия», «Дьявола». И в последний год своей жизни — снова об этом: «Да когда старик Тютчев, у которого песок сыплется, влюбляется и описывает это в стихах, то это только отвратительно! Это как сегодня был у меня посетитель: говорит о религии, о Боге, а я вижу, что ему водки выпить хочется!» Не нравились и стихи Тютчева, которые казались «славянофильскими» и «пошлыми патриотическими стихотворениями», правда, ни одно из таких стихотворений не названо.

В семье Толстых нередко вспоминали Тютчева, с которым была знакома и С.А. Толстая, и М.С. Сухотин, муж старшей дочери, Татьяны. Для самого Толстого до конца жизни поэзия Тютчева, так же как и Пушкина, оставалась мерилом «истинности» и высоты искусства. 27 декабря 1909 г. Д.П. Маковицкий записал в своей тетради: «В полночь Сергей Львович сыграл какие-то русские народные песни. Л.Н. вышел из своей комнаты и ходил по зале, слушая. Потом Сергей Львович сыграл что-то Шопена. Л.Н.: “Хорошо сыграл, — и сказал растроганно: — Это — музыка: это — Тютчевы, Пушкины, а ваши Григи — это Фёдор Сологуб”». Поэтический мир Тютчева жил в душе Толстого, органически сливаясь с его собственным художественным миром. Вот почему так искренне и убеждённо прозвучали слова, сказанные о Тютчеве В.Ф. Лазурскому: «Без него нельзя жить».

 

Лит.: Благой Д. Д. Читатель Тютчева — Лев Толстой // Тютчевский альманах. - Л., 1928; Озеров Л.А. «Без него нельзя жить» // В мире Толстого. - М., 1978; Касаткина В.Н. Л.Н. Толстой и Ф.И. Тютчев: размышления о духовной жизни человека // Мир филологии. - М., 2000.

 

 Н.И. Бурнашёва

 

 

ТЮТЧЕВА Екатерина Фёдоровна («Китти»; 1835-1882) — дочь поэта Ф.И. Тютчева, знакомая Толстого. В конце 1850-х гг. живя в Москве, Толстой был некоторое время увлечён Тютчевой. После первой встречи с ней 25 января 1857 г. в дневнике Толстого появилась лаконичная запись: «Тютчева мила».

 

 

558

 

В письме 15 ноября 1857 г. из Петербурга фрейлина Дарья Тютчева сообщала сестре Екатерине в Москву: «На днях Анна Блудова говорила о тебе с Анной <их старшей сестрой. – Г.Ч.>, что читала твой письменный портрет, присланный из Москвы одним человеком, — и портрет такой восхитительный...» (Мураново. Ф. 1, oп. 1, ед. хр. 604; пер. с фр.). Можно подумать даже о промелькнувшей зависти в письме, ведь Толстой (именно его называли автором портрета) владел пером не хуже, чем кистью художник И.К. Макаров, примерно в эти же годы написавший портрет Тютчевой.

О том, что «ходивший в женихах» Толстой увлёкся Тютчевой, быстро догадались не только её сёстры и их подруги, бывавшие на раутах в салоне Сушковых. Буквально через пять дней та же Дарья в следующем письме продолжала разговор на интересующую всех тему: «Видела князя Вяземского, он рассказал мне о вашем рауте, ему говорили, что там было очень много народу. Он просит меня передать тебе, что уверен в том, что граф Толстой тоже был у вас в этот день. Он сказал это с видом несколько двусмысленным, и это заставляет меня подозревать, что между графом Толстым и автором портрета, о котором я тебе говорила, есть нечто общее...» (там же, ед. хр. 605; пер. с фр.).

Всё говорило, что Толстой стал уже чуть ли не своим человеком в гостеприимном доме «у Старого Пимена». Во всяком случае, и его частые записи в дневнике, непосредственно касающиеся Китти, подтверждали их нередкие встречи в это время. 29-31 декабря 1857 г.: «Тютчева начинает спокойно нравиться мне». 1 января 1858 г.: «Китти очень мила». И вдруг запись 7 января: «Тютчева вздор!» На следующий день: «Нет, не вздор. Потихоньку, но захватывает меня серьёзно и всего». 19 января: «Тютчева. Занимает меня неотступно. Досадно даже, тем более что это не любовь, не имеет её прелести» (48: 4).

Январь 1858 г. стал, видимо, высшей точкой в сердечных отношениях Китти и Толстого, чему подтверждение почти ежедневные записи в дневнике писателя. В этом году ей исполнялось уже двадцать три года, ему — тридцать. Толстой был верен себе, постоянно анализировал свои чувства. 20 января: «М. Сухотину с язвительностью говорил про К.Т. И не перестаю думаю о ней. Что за дрянь! Всё-таки я знаю, что я только страстно желаю её любви, а жалости к ней нет». 21 января: «К.Т. любит людей только потому, что ей Бог приказал. Вообще она плоха. Но мне это не всё равно, а досадно». 26 января: «Шёл с готовой любовью к Тютчевой. Холодна, мелка, аристократична. Вздор! Чичерина мила, очень неразвита, кажется». 1 февраля: «Бал в Собрании. Чичерина мила. С Тютчевой уж есть невольность привычки». 8 февраля: «Тютчевой очень я проврался <...> про удобство жены не аристократки. Она наводила речь на П. Щербатову. За чем стоит дело, не знаю» (48: 4-7).

Примерно за полтора-два года, проведённые в Москве, Толстой попеременно влюблялся кроме Тютчевой и в восемнадцатилетнюю Сашеньку Чичерину, и в совсем молоденькую княжну Прасковью Щербатову, и в сестёр Львовых... Видимо, столь большой «перебор» в невестах тонко почувствовала старшая годами своих соперниц Тютчева: вероятно, отсутствие глубины в чувствах Толстого и отпугивало её, несмотря на естественное желание поскорее выйти замуж, тем более за графа, да ещё такого талантливого и недурной наружности...

Частые посещения Толстым салона Сушковых давно уже не были секретом для московских кумушек, маменек тех же невест на выданье. Весть о якобы предстоящей женитьбе Толстого дошла даже до путешествовавшего по Италии И.С. Тургенева: «Кстати, правда ли, что Толстой женится на дочери Тютчева? - писал он А.А. Фету из Рима 24 февраля 1858 г. - Если это правда, я душевно за него радуюсь. Только я сомневаюсь в истине этого слуха». А ухаживания Толстого за Китти между тем продолжались. «8-10 марта. Был у Тютчевой, ни то ни сё, она дичится. В концерте видел Щербатову и говорил с ней. Она мила, но меньше». 28 марта: «Увы, холоден к Т. Всё другое даже вовсе противно». 31 марта: «Тютчева положительно не нравится» (48: 9-11).

 

Е.Ф. Тютчева. 1850-е гг.

 

Весну и лето Китти и Толстой провели в разных местах. 17 апреля 1858 г. Ф.И. Тютчев был назначен на пост председателя Комитета цензуры иностранной и на радостях забрал дочь к себе в Петербург. Несколько месяцев разлуки, вероятно, пошли молодым людям на пользу. Толстой о своих летних переживаниях писал в дневнике 15 сентября: «Я страшно постарел, устал жить в это лето. Часто с ужасом случается мне спрашивать себя: что я люблю? - Ничего, положительно ничего. Такое положение бедно. Нет возможности жизненного счастья, но зато легче быть вполне человеком-духом, “жителем земли,

 

559

 

но чуждым физических потребностей”. Я в Москве. Дело задержит меня с неделю. Виделся <...> с Тютчевой. Я почти был готов без любви спокойно жениться на ней; но она старательно холодно приняла меня» (48: 17).

Естественно, что в судьбе Китти принимала участие вся тютчевская родня, особенно, конечно, старались помочь сёстры. 24 марта уже следующего, 1859 г. Анна Тютчева писала из Петербурга сестре Екатерине: «...недавно у меня был Лев Толстой. По-моему, он очень обаятелен, у него такое открытое, честное, доброе лицо. Не понимаю, как можно устоять, когда такой человек тебя любит» (Мураново. Ф. 1, oп. 1, ед. хр. 305; пер. с фр.).

Трудно судить о взаимоотношениях двух влюблённых только с позиции женщины. Увлечение же Толстого затухало долго и не всегда гладко, оставляя в его душе «какую-то сухость и неаппетитность» (60: 283). Вероятно, после встречи с Китги в середине сентября 1858 г. они уже виделись редко, но всё-таки ещё виделись, о чём Толстой писал А.А. Толстой 20 марта 1859 г.: «Иногда я езжу к ним <Сушковым. — Г.Ч.> и примериваю своё 30-летнее спокойствие к тому самому, что тревожило меня прежде, и радуюсь своим успехам» (там же).

В письме к А.А. Толстой 12-14 мая 1861 г. Толстой, анализируя сущность личного счастья, вспоминал Тютчеву: «Прекрасная девушка К. — слишком оранжерейное растение, слишком воспитана на “безобязательном наслаждении”, чтобы не только разделять, но и сочувствовать моим трудам. Она привыкла печь моральные конфетки, а я вожусь с землёй, с навозом. Ей это грубо и чуждо, как для меня чужды и ничтожны стали моральные конфетки».

В оставшиеся ещё двадцать лет жизни Тютчевой её дружески-любовные отношения с Толстым давно перешли в чисто «литературные». Имена «Кити», «Долли» (Дарья) теперь встречались в произведениях писателя. 3 января 1869 г. Ф.И. Тютчев, зная об отношении дочери Екатерины к Толстому и его произведениям, именно ей написал о критике своего приятеля П.А. Вяземского эпопеи «Война и мир»: «Это довольно любопытно с точки зрения воспоминаний и личных впечатлений и весьма неудовлетворительно со стороны литературной и философской оценки. Но натуры столь колючие, как Вяземский, являются по отношению к новым поколениям тем, чем для малоисследованной страны является враждебно настроенный и предубеждённый посетитель-иностранец».

    Литературоведы не раз усматривали схожесть сестёр Тютчевых с героинями толстовских произведений. Вероятно, Китти и её сёстры тоже находили в них свои черты, но, естественно, не только из-за этого восхищались прозой писателя. «По вечерам мы с тётушкой перечитываем “Войну и мир”, и я любуюсь Толстым и наслаждаюсь его гениальным романом вдвое более, чем при первом чтении, - сообщала, например, Тютчева И.С. Аксакову 21 августа 1874 г. — Какая прелесть! Ни на каком языке не читала я ничего подобного в этом роде, - да, только русским оно могло быть писано» (РГАЛИ. Ф. 10, oп. 1, ед. хр. 198).

Ставшая практически полной хозяйкой салона Сушковых, своеобразной дамой-распорядительницей литературных и просто дружеских вечеров в доме уже стареющих дядюшки и тётушки, Тютчева была в курсе всех культурно-просветительских и общественных дел в обеих столицах и сама зачастую становилась их непосредственной участницей. Она была известна ещё как писательница и переводчица; в Москве издала несколько книжек для детей с рассказами из Священной истории, Ветхого и Нового Заветов. Небольшая работа её о митрополите Филарете была издана даже в Лондоне на английском языке. Один из экземпляров этой книги и поныне хранится в библиотеке Британского музея в Лондоне. Дружески знакомая со многими московскими и петербургскими литераторами, Е. Тютчева оставила у современников самые тёплые воспоминания. «Основательное, многостороннее образование, при полном отсутствии педантизма, живая прелесть ума, крепкого и цельного, но в то же время изящно-женского, сообщали необыкновенную привлекательность её беседе. Лучшие произведения всех веков и образованных народов были ей близко знакомы, и предметы политики, словесности, истории, богословия занимали её постоянно», - писал о ней в своих воспоминаниях П.И. Бартенев (Русский архив. 1882. № 2. С. 560).

Е. Тютчева скончалась сорока семи лет и была погребена в Москве, в семейной усыпальнице на старом кладбище Новодевичьего монастыря. К настоящему времени могила её не сохранилась.

 

 Г.В. Чагин

 

560

У

 

УИТМЕН Уолт (Whitman Walt; 1819 — 1892) — американский поэт, публицист, реформатор американской поэзии. Творчество Уитмена посвящено простому, свободному, раскрепощённому человеку Нового Света: его поэт делает своим героем. Языческое восприятие природы и места человека в ней роднит сборник «Листья травы» и повесть «Казаки». Одним из первых на параллели в творчестве Толстого и Уитмена обратил внимание биограф и секретарь Уитмена Гораций Тробель. Он усматривал «странное сходство» между этими великими художниками-современниками, столь далекими друг от друга и мало друг другу известными. Уитмен замечал: «Я принимаю Толстого: я говорю о нём то, что часто говорю о Викторе Гюго: для своего времени он человек, благороднее, выше, лучше которого нет» (Traubel Н. With Walt Whitman in Camden: (March 28 - July 14, 1888). N.Y., 1961. Vol. 3). В 1887 г. Толстой был избран почётным членом Общества Уолта Уитмена.

Амплитуда восприятия Толстым творчества американского поэта колебалась от «стихи нелепые» — до «он <...> значительнее всех». В июне 1889 г. Толстой получил книги Уитмена, посланные англичанином Дж. Стюартом. В дневнике 11 июня запись: «Получил книги: Whitman, стихи нелепые...» Через несколько месяцев, в октябре 1889 г., Толстой вновь обратился к стихам американского поэта: «Читал опять присланного мне Walt Whitman'а. Много напыщенного. пустого; но кое-что уже я нашёл хорошего, например, “Биография писателя"» (50: 165). В книге «Leaves of Grass» («Листья травы») Толстой отметил стихотворения: «Читая книгу» («When I read the book»), «Приснился мне город» («I dream'd in a dream»), «Я не доступен тревогам» («Me imperturbe»), «Европа» («Europe»), «Когда я слушал учёного астронома» («When I heard the learn’d astronomer»), «Мысли» («Thought») и ещё одно стихотворение «Мысль» («Thought»). Л.П. Никифорову, переводчику «Посредника», 21-22 июля 1890 г. Толстой писал: «Книжечка весьма оригинального и смелого поэта Walt Whitman. Он в Европе очень известен, у нас его почти не знают. И статья о нём с выборкой переведённых его стихотворений будет, я думаю, принята всяким журналом <…>. Переводить его стихи не трудно, так как и подлинник без размера и рифмы» (65: 130). Толстой не только признавал явные достоинства поэта, но и выступал его популяризатором в России. Правда, уже в 1897-1898 гг. в черновиках трактата «Что такое искусство?» он упоминал Уитмена в негативном контексте, вместе с именами Бодлера, Верлена, Золя, Киплинга, Ибсена и др. В обращении к американскому народу 1901 г. он причислял Уитмена к «блестящей плеяде» американских писателей. Запись Д.П. Маковицкого 12 декабря 1907 г. говорит о полном и окончательном признании Толстым американского поэта: «Волт Витман — американский поэт, очень интересный; он философский поэт. <...> Он очень мало известен в России, а значительнее всех». Уже после смерти Уитмена, в 1894 г., Толстой получил из Бостона (США) книгу: Gems from Walt Whitman / Selected by Elizabeth Porte Gould. — Philadelphia, 1889. Она сохранилась в яснополянской библиотеке Толстого. Здесь есть и книга: Traubel, Horace L. Good-bye and hail Walt Whitman: At the graveside of Walt Whitman:

 

561

 

Harleigh, Camden, New Jersy, March 30 th: And sprigs of lilac / Edited by Horace L. Traubel. - Philadelphia, 1892.

 

Г.В. Алексеева

 

УЛЬЯНОВ Николай Павлович (1875 - 1949) — живописец и график, мастер психологического портрета; заслуженный деятель искусств РСФСР (1932), лауреат Гос. премии СССР (1948), член-корреспондент АХ СССР (1949). Темы его творчества: античная мифология, исторические картины, современный город.

Учился у иконописца в Москве (1888), затем — в московском Училище живописи, ваяния и зодчества (1889-1900), где его учителем был Н.Н. Ге, предсказавший ученику будущее исторического живописца (оно сбылось в 1930-1940-х гг. «Пушкинской серией» и полотном «Лористон в ставке Кутузова»). Огромное влияние на начинающего художника оказал В.А. Серов: уже окончив училище, Ульянов продолжал посещать его мастерскую, стал его другом и помощником, воспринял манеру рисования и построения композиции портретов (портреты А.С. Глаголевой, 1911; В.А. Иванова, 1920; К.С. Станиславского, 1947).

Не менее значимыми были дружеские отношения с Ге, который всегда интересовался мнением Ульянова о своих картинах. Он познакомил юного художника и его товарищей с издательством «Посредник»: там затевалось тогда издание картин для народа. Ге привёл своих учеников к Толстому; с тех пор Ульянов не раз бывал в московском доме Толстых в Хамовниках. Позднее он написал воспоминания «Мои встречи», где рассказал о посещениях хамовнического дома. В памяти Ульянова надолго сохранились его наблюдения, разговоры с Толстым. Навсегда запомнилось, как, «подавая руку, он <Толстой> не смотрел, а вперялся невидимым за густыми бровями взглядом так, что получалось чувство ожога» (Толстой и художники. С. 304). «По сравнению с художником Ге Толстой казался неумеющим, ненаходчивым собеседником, исполняющим ежедневную обязательную работу твердить об одном и том же своим мягким, беззвучным, ущемлённым голосом. Нам, живописцам, — писал Ульянов, — привыкшим познавать людей по их внешним данным, было интересно не только слушать, о чём говорит он, но и рассматривать его лицо. При верхнем освещении лампы ясно выступали бугры лба, грубая лепка носа и скул, глазные орбиты с разлившейся в них тенью, в которой тускло мерцали две затаившиеся маленькие точки. Глаза не светились, прятались под нависшими бровями, и Толстой казался то ли патриархом из мужиков, то ли “лесовиком”, который был “весь в бороде”, то ли человеком усталым, с трудом выслушивающим человеческую речь» (там же). «Скрытый под бровями, сверлящий упорный взгляд», «грубо, как бы топором обтёсанное лицо. Скорее скульптура, чем живопись» — «не только профессионально, как художник, но и просто как человек» Ульянов на протяжении своей жизни «мысленно часто возвращался к Толстому» (там же. С. 309, 311). Помнил он и слова писателя: «”Вы счастливец! — сказал мне раз Толстой. — Будете рисовать ‘Тайную вечерю” <акварельную копию по заданию издательства «Посредник». — А.А.>. Как вы относитесь к Николаю Николаевичу, любите ли вы его?”

В доме Толстого все обожали этого художника. Не он ли вносил туда бодрость и праздничное оживление? Может быть, только один Ге и умел заставить забыть неблагополучие и разлад, раскалывающие всю семью на глазах у всех, даже не совсем наблюдательных людей. Толстой любил Ге и, кажется, только его одного и признавал за истинного художника. Ге отвечал ему тем же. Мы, начинающие художники, находясь среди этих двух величин, хотели услышать от кого-либо из них живое слово о своём любимом деле.

В редкие приезды в Москву Ге всякий раз навещал нашу компанию, — продолжал Ульянов. — Попадая в среду молодёжи, он как бы погружался в свою юность. <...> Мы печатали на гектографе “Царство Божие...”, хоронясь от полиции, относили оттиски Татьяне Львовне и всегда с оживлением справлялись о Николае Николаевиче. Толстой был здесь рядом, а мы, за исключением двух-трёх товарищей, хотели видеть не его, а исчезнувшего опять куда-то на свою пасеку и проводящего там годы в уединении, возбуждавшего энергию нашего старшего собрата» (там же. С. 308).

После смерти Ге Ульянов почти не бывал в Хамовниках. Однажды пришёл по просьбе Толстого, пригласившего художника, чтобы поговорить о его статье памяти Ге. Это был первый литературный опыт Ульянова. Толстой прочитал статью и пообещал, что она будет напечатана.

В эту последнюю встречу с Толстым мысль «написать» его мелькнула как что-то случайное и, вероятно, забылась. Но не забылась прочная связь Толстого с Ге, любимым учителем Ульянова. Спустя годы, они уже воспринимались как одно целое, очень значимое для художника: они оба воздействовали на его творчество. В 1944 г. Ульянов нарисовал портрет «Л.Н. Толстой

 

 

562

и Н.Н. Ге». Это свободный карандашный рисунок, в котором художнику удалось создать законченные образы двух столь разных и таких близких друг другу людей.

С именем Толстого связана и ещё одна работа Ульянова, выполненная через два года, в 1946 г.: картина «Лористон в ставке Кутузова», в которой запечатлён важный эпизод Отечественной войны 1812 года. Персонажи картины по их художественной трактовке очень близки литературным героям Толстого в книге «Война и мир».

 

 А.А. Аленина

УРУСОВ Леонид Дмитриевич (1836 — 1885), князь — близкий знакомый Толстого и его семьи. После окончания 2-й московской гимназии выдержал экзамен при школе гвардейских подпрапорщиков, служил несколько лет в армии, с 1858 г. - в ведомстве Министерства иностранных дел. В 1875 г. переведён в Министерство внутренних дел и с марта 1876 г. назначен тульским вице-губернатором. С.Л. Толстой писал о нём в «Очерках былого»: «Урусова можно назвать одним из первых толстовцев, хотя он был мало похож на последующих, опростившихся толстовцев. Он сходился с отцом преимущественно в вопросах веры и философии. Он был всегда безукоризненно одет, щепетильно учтив и прекрасно говорил по-французски. Он жил скромно, был добр со всеми и старался в пределах возможного смягчать свои административные функции» (гл. «1878 год»). Добрые связи Урусова с Ясной Поляной были разнообразны. В конце 1870-х-начале 1880-х гг. князь Урусов был частым гостем усадьбы, приезжая обычно по субботам к обеду. Он много беседовал с Толстым, играл в шахматы, ходил с ним на прогулки, иногда охотился. С.А. Толстая писала о нём в дневнике 2 октября 1897 г.: «Урусова я полюбила за тот мир философии, в который он ввёл меня, читая мне Марка Аврелия, Эпиктета, Сенеку и других. Впервые открылась мне им и с ним эта область высокого человеческого мышления, в которой я нашла столько утешения в своей жизни» (ДСАТ. 1. С. 305).

В 1882 г. в Туле был напечатан урусовский перевод французского труда Марка Аврелия под заглавием: «Размышления императора Марка Аврелия Антонина о том, что важно для самого себя». В Ясной Поляне доныне сохранился экземпляр этого издания в книжном шкафу С.А. Толстой. В семье Толстых Урусов, как вспоминала С.А. Толстая, находил «участие, дружбу, ласку, заботу» (там же. С. 180). В Ясную Поляну он «приносил <...> огромные букеты, привозил конфеты и книги и очень любил всем нам делать подарки». «Князя в доме любили и дети, и даже прислуга» (Толстая С.А. Моя жизнь // Прометей. 12. С. 166). Жена Урусова, Мария Сергеевна, дочь крупного промышленника С.И. Мальцева, предпочитала жить с детьми в Париже, куда временами ездил Урусов. В её салоне часто бывал живший во Франции И.С. Тургенев, знакомый с Урусовым. В августе 1882 г. жена Урусова с дочерью и сыном гостили в Ясной Поляне, они приезжали к Толстым также в 1885 и 1891 гг.

  Урусов переводил на французский язык новые произведения Толстого («В чём моя вера?», «Краткое изложение Евангелия»). Он содействовал выходу в Париже трактата «В чём моя вера?». В личной библиотеке Толстого сохранилось второе французское издание этой книги 1885 г.

  В 1880-е гг. зимой Толстые жили в Москве. Приезжая на время в Ясную Поляну или проезжая по пути в Москву через Тулу, Толстой останавливался в небольшом доме Урусова на Киевской улице, неподалёку от здания Дворянского собрания. Вероятно, Толстой и Урусов встречались и в служебной обстановке. Толстому приходилось просить помощи Урусова в официальных делах, когда писатель приезжал хлопотать по просьбам его знакомых. (Известно, например, что Толстой просил Урусова за участвовавшего в революционной пропаганде крестьянина Е.Е. Лазарева, когда тот сидел в Бутырской тюрьме перед высылкой в Восточную Сибирь.) Лето 1884 г. было предельно насыщено встречами, беседами, прогулками, спорами Толстого и Урусова. В январе 1885 г. писатель часто навещал Урусова, заболевшего туберкулёзом; в его доме он начал свою новую работу «Учение двенадцати апостолов». Узнав, что никто из родных Урусова не может проводить его весной в Крым. Толстой поехал с ним сам. Урусов остался жить в Симеизе, а Толстой, вернувшись, писал ему в апреле 1885 г.: «Я думаю о вас каждый день не раз и всегда с любовью» (63: 226). В письме 11 апреля: «Пожалуйста, продолжайте мне писать, и почаще, и всё, что вздумается. Неинтересных мне от вас писем не было и не может быть» (63: 234). С не меньшей любовью и заинтересованностью читал Урусов так необходимые ему письма Толстого, зачастую содержавшие самые заветные мысли, волновавшие писателя. Почти в каждом подробно говорилось о творческой работе Толстого, содержались советы, что следует прочитать из новых книг, рассказывалось о подготовке первых изданий народного

 

 

563

 

издательства «Посредник», участвовать в котором Толстой пригласил и Урусова. Умер Урусов 23 сентября 1885 г., в Крыму, в присутствии одного малолетнего сына Сергея. Позднее Сергей уже юношей бывал у Толстых.

 

Лит.: Архангельская Т.Н. Тульский знакомый Л.Н. Толстого князь Л.Д. Урусов // Воскресение. № 3. Тула, 1998.

 

 Т.Н. Архангельская

УРУСОВ Сергей Семёнович (1827 — 1897), князь — генерал-майор в отставке, историк, математик, известный шахматист и богослов. Толстого с С. Урусовым связывала многолетняя дружба. Они познакомились во время обороны Севастополя, в которой оба принимали участие. Князь С. Урусов был человеком незаурядным. Бесстрашие и вспыльчивость, блестящие светские таланты и склонность к мистицизму, честолюбие и набожность — все эти качества выделяли его и привлекали внимание Толстого. Не случайно С. Урусов явился одним из прототипов героя толстовской повести «Отец Сергий».

Литературный талант Толстого вызывал искреннее восхищение С. Урусова. Всеми силами он старался быть полезным писателю: помогал советами в создании военно-исторической части романа «Война и мир», читал корректуры и делал исправления с позиции военного историка.

Между ними велась оживлённая переписка. Толстой признавался, что в письмах к своему севастопольскому другу он откровенно высказывался о том, о чём молчал с другими. Сохранилась лишь малая часть писем Толстого к С. Урусову. Утрата этих писем связана с драматическим эпизодом в истории их взаимоотношений. С. Урусов — человек, истово верующий и преданный православию, — не смог принять религиозного перелома в мировоззрении Толстого, не смог согласиться с новым взглядом Толстого на вопросы веры. Во время размолвки, вызванной религиозными разногласиями. С. Урусов уничтожил большую часть адресованных ему писем Толстого.

 

С.С. Урусов. 1856 г.

 

Однако дружба писателя с С. Урусовым выдержала это испытание и не разрушилась. В 1889 г. Толстой посетил его подмосковное имение Спасское. Вспоминая о своём визите, он писал С. Урусову: «Многое я понял, чего не понимал из ваших мыслей, главное же, понял то стремление к добру, к Богу, которым вы живёте. И это-то больше всего влечёт меня к вам» (64: 245). Есть версия, что именно в Спасском Толстой задумал роман «Воскресение».

 

Лит.: Свадковский Б.С. «Это мой севастопольский друг...» (Л.Н. Толстой и С.С. Урусов) // Толстой и о Толстом. Вып. 1. М., 1998.

 

 Т.В. Дячук

 

УСПЕНСКИЙ Глеб Иванович (1843 - 1902) — писатель, автор рассказов и очерков о быте чиновников и городского трудового люда, о жизни пореформенной деревни. Крестьянские очерки Успенского были высоко оценены И.С. Тургеневым, М.Е. Салтыковым-Щедриным, В.М. Гаршиным и др. Своим литературным дебютом Успенский был обязан Толстому: первый рассказ «Михалыч» печатался в № 10 «Книжек» (приложение к журналу «Ясная Поляна»), выходивших в 1862 г.

  Г. Успенский живо откликался на художественные и публицистические произведения Толстого 1860-1880 гг. Во «Власти земли» (гл. «Из записной книжки») он полемизировал с Толстым, полагая, что Платон Каратаев, персонаж «Войны и мира», при всей своей типичности не выражает миросозерцание всего народа. Очерки «Власть земли» понравились Толстому, а полемический выпад их автора его не задел: когда Г.А. Русанов поинтересовался, читал ли он «рассуждения по поводу Каратаева», писатель «уклончиво» ответил: «Не помню что- то». Успенский прочёл «Анну Каренину» как социальный роман и собирался написать ряд этюдов под названием «Разговоры с “Анной Карениной”». Роман представлял, с его точки зрения, богатый материал «для изучения современной русской жизни, направления современной русской мысли и русского человека вообще» (Успенский Г.И. ПСС.: В 14 т. М., 1951. Т. 13. С. 216). Успенский критически отнёсся к трактату Толстого «Так что же нам делать?», познакомившись с ним ещё до выхода в свет, и намеревался ответить на него статьёй. Ему принадлежит глубокий по мысли отклик на пьесу Толстого «Власть тьмы». Своими раздумьями над пьесой писатель поделился в цикле очерков «“Мы” на словах, в мечтаниях и на деле» (гл. 3-я «По-хорошему и по-худому»). Успенский говорил здесь о «расстройстве народной жизни»: в новых экономических условиях крестьянин отрывается от земли, перестаёт быть хозяином, утрачивает в результате

 

564

 

твёрдые нравственные основания и постепенно подчиняется власти денег.

Толстой ценил творчество Успенского, в августе 1883 г. он говорил, что этот писатель «очень хорош», и хвалил его за «прекрасные изображения народа» (Русанов. С. 51-52). Немаловажным для Толстого было знакомство со статьёй Успенского «Трудами рук своих» (1884), где приведены выдержки из сочинения крестьянина Бондарева, личность и мысли которого произвели на Толстого огромное впечатление. В феврале 1888 г. в беседе с Русановым Толстой упомянул два только что вышедших очерка Успенского. «Живые цифры» (Северный вестник. 1888, № 1) не понравились ему; «Паровой цыплёнок» (Русские ведомости. 1888, 10 января) он назвал «прекрасной вещью». П.И. Бирюков сообщил автору о чтении очерка в доме Толстых: «Лев Николаевич за чайным столом попросил всех гостей, желающих слушать, а не желающих не мешать — и прочёл вслух вашу статью о паровом цыплёнке. На всех она произвела сильное впечатление: Лев Николаевич расхваливал её и любовался ею, как самим содержанием, так и мастерской формой. Особенно ему понравился господин в резиновых калошах и заключение» (Глеб Успенский в жизни. По воспоминаниям, переписке и документам. М.; Л., 1935. С. 463).

Суждения Толстого об Успенском не были однозначными. Толстой видел в его творчестве несколько «крупных недостатков»: говорил, что он «утомительно однообразен», у него «вечно один и тот же язык» и нет, в отличие от Николая Успенского, «живо схваченных» «картинок» и юмора. «Ещё один крупный недостаток», считал Толстой, сближал Г. Успенского с Салтыковым-Щедриным: «Все они что-то не договаривают, скрывают от читателя; как маленькие дети: знаю, да не скажу» (Лазурский В.Ф. Дневник // ТВС. 2. С. 61). У Толстого были свои представления о роли автора в описаниях народной жизни: эти описания, передавая народное понимание, в себе самих должны заключать глубинное содержание, они не могут быть дополнены какой бы то ни было авторской идеей. По Толстому, «беда» Успенского заключалась «в том, что к своим прекрасным изображениям народа он постоянно примешивает разные идейки свои, и идейки — довольно мелкие (неглубокие)» (Русанов. С. 51—52). В художественных произведениях Толстой всегда высоко ценил описания и даже запоминал детали, точно передающие состояние человека. Именно поэтому он так неодобрительно отнесся к психологической неточности Г. Успенского: «Рассказ о бабе, которая привязала ребёнка на спину и которой было так трудно идти, — говорил он, — неверен в действительности». В одном из рассказов Успенского сказано «о шурине и девере какого-то мужика», Толстой подметил и эту небрежность: «Чтобы у мужика мог быть и шурин и деверь <...> нужно было бы, чтобы мужик был вместе с тем и баба, так как деверь может быть только у женщины» (Русанов. С. 86). Особенно Толстого раздражал «тульский» язык писателя: «Он писал плохо. Что у него за язык? Больше знаков препинания, чем слов. Талант — это любовь. Кто любит, тот и талантлив. Смотрите на влюблённых — все талантливы!» (Горький М. Лев Толстой. Письмо). Однако Толстой отдавал должное «силе искренности» Г. Успенского: он, в отличие от Ф.М. Достоевского, обладавшего такой же силой искренности, был «проще, искреннее».

В 1888 г. Толстой резко отозвался о пьянстве Г. Успенского: «Пьяница никогда <...> не идёт вперёд ни в умственном, ни в нравственном отношении» (Русанов. С. 86). По одному из высказываний Толстого 1894 г., у Глеба Успенского был «очень узкий и односторонний» талант, по другому — его не было вовсе (Горький М. Лев Толстой. Письмо). Жёсткость суждений об Успенском не противоречила общей доброжелательной оценке, данной ему Толстым. Г. Успенский «всё-таки очень хорош», — говорил он.

 

 Н.Г. Михновец

(заболей и сдохни, тварь!)

 

УСПЕНСКИЙ Николай Васильевич (1837-1889) — беллетрист, автор рассказов и очерков из народной жизни. В 1862 г. после ссоры с Н.А. Некрасовым и разрыва с «Современником» Успенский был учителем в яснополянской школе. В «Книжки “Ясной Поляны”» (приложение к педагогическому журналу Толстого «Ясная Поляна») был включён его «смехотворно-отрицательный» рассказ о беспросветном пьянстве среди мужиков «Хорошее житьё» (ранее был напечатан в «Современнике»). Тогда же Н. Успенский поделился с Толстым замыслом рассказа о двух рассорившихся и решивших искать правду в суде мужиках, поездка которых в волостное правление неожиданно закончилась примирением. Толстому очень понравился и на долгие годы запомнился этот рассказ. Он сразу предложил Успенскому подготовить его для «Книжек». Но молодой автор не откликнулся на это пожелание ни в 1862 г., ни спустя двадцать с лишним лет, когда Толстой повторил своё предложение.

 

565

 

Мысль о рассказе не оставляла Толстого, его содержание он передал В.Г. Черткову, а позже отдал его тему крестьянскому писателю С.Т. Семёнову, который на этой основе создал рассказ «Недруги».

Толстой ценил талант Н. Успенского, рассказы которого выделялись на фоне уже существующей литературы о народе. В августе 1861 г. был издан первый сборник писателя, объединивший его рассказы, печатавшиеся в «Современнике». Создавая очерки из народного быта вслед за такими писателями, как Д.В. Григорович, В.И. Даль, И.С. Тургенев, Л.H. Толстой и др., Н. Успенский сумел сказать своё негромкое, но самобытное слово. Он по-новому подошёл к художественному изображению народной жизни. Это обусловило оживлённые споры вокруг сборника в тогдашней критике и журналистике. В одобрительном отношении к творчеству Н. Успенского Толстой был близок к Н.Г. Чернышевскому и Ф.М. Достоевскому, которым принадлежат серьёзные суждения о молодом авторе. Толстого не могло не привлечь в рассказах Успенского любовное, критически трезвое и глубинное постижение народной жизни. «По моему мнению, Николай Успенский гораздо талантливее Глеба. У того был юмор, некоторые картинки были чрезвычайно живо схвачены» (Лазурский В.Ф. Дневник // ТВС. 2. С. 60-61). В одной из бесед Толстой, рассуждая о мастерстве описания природы, вспомнил именно об этом писателе: «Николай Успенский писал просто и художественно» (Поссе В.А. Толстой // ТВС. 2. С. 257). Писатель не утрачивал интереса к произведениям Н. Успенского: в мае 1889 г, он прочёл его рассказы и при общем неодобрительном отзыве благосклонно выделил очерк «При своём деле».

В том же 1889 г. незадолго до смерти Н. Успенского состоялась их последняя встреча. Размышляя над его драматичной судьбой, Толстой говорил о том, что «вредно и нехорошо» печатать произведения автора ещё при его жизни: далеко не всякому человеку удаётся пережить свою славу. «Вот Николай Успенский, — заметил Толстой, — был, несомненно, талантливый человек, гораздо талантливее Глеба — не вынес этой тяжести <...> начали его хвалить, приглашать, голова закружилась, стал невнимателен к труду, все отвернулись, и человек погиб» (Молчанов А.Н. В Ясной Поляне // ТВС. 1. С. 469).

 

 Н.Г. Михновец

(заболей и сдохни, дрянь!)

 

УСТРЯЛОВ Николай Герасимович (1805-1870) — историк, профессор Петербургского университета, академик императорской Академии наук; издал «Сказания современников о Дмитрии Самозванце» (1832), «Сказания князя Курбского» (1833); автор «Русской Истории» (1837-1841), «Исторического обозрения царствования императора Николая I» (1847), «Истории царствования Петра I» (труд не завершён, вышли 1-4 и 6 тт.).

Впервые имя историка упоминалось в дневнике Толстого в декабре 1853 г.: 17-18 декабря, находясь на Кавказе, он внимательно читал «Русскую историю» Устрялова. И не соглашался с ним: «Устрялов свойствами русского народа называет: преданность к вере, верность, убеждение в своём превосходстве перед другими народами, как будто это не общие свойства всех народов? — и будто нет у русского народа отличительных свойств?» (46: 211). Тогда же, 17 декабря, под влиянием истории Устрялова начинающий писатель сформулировал для себя чёткие принципы исторического писания: «Каждый исторический факт необходимо объяснять человечески и избегать рутинных исторических выражений. Эпиграф к Истории я бы написал: “Ничего не утаю”. Мало того, чтобы прямо не лгать, надо стараться не лгать отрицательно — умалчивая» (46: 212), Сочинение Устрялова так увлекло Толстого, что все два тома (свыше 1000 страниц большого формата) он «проглотил» за два дня, попутно делая выписки.

К трудам Устрялова Толстой вернулся уже после «Войны и мира». С.А. Толстая записала 15 февраля 1870 г., что она «застала его за чтением истории Петра Великого — Устрялова», сделав предположение о том, что «в истории он ищет сюжета для драмы» (ДСАТ. 1. С. 496). В 1870 г. Толстой усиленно изучал Петровскую эпоху, о чём свидетельствуют выписки из сочинений Устрялова и Соловьёва. В дневнике С.А. Толстая отметила: «Лёвочка очень ценит и хвалит историю Устрялова как труд вполне добросовестный». Осенью 1872 г. началась увлечённая работа над новым историческим романом. 27 ноября 1873 г. имя Устрялова значится в записной книжке среди популярных историков, которых в немалой степени интересовала Петровская эпоха: П.П. Пекарского, И.И. Голикова, Д.Н. Бантыш-Каменского, а также современников Петра, оставивших небезынтересный материал о своём времени, — Д.П. Гордона и И.Т. Посошкова. В письме к П.Д. Голохвастову 24 января 1873 г. Толстой просил прислать очередную партию исторических сочинений: труд И. Кириллова о статистическом описании

 

 

566

 

России необходим, поскольку его «упоминает Устрялов». Каждую отсылку и примечание Устрялова Толстой проверял по указанному источнику, делая из него выписки. Он проверял и перепроверял, казалось бы, каждую незначительную деталь, но для него как для писателя имеющую важное значение. История Устрялова послужила основанием для описания весны и погоды в марте 1696 г. в Воронеже. Разделы «Постройки-работы», «Города. Петербург», «Постройки. Петербург», «Стрельцы», «Круги», «1695», «Нравы правительства Петра», «Пётр. Характер», «Царевич Алексей», «Царский дом» восходят к фактическому материалу, изложенному в фундаментальной работе Устрялова.

Сочинение Устрялова «Историческое обозрение царствования императора Николая I» читал Толстой в период создания «Хаджи-Мурата». Труды Устрялова были для писателя важнейшим источником для художественного воплощения исторической эпохи. И не только потому, что они авторитетны в учебной практике (единственные учебники, по которым учились до 1860-х гг., как правило, в гимназиях и реальных училищах), но главное, Устрялов обладал талантом летописца, у него была сильна фактическая сторона, он дал образец работы с историческим материалом.

 А. В. Шмелёва

 

УХТОМСКИЙ Эспер Эсперович (1861-1921), князь — ориенталист, коллекционер; дипломат; поэт, редактор газеты «Санкт-Петербургские ведомости» (1896 — 1917). Знакомый, посетитель, корреспондент и адресат Л.Н. Толстого.

В 1897—1898 гг. Толстой и Ухтомский активно общались и переписывались. 15 октября 1897 г. писатель опубликовал в «Санкт-Петербургских ведомостях» Ухтомского воззвание е просьбой помочь преследуемым самарским молоканам.

Противник правительственного насилия в отношении веры, Ухтомский в 1898 г. принял активное участие в деле переселения духоборов. Толстой сочувственно отнёсся к его проекту поселения духоборов в Манчжурии (не осуществившемуся; 71; 343-344). Против этой идеи высказался министр внутренних дел И.Л. Горемыкин.

Через Ухтомского, имевшего связи при дворе и лично знакомого е императором, было подано прошение духоборов на имя царя с просьбой о переселении. Духоборы переселялись в Канаду. В «Санкт-Петербургских ведомостях» Толстой намеревался опубликовать своё воззвание о помощи духоборам, однако редактор, опасаясь закрытия издания, на это не пошёл.

Не увидела свет в газете Ухтомского и статья Толстого «Голод или не голод?». Причины этого объясняет дневниковая запись С.А. Толстой, где отразились впечатления от пребывания Ухтомского в Ясной Поляне 28-29 августа 1898 г., в дни 70-летия Толстого: «Очень умён, прост и приятен был князь Ухтомский. Говорил, что статья <...> очень понравилась молодому государю, но когда Ухтомский спросил, можно ли её напечатать в ’’Петербургских ведомостях”, то государь сказал: “Нет, лучше не печатать, а то нам с тобой достанется”» (ДСАТ. 1. С. 405). Хорошее впечатление произвёл Ухтомский и на Толстого: «Тут теперь Ухтомский, который мне очень понравился; слушая его, невольно пожалеешь об этом несчастном молодом человеке, царе, поставленном в такое тяжёлое положение, и пожелаешь успеха таким людям, как Ухтомский, которые желают его из него вывести» (88: 118).

Несколько лет спустя, когда Толстой отдыхал и лечился в Крыму, Ухтомский хотел организовать встречу писателя с императором Николаем II, но встреча не состоялась, о чём вспоминали в Ясной Поляне в январе 1910 г.: «Сергеенко говорил о том, как случилось, что не состоялось свидание Л.Н. с Николаем Александровичем (царём). Ухтомский устраивал его, но был отозван из Крыма в Берлин по каким-то японским делам, и отъезд царя из Крыма в Петербург случился в его отсутствие» (ЯПЗ. 4. С. 165).

 Ю.В. Прокопчук

 

УШИНСКИЙ Константин Дмитриевич (1824—1870/1871) «основоположник научной педагогики и народной школы в России. Педагог-демократ, он руководствовался девизом служения Отечеству и делу народного образования. В 1844 г. окончил юридический факультет Московского университета. В Демидовском юридическом лицее в Ярославле в 1847 г. начал педагогическую деятельность, которая вызвала осуждение реакционно настроенного Министерства народного просвещения. Он был уволен из лицея. В 1854 г. поступил в Гатчинский сиротский институт и с головой ушёл в педагогическую работу. В 1859 г., получив должность инспектора классов Смольного института благородных девиц, занялся реформой этого учебного заведения: ввёл новый учебный план, передовые методы обучения, организовал проведение

 

567

 

предметных уроков по физике как последнее достижение в методике преподавания в Западной Европе.

Ушинский сотрудничал в журналах «Современник» (1852—1854), «Библиотека для чтения» (1854-1855), «Журнале для воспитания» и др. В конце 1861 г. его отстранили от должности редактора «Журнала Министерства народного просвещения», в 1862 г. от работы в Смольном институте и командировали за границу для изучения постановки женского образования. В 1862-1867 гг. он жил в Европе, главным образом в Швейцарии, интенсивно работал в области теории педагогики. Ушинский — автор работы «Человек как предмет воспитания. Опыт педагогической антропологии», учебников для школы «Родное слово» и «Детский мир».

Первое столкновение Толстого и Ушинского произошло в связи с командировкой (в какой-то степени вынужденной) последнего в Швейцарию в 1862 г. Ушинский выехал с семьёй, своего старшего сына Павла определил в пансион К. Стоя в Йене. Работу пансиона как учебно-воспитательного учреждения высоко оценил Толстой: «Самое интересное и, главное, единственное почти живое заведение из всех немецких школ». И Ушинский изучал постановку народного образования (а не только женского образования). Его статья «Педагогическая поездка по Швейцарии» (цикл из 7 писем) впервые опубликована в «Журнале Министерства народного просвещения» (1862. № 2; 1863. № 1, 3, 4, 6). Глазами двух русских педагогов воспринимаются одни и те же факты, даются весьма близкие оценки. Толстой знает о поездке Ушинского в Швейцарию, о чём есть отклики в его статьях, и Ушинский наслышан о путешествии Толстого и полемизирует с ним. «Желал бы я очень, чтобы граф Толстой приехал сюда и посмотрел, как дети любят господина Мюллера и с каким удовольствием бегут они в школу <…>. Редактор «Ясной Поляны», как мне помнится, говорит также, что народ за границей ненавидит принудительные школы <...>. Статейка графа Толстого попалась нам в Швейцарии, и мы с изумлением прочитали его решительные приговоры иностранным школам. Нравятся ли графу Толстому эти школы или нет, это его дело, <...> но зачем же уродовать факты <...>. Граф Толстой, вероятно, забыл, что за границу теперь проведена железная дорога и что проверка привозимых из-за границы известий стала чрезвычайно лёгкой» (цит. по: Сальников Ю. На гребне педагогических споров // Прометей. 12. С. 402—403).

Результаты изучения Толстым и Ушинским западного опыта и их позиции противоположны. Цель Ушинского — улучшение российского образования на основе якобы прогрессивной для того времени практики обучения в Западной Европе, прогрессивной педагогической мысли; он оставался в контексте своей эпохи. Толстой же не только выносил суровый приговор эмпирической педагогике, в которой ещё «главное основание не положено» (понимание духовной сущности человека, условий и этапов её становления), но и оставлял человечеству своё духовное завещание. Он оставался непонятым педагогами-современниками, и не только педагогами, но выходил за рамки своего времени, становясь нашим единомышленником в решении актуальных проблем современного образования.

Ушинский оставил величайший теоретический труд — «Педагогическую антропологию». Толстой — завершил спор с эмпирической педагогикой в сфере нравственного развития и воспитания при создании религиозно-нравственного учения.

Толстой внимательно присматривался к деятельности великого педагога, безусловно уважал, заимствовал некоторые его рассказы из «Детского мира» при составлении «Азбуки». Между тем книгу Ушинского «Человек как предмет воспитания» он думал вложить в руки нелюбимого своего героя Каренина.

Коллизия Толстой — Ушинский отчётливо просматривается как пример двух различных подходов в становлении отечественной педагогической науки. Толстого особенно не устраивала та позиция, при которой игнорировался сложный, «таинственный и нежный процесс души», когда навязывание новых понятий становилось «грубой, нескладной силой, задерживающей процесс развития». Ушинскому адресовалось горькое замечание о том, что педагоги-теоретики, вместо того чтобы понять предмет воспитания — свободного ребёнка, — предлагают изучить его всесторонне. Подобное изучение — иллюзия, ибо исчезает свободный ребёнок, превращаясь в объект, в абстрактную логическую схему. Толстой считал, что изучать человека со всех сторон равносильно тому, что «изучать предмет, у которого столько сторон, сколько радиусов в шаре, т.е. без числа, и что нельзя изучать со всех сторон, а надо знать, с какой стороны важнее, нужнее... и волей-неволей устанавливается последовательность. Вот в ней-то всё и дело».

Отношение Толстого к педагогике Ушинского позволяет расширить понимание глубины различий их педагогических

 

 

568

 

взглядов на цели воспитания и обучения, увидеть в, казалось бы, положительных утверждениях Ушинского их ограниченность, свойственную этапу исторического развития, когда теории вульгарного материализма казались шагом вперёд в сравнении с идеалистическими концепциями понимания сущности человека, а детерминизм не воспринимался как ограниченность в понимании духовной сущности человека. Педагогика Толстого — это выход за рамки тех новаторских для своей эпохи положений педагогики Ушинского, в которых Толстой видел ограниченность и оставаться в рамках которых он не захотел.

Судя по высказываниям Толстого, многие мысли и идеи Ушинского о народности в воспитании, о значении родного языка, об активности и самостоятельности учащихся, о наглядности в обучении, о педагогике как одновременно теории и практике, о воспитании как искусстве, о необходимости обосновывать обучение и воспитание данными разных наук не противоречили позиции Толстого, хотя понимание их было различным. И тот и другой связывали свою деятельность со служением Отечеству, народу, детям народа. Но, обращаясь к своим оппонентам, среди которых он, вероятно, видел и Ушинского, Толстой писал: «Каким образом люди честные, образованные, искренне любящие дело и желающие добра, каковыми я считаю огромное большинство моих оппонентов, могли стать в такое странное положение и так глубоко заблуждаться?»

 

 Н.В. Кудрявая

 

 

568

Ф

 

 

ФАЙНЕРМАН Исаак Борисович (псевд.: И. Тенеромо; 1862-1925) — последователь, корреспондент, адресат и посетитель Толстого; по профессии учитель, впоследствии драматург, журналист.

  В 1883 г. окончил гимназию в Киеве. Увлёкшись взглядами Толстого, летом 1885 г. приехал в Ясную Поляну. Старший сын Толстого С.Л. Толстой писал, что Файнерман «был одно время крайним последователем Толстого, поселился в деревне Ясной Поляне, был пастухом общественного стада, работал у тех крестьян, которые звали его к себе на работу, и отдавал просящим всё, что имел. Бедствовавшей его жене помогала Софья Андреевна. В 1886 г. Файнерман, чтобы быть утверждённым в должности сельского учителя, принял православие, но не был утверждён попечителем Московского округа. Впоследствии работал зубным врачом, потом посвятил себя журналистике; писал под псевдонимом Тенеромо. Написал много воспоминаний о Толстом, не отличающихся достоверностью» (ЛН. Т. 69. Кн. 2. С. 113).

Воспоминания о пребывании в Ясной Поляне Тенеромо печатал в «Биржевых ведомостях» и в других газетах России, позднее собрал их в нескольких сборниках. При жизни Толстого были опубликованы «Воспоминания о Л.H. Толстом и его письма» (1905). В 1908 г. изданы «Живые речи Л.Н. Толстого (1885—1908)» и «Жизнь и речи Л.Н. Толстого».

В 1908 г. вышла брошюра И. Тенеромо «Л.Н. Толстой о евреях» (СПб.), которая в дополненном виде переиздавалась в 1909 н 1910 гг. Говоря об отношении Толстого к этому сборнику, обычно основываются на письме Д.П. Маковицкого oт 25 октября 1908 г. к К.П. Стукману, приславшему эту книгу в Ясную Поляну. Маковицкий писал: «О книге Тенеромо Толстой поручил мне написать Вам, что в ней ничего справедливого нет, всё выдумки». К этому месту в письме Маковицкий сделал примечание: «Лев Николаевич добавил ещё: “всё враньё”». В письмах Толстого, отвечавшего на вопросы о публикациях Тенеромо, нет подобных резких высказываний, хотя в письме к Э.Р. Стамо 12 января 1908 г. промелькнуло отношение писателя к сочинениям Тенеромо: «...всё же, что он написал, он написал от себя» (78: 16), в письме к Н. Анучину 18 августа 1908 г. Толстой заметил, что «Тенеромо пишет очень часто очень неточно» (78: 204), а 10 марта 1909 г. в ответ на просьбу некоего Г. Мейтина прислать брошюру Тенеромо Толстой написал на конверте: «Не читал и не знаю этой брошюры и с г-ном Тенеромо сношений не имею» (79: 266).

Наиболее полным собранием воспоминаний Тенеромо стал сборник «Живые слова Л.Н. Толстого (за последние 25 лет его жизни)» (1912), в который вошло более 100 статей, эпизодов и легенд. Отдельные статьи вызывали критику его оппонентов, ставивших под сомнение подлинность приписываемых Толстому высказываний. В то же время подлинность опубликованных писем не вызывает сомнений, они включены в Полное собрание сочинений Толстого и подробно прокомментированы. Переписка 1880-1890-х гг. служит главным источником не только для изучения взаимоотношений Толстого с Тенеромо, но и для более глубокого понимания литературных текстов

 

 

570

 

Тенеромо, прежде всего драм «Израиль и Христос, или Новая вера» и «Судьба», сюжеты которых связаны с обстоятельствами жизни Толстого и его окружения.

Адресованные ему письма Толстого Тенеромо начал издавать в ноябре 1903 г. в газете «Елисаветградские новости», указав, что получил разрешение от автора. 23 января 1904 г. Толстой писал Тенеромо: «Письма действительно могут быть интересны, и мне очень было приятно прочесть их и вспомнить хорошее время и вместе с тем увидать, что я теперь думаю и чувствую точно так же, как думал тогда» (75: 30).

После отъезда из Ясной Поляны в письмах к Толстому 1886-1888 гг. Файнерман сообщал о семье, о своих учениках, об участии в издательстве «Посредник», а также о своём разводе. В его письмах отразилась работа по организации помощи голодающим крестьянам в 1891 г., этому посвящён его рассказ «Голод».

  В 1890-1900-е гг. Тенеромо не раз бывал у Толстого. Однако в их отношениях появилась напряжённость. В дневнике 26 июня 1889 г. Толстой писал: «Косил целый вечер, пришёл Файнерман. Я спорил с ним. Он сожалел обо мне, что я не отдаю именья и не устраиваю общину» (50: 101).

В 1910-1920-е гг. Тенеромо был увлечён кинематографом, в 1912 г. написал сценарий фильма «Уход великого старца», снятого режиссёром Я.А. Протазановым.

Деятельность Тенеромо многообразна и противоречива, но общение с Толстым сыграло ключевую роль в его судьбе и литературном творчестве.

 

 С. В. Чаругина

 

ФЕЛЬТЕН Николай Евгеньевич (1884-1940) — журналист, сотрудник книгоиздательства «Обновление»; один из потомков академика архитектуры Ю.М. Фельтена. Единомышленник и последователь Толстого, издатель и распространитель его произведений; с 1901 г. его корреспондент и адресат. Неоднократно бывал в Ясной Поляне. Вот как описал его В.Ф. Булгаков, познакомившийся с ним в 1911 г.: это был «невысокий, коренастый бритый, с широкими чёрными бровями и живым, весёлым взглядом человек лет 30-ти, одетый в скромный тёмный костюм» (Булгаков В.Ф. Лев Толстой, его друзья и близкие. Тула, 1970. С. 259).

  Впервые Фельтен посетил Толстого в 1903 г., за это, обвинённый в «политической неблагонадёжности», был исключён из последнего класса коммерческого училища. Он активно распространял запрещённые сочинения Толстого; сотрудничал с В.Г. Чертковым, издававшим произведения Толстого в Англии; его арестовывали за распространение нелегальной литературы, и он долго находился под надзором полиции.

Весной 1906 г. издательство «Обновление» намеревалось опубликовать статью Толстого «Обращение к русским людям. К правительству, революционерам и народу», хотя Фельтену она казалась слишком резкой в отношении революционеров. Об этом он написал Толстому: «Я не вижу в этом обращении той мягкости, которая всегда чувствуется в ваших письмах, когда вы хотите помочь человеку исправиться, указываете ему его ошибки! И притом, что такое гадости революционеров по сравнению с гадостями, которые делает наше правительство» (76: 123). Фельтен сделал в тексте статьи некоторые смягчающие её тон поправки. Толстой отвечал Фельтену 15 марта: «Судя по вашему письму, думаю, что вы и не заметили, как давно уже перешли на переводной стрелке с рельсов христианского пути на рельсы революционные и катитесь по ним, воображая, что вы на христианском пути, в особенности потому, что печатаете и распространяете книги христианского духа. Вы сравниваете нравственные величины революционеров и правительственных людей, но вы сравниваете одних числителей (это свойство молодости), а не знаменателей. А я вижу знаменателей и потому без всякого сомнения знаю, что солдат, офицер, чиновник, губернатор, выросшие на этом, кормящие свою семью и покоряющиеся существующему, т.е. человек смиренный, с крошечным знаменателем несравненно нравственнее г-жи или г-на NN, твёрдо знающих, что нужно для блага России, и браунингом достигающих этого блага. Берегитесь, милый Фельтен, от окружающего вас гипноза» (76: 122-123). Поправки Фельтена к этой статье Толстой не принял. Статья была напечатана, но её конфисковали ещё в типографии.

Нередко Фельтен выполнял поручения Толстого. 16 марта 1906 г. писатель просил его, приехавшего в Ясную Поляну, по возвращении в Петербург зайти к В.В. Стасову, в Публичную библиотеку, и попросить его «прислать всё, что у него есть о Польском восстании» 1830-1831 гг. Шла работа над рассказом «За что?», и Толстого «интересовали главным образом мемуары, дневники того времени, рисующие быт, обстановку, словом, всё, что там у них есть» (ТВС. 2. С. 300).

 

571

 

  3 июля 1907 г. в Петербурге Фельтен, в то время ответственный редактор «Обновления», был арестован за публикацию статьи Толстого «Не убий». 9 июля в записной книжке Толстого отмечен новый замысел: «Письмо от Фельтена. Он в тюрьме за “Не убий”. Хочется написать об этом» (56: 202). В тот же день был отправлен ответ: «Получил ваше письмо, милый Фельтен, и не скажу, что огорчён, но обеспокоен: боюсь за вас, выдержите ли вы, употребите ли на пользу самому настоящему себе это телесное лишение и страдание. Надо бы так <...>. Держитесь, постарайтесь, чтобы это было так, милый друг. Есть тоже великое наслаждение и в этой духовной лодке быстро нестись по ветру воли Божией, т.е. всё больше и больше сливаться так, чтобы не чувствовать её, как не чувствуешь ветра, несясь с ним. Поразительна и грустна причина вашего заключения. То положение, которое Христос считал в его время уже не только признанным всеми, что он говорил только о дальнейшем, высшем нравственном требовании, за это положение судят и казнят теперь. Хорошая ваша роль. Помоги вам Бог» (77: 157). Тогда же была начата работа над статьёй об аресте Фельтена «Не убий никого». Только вмешательство Толстого помогло освободить его под залог (Толстой помог и деньгами). В деле Фельтена по просьбе Толстого принимали участие известные юристы В.А. Маклаков и А.Ф. Кони. Грозивший Фельтену трёхлетний срок заключения в крепости был сокращён до шести месяцев. 27 февраля 1909 г. Толстой направил судебному следователю 19-го участка Петербурга заявление о том, что юридическая ответственность за издание его сочинений «Не убий», «Письмо к либералам», «Христианство и патриотизм» должна быть снята с издателя их Н.Е. Фельтена и возложена на него, Толстого (79: 93-94). Заявление Толстого осталось без последствий.

12 мая 1909 г. Петербургская судебная палата судила Фельтена за издание в 1906 г. в издательстве «Обновление» статей Толстого «Не убий», «Солдатская памятка», «Письмо к фельдфебелю», «Офицерская памятка», «Письмо к либералам», «Христианство и патриотизм». Приговор о заключении Фельтена в крепость на шесть месяцев, вынесенный судебной палатой, не был приведён в исполнение, так как против осуждённого возбудили новое судебное дело за издание и распространение статьи Толстого «Где выход?». И снова Толстой обращался к своим знакомым юристам с просьбой помочь его «молодому другу» Фельтену. А.Ф. Кони он писал: «Прошу за него не только потому, что он должен пострадать за мои книги, но и потому, что это один из самых милых, простых, добродушных людей, не только ничего общего не имеющий с революцией, но даже и к распространению моих книг относившийся без особого рвения. То, что он оказался издателем этих книг, произошло более всего по его добродушию и товарищескому отношению к близким людям» (79: 172). Писал Толстой и самому осуждённому Фельтену; его дружеское письмо заканчивалось словами: «Очень любящий вас Лев Толстой» (30 апреля 1909 г.; 79: 173). Ровно через полгода, 30 октября, снова о том же: «Очень огорчило меня, милый друг Фельтен, ваше письмо с известием о вашем суде. Пожалуйста, пожалуйста, научите меня, что можно мне сделать для того, чтобы избавить вас от этого мучительного дёргания и вечного дамоклова меча. <...> Не вам просить у меня прощения, а мне у вас. Пожалуйста, прощайте вы и ваши родные. Я так тяжело чувствую свою вину» (80: 163-164). В тот же день Толстой писал Маклакову: «Пожалуйста, пожалуйста, помогите моему милому молодому другу Фельтену. Научите, что ему делать и что мне делать, чтобы его выручить или хотя облегчить» (там же).

Фельтен — автор воспоминаний о Толстом (ТВС. 2. С. 295-305).

 

 Н.И Бурнашёва

 

ФЕОКРИТОВА Варвара Михайловна (1875-1950) – секретарь С.А. Толстой. В 1907-1910 гг. жила в Ясной Поляне как переписчица её записок: знала стенографию, печатала на машинке. Подружилась с A.Л. Толстой и помогала ей в переписывании рукописей Л.Н. Толстого.

Толстой ценил помощь Феокритовой. 12 октября 1909 г., работая над статьёй «О праве» («Письмо студенту о праве»), он сообщал своему бывшему секретарю французу В.А. Лебрену: «Саша с своей подругой прекрасно исполняют дело записывания и приведения в порядок моего старческого radotage <болтовни. – фр.>)».

Феокритова, «добродушная молодая женщина», была «тенью Саши» (С.А. Толстая), сопровождала её повсюду: в Телятинки, где жил В.Г. Чертков, или на благотворительный концерт в Тулу приезжавшего из Москвы хора цыган, или с 13 апреля 1910 г. на шесть недель по совету врачей в Крым лечиться вследствие болезни лёгких и т.д. Она сочувствовала

 

 

572

 

А.Л. Толстой во всех её конфликтах с матерью.

Толстой в письмах жене и дочери всегда передавал привет «Варе» и «очень благодарил» её за заботу о Саше во время её болезни в Крыму. 28 октября 1910 г. А.Л. Толстой из Козельска он написал: «Варе скажи, что её благодарю, как всегда, за её любовь к тебе и прошу и надеюсь, что она будет беречь тебя и останавливать в твоих порывах» (82: 216).

   Когда Толстой ушёл из Ясной Поляны, вместе с A.Л. Толстой Феокритова сопровождала его из Шамордина до Астапова. 28 октября вечером в Шамордине Толстой с ними и Д.П. Маковицким рассматривал географическую карту: обсуждали, куда ехать. «Не простившись хорошенько» с сестрой М.Н. Толстой и Е.В. Оболенской, 31 октября в 7 ч. 40 мин. утра из Козельска он уехал с ними на поезде в южном направлении.

После смерти Толстого Феокритова переселилась вместе с A.Л. Толстой в Телятинки. Во время Первой мировой войны вместе с ней окончила курсы сестёр милосердия и служила уполномоченной Красного Креста на Западном фронте. В 1923 г. нашла работу машинистки в Торгово-промышленном банке в Москве. Была сотрудницей ГМТ. Она признавалась, что в Ясной Поляне «провела лучшие свои годы не по молодости, а по содержательности» (письмо Т.Л. Сухотиной-Толстой. 1923. – ОР ГМТ).

Феокритова написала записки о жизни в Ясной Поляне с 24 июня по 19 сентября 1910 г. (ОР ГМТ), она автор дневника «Последний год жизни Л.H. Толстого» (не опубликован), который, по мнению современников, односторонне и тенденциозно освещает события последнего года жизни Толстого. В.Ф. Булгаков считал, что её дневник «имеет свои специфические недостатки (как женский дневник), но несомненно, что впоследствии это будет один из самых ценных документов для воссоздания обстановки, в которой жил Толстой» (Булгаков. 13 сентября).

 

 А.Н. Полосина

ФЕОКТИСТОВ Евгений Михайлович (1829-1898) – цензор, мемуарист. Окончил Московский университет; чиновник особых поручений при Министерстве народного просвещения. В 1871-1882 гг. редактор «Журнала Министерства народного просвещения» В 1883-1896 гг. – начальник Главного управления по делам печати, известный своим консерватизмом.

Толстому нередко приходилось контактировать с Феоктистовым по вопросам цензуры, связанным с тем или иным своим сочинением.

В 1883 г. именно вмешательство Феоктистова (он, между прочим, был в приятельских отношениях с И.С. Тургеневым) сорвало траурное заседание «Памяти Тургенева» в Обществе любителей российской словесности, в котором должен был участвовать Толстой. Узнав из газет о намерении Толстого выступить на этом собрании с речью, Феоктистов обратился к министру внутренних дел с докладной запиской, где писал, что «Толстой — человек сумасшедший; от него следует всего ожидать; он может наговорить невероятные вещи — и скандал будет значительный», а потому московскому генерал-губернатору надлежит «потребовать к себе на просмотр статьи и речи, предназначенные для прочтения». Переговоры администрации с руководителями Общества любителей российской словесности на эту тему не привели к успеху, и заседание «Памяти Тургенева» было отменено.

В 1885 г. С.А. Толстая пыталась получить через Феоктистова цензурное разрешение на 12-й том Собрания сочинений Толстого. 21 ноября 1885 г. она писала мужу: «Сейчас был Феоктистов, и я ещё вся взволнована этим свиданием и разговорами. Впечатление безотрадное: говорить и приводить аргументы совсем не даёт, посылает в духовную цензуру, ни до каких властей не хочет допустить. Под конец взял том и обещал сделать всё, что может. Но часто поминал Победоносцева, и, видно, в нём вся задержка. Обещал мне Феоктистов дать прочесть этот том своему главному цензору и самому проглядеть» (83: 534).

Феоктистов сам цензуровал «Власть тьмы». Отвечая на обращение к нему С.А, Толстой по поводу разрешения пьесы, он писал ей, что драма Толстого «должна произвести самое удручающее впечатление на публику»: «никогда и нигде в мире не появлялось на сцене ничего подобного» (цит. по: Гусев. Летопись. 1. С. 653). Возмущённая С.А. Толстая сообщала мужу: «Воздерживаюсь писать о цензуре, во мне кипит столько злобы, что я на всё готова на самое крайнее...» (84: 17).

Феоктистов оставил воспоминания «За кулисами политики и литературы», в которых несколько страниц посвятил истории запрещения «Власти тьмы». О Толстом он писал: «Немало затруднений причинял граф Лев Толстой. Громадным своим талантом

 

573

 

приобрёл он высокое положение в литературе, а между тем никто не производил столь растлевающего влияния на молодые умы проповедью, направленной против церкви и государства, против всех основ общественного устройства» (Феоктистов Е.М. За кулисами политики и литературы. М., 1991. С. 234).

 

 В.М. Бокова

 

ФЕРЗЕН Герман Егорович (даты жизни не установлены), барон — петербургский знакомый братьев Толстых. В 1850-1854 гг. начальник отделения Хозяйственного департамента Министерства внутренних дел. Вместе с Ферзеном впервые Толстой приехал в Петербург в начале февраля 1849 г. В письме к Т.А. Ёргольской он объяснил свой внезапный отъезд из Москвы: «Двое моих приятелей — Ферзен и Озеров — ехали в Петербург. У меня были деньги, и я сел с ними в дилижанс и уехал». Толстому сначала, видимо, понравилось в столице: он здесь даже «намерен остаться навеки», как писал брату С.Н. Толстому. «Все меня уговаривают остаться и служить, кроме Ферзена и Львова (Ферзен, в скобках буде сказано, здесь что-то гадок, так себе, тише воды, ниже травы). <...> Петербургская жизнь на меня имеет большое и доброе влияние, она меня приучает к деятельности и заменяет для меня невольно расписание; как-то нельзя ничего не делать: все заняты, все хлопочут, да и не найдёшь человека, с которым бы можно было вести беспутную жизнь — одному нельзя же» (ПТСБ. С. 39).

  С именем барона Ферзена связано и начало писательской деятельности Толстого: 9 марта 1851 г. в письме к своему петербургскому приятелю Толстой просил узнать о возможности представить в цензуру какую-то свою повесть; письмо не сохранилось, но о его содержании можно судить по ответному письму Ферзена. Скорее всего речь шла о «Повести из цыганского быта», над которой Толстой работал в конце 1850 г. Характерно, что в заключение своего письма Ферзен просил Толстого: «Напиши в свободное время про своё житьё-бытьё, в какой ты теперь фазе находишься» (ОР ГМТ). В ноябре 1852 в С.Н. Толстой сообщал брату о впечатлении, какое произвела на всех, в т.ч. и на Ферзена, повесть «Детство», в апреле 1853 г. он повторил эту информацию: «Писал ли я тебе, что Ферзен, который женился, велел мне тебе сказать, что он, бывши в это время с женой в Крыму, чутьём узнал, что “Детство” писано тобой, и что они, читая это с женой, оба плакали».

Летом 1855 г. Ферзен приехал в Севастополь (он «у князя по особым поручениям», писал Толстой брату) и привёз приятные вести; в дневнике Толстого 29 июня отмечено: «Нашёл барона Ферзена и был рад ужасно. Действительно, я, кажется, начинаю приобретать репутацию в Петербурге. “Севастополь в декабре” государь приказал перевести по-французски».

 

 Н.И. Бурнашёва

 

ФЕТ Афанасий Афанасьевич (1820-1892) — русский поэт, переводчик, мемуарист. Он был незаконнорождённым сыном орловского помещика А.Н. Шеншина и немецкой подданной Шарлотты-Елизаветы Фёт. Все дети Шеншиных, родившиеся после заключения официального брака родителей, носили фамилию Шеншиных и принадлежали к дворянскому сословию. Всех привилегий был лишён Афанасий как родившийся до венчания родителей. Это обстоятельство стало подлинной трагедией будущего поэта и сильно повлияло на его характер и на выбор жизненного пути.

Окончив Московский университет (отделение словесности философского факультета), Фет в 1845 г. оставил Москву и по совету отца поступил на военную службу в кавалерийский полк унтер-офицером. К немалому удивлению своих друзей, прочивших ему поэтическую славу (за период учёбы в университете Фет опубликовал в журналах и газетах более семидесяти стихотворений, у него вышел сборник «Лирический пантеон», заслуживший благосклонность читателей и критиков), этим поступком Фет решил исправить социальную несправедливость, совершённую по отношению к нему. По тогдашним законам первый офицерский чин давал право на получение потомственного дворянства.

Полк, где служил Фет, находился в Украине и квартировался в маленьких уездных городках. Провинциализм его новых товарищей, неустроенный быт, постоянные материальные лишения не способствовали развитию его поэтического дарования. В Москве остались друзья-поэты Аполлон Григорьев и Яков Полонский, с которыми он посещал литературные салоны, участвовал в поэтических диспутах. В Москве он познакомился с А. Герценом, В. Боткиным, С. Аксаковым, Ф. Глинкой, печатался в известных журналах «Отечественные записки» и «Москвитянин». Его талант заметил В. Белинский. Военная среда, в которой оказался Фет, была совершенно чужда его поэтической натуре. В это нелёгкое время провидение подарило ему неожиданную

 

574

 

встречу с удивительной девушкой Марией Лазич, чья любовь к нему и вскоре трагическая гибель потрясли поэта. Воспоминания о ней до конца жизни были для него неиссякаемым источником поэтического вдохновения. Стихи «В долгой ночи...» (1856), «Неотразимый образ» (1856), «Старые письма» (1859), «Alter ego» (1878), «Солнца луч промеж лип...» (1885) стали шедеврами русской лирики.

В 1853 г. лагерные сборы полка, в котором служил Фет, проходили под Петербургом, и он снова получил возможность посещать литературные кружки, где ценили и понимали его поэзию, в т.ч. и редакцию журнала «Современник». Сотрудники журнала Н. Некрасов, И. Тургенев, В. Боткин, А. Дружинин оказывали ему внимание и дружескую поддержку. Стихи Фета постоянно печатались в этом журнале, его имя всё чаще упоминалось в обзорных статьях о современной поэзии.

Толстой и Фет познакомились в 1856 г. на квартире у И.С. Тургенева. Знакомство переросло в дружбу, длившуюся почти четверть века. Фет стал одним из тех немногих литераторов, которые были необходимы Толстому для постоянного дружеского общения. В письме 6 ноября 1866 г. он признавался: «Всё-таки вы человек, которого, не говоря о другом, по уму я ценю выше всех моих знакомых и который в личном общении даёт один мне тот другой хлеб, которым, кроме единого, будет сыт человек».

Впечатления от личности Толстого у Фета огромны, он был готов, по его выражению, «как муэдзин, влезть на минарет и оттуда орать на весь мир: я обожаю Толстого за его глубокий и вместе тончайший ум». В свою очередь Толстой, прочитав стихотворение Фета «Ещё майская ночь...», восклицал: «Прелестно! И откуда у этого добродушного толстого офицера берётся такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов?» (Письмо В.П. Боткину, 27 июня / 9 июля 1857 г.). Толстого привлекала в Фете, помимо огромного поэтического дарования, искренность его характера: «Он никогда не притворялся и не лицемерил».

Из обширной переписки двух художников слова, ставшей неоценимым источником для познания их творчества, сохранилось 171 письмо Толстого и 139 писем Фета. Их переписка — своеобразный диалог, обмен мыслями людей, по-особому душевно близких. Вопросы жизни и смерти, проблемы философии, государства и права нашли отражение в этом диалоге. Для Фета Толстой «единственная во всём мире отдушина в серьёзную духовную жизнь».

В конце 1870-х гг. Фет занимался переводом главного труда немецкого философа А. Шопенгауэра «Мир как воля и представление». Толстой в это время тоже интересовался работами философа. Для него были очень важны вопросы религии, морали и искусства. Но здесь их взгляды стали заметно расходиться, особенно по отношению к Богу. Если для Фета вся нравственная работа художника осенялась страхом неминуемой смерти, то для Толстого вера в Бога вела к нравственному обновлению человека, способному изменить окружающий мир и вывести человека на путь бессмертия. Фет находил единственную радость и утешение в поэзии, искусстве - в сфере красоты. Он верил в избранность художника, творца «чистого искусства». Толстой же утверждал обязанность художника творить искусство, понятное для всех, приближенное к реальному миру, по правде и заветам христианских

 

А. А. Фет. 1860-е гг.

 

ценностей. Позднее эти размышления найдут отражение в «Исповеди» и трактате «Что такое искусство?». Несмотря на эти несовпадения, Фет замечал: «Расходясь в самом корне мировоззрения, мы очень хорошо понимаем, что я, например, одет в чёрном и руки у меня в чернилах, а он в белом и руки в мелу. Поэтому мы ухитряемся обнимать друг друга, не прикасаясь пальцами, марающими приятеля».

Не принимая «искусства для искусства», Толстой тем не менее высоко ценил поэзию Фета, постоянно перечитывал его стихи и переводы, делал отметки на полях и в текстах. О стихотворении «Шёпот, робкое дыханье...» он говорил: «Это мастерское стихотворение, в нём нет ни одного глагола (сказуемого). Каждое выражение — картина... Но прочтите эти стихи любому мужику, он будет недоумевать, не только в чём их красота, но и в чём их смысл. Это — вещь для небольшого кружка лакомок в искусстве» (Очерки былого. Гл. «Афанасий Афанасьевич Фет»).

В доме Толстых часто звучали романсы на стихи Фета. С.Л. Толстой сочинил музыку к нескольким стихам поэта, а стихи «Сияла ночь, луной был полон сад...», посвящённые свояченице Толстого Т.А. Кузминской и положенные на музыку

 

575

 

П.И. Чайковским, были любимым произведением в семье Толстых.

 

Лит.: А.А. Фет и русская литература. Сб. статей к 180-летию Фета. - Курск; Орёл, 2000.

 

 Л.Ф. Подсвирова

 

 

ФЁДОРОВ Николай Фёдорович (1828-1903) — философ, библиотекарь Румянцевского музея, знакомый Толстого. Этого удивительного человека высоко ценили многие выдающиеся русские люди XIX в. Вл. Соловьёв называл его своим учителем, Ф.М. Достоевский считал многие мысли Фёдорова созвучными своим и гордился тем, что живёт в одно время с таким человеком. Фёдорова называли московским Сократом, сравнивали со знаменитым доктором Гаазом, жившим по своему девизу «Спешите делать добро!». Современники описывали его как худенького, среднего роста старичка, необычайно тихого и скромного, зимой и летом ходившего в одном и том же стареньком коротеньком пальтеце. Жил он в каморке при библиотеке, питался кое-как, спал на голых досках и всё отдавал бедным и тратил на книги для библиотеки. «При большой подвижности умных и проницательных глаз, он весь светился внутренней добротой, доходящей до детской наивности. Если бывают святые, то они должны быть именно такими» (Толстой И.Л. Гл. XXI).

С Фёдорова началось своеобразное философское направление — русский космизм, — продолженный в работах Циолковского, Вернадского, Чижевского. Фёдоров считал долгом перед ушедшими поколениями воскрешение «поколения отцов», говорил о необходимости выхода в космос, чтобы разместить там всех прежде живших, обретших бессмертие. Об этом идёт речь в двух томах его «Философии общего дела», выпущенной после смерти философа его учеником Н.П. Петерсоном, который в 1860-е гг. был учителем в яснополянской школе Толстого. Летом 1878 г. Толстой, с семьёй возвращаясь из Самарской губ. в Ясную Поляну, в поезде случайно встретился с Петерсоном и был поражён рассказом о жизни и личности его учителя Фёдорова. Переехав в 1881 г. в Москву, Толстой пришёл в библиотеку Румянцевского музея знакомиться с Фёдоровым со словами: «А я знаю Петерсона». Встретились они как давние знакомые.

  Из всех произведений Толстого истинно «религиозными» Фёдоров считал не его поздние религиозно-философские трактаты, а книгу «Война и мир», которая воплощает идеал «воскрешающего» искусства: «В “Войне и мире” сам Толстой, сколько имеет сил, воскрешает своих отцов, влагая весь свой великий талант в это дело, — конечно, лишь словесно» (Фёдоров Н. Философия общего дела). Все 80-е гг. Толстой и Фёдоров то сближались, то расходились. По мере развития своего религиозно-философского учения Толстой всё более отходил от увлечения идеями Фёдорова, но личность и деятельность философа очень высоко ценил, поклонялся ему как великому праведнику. В позднем своём творчестве Толстой противопоставил фёдоровскому «воскрешению» свой призыв к духовному, моральному «воскресению» («Отец Сергий», «И свет во тьме светит», роман «Воскресение», где Петерсон послужил прототипом революционера Симонсона). В свою очередь Фёдоров отрицательно воспринял учение Толстого, не верил в осуществление «Царства Божия» внутри человека, не видел у Толстого созидательного начала, а только отрицание. Окончательный разрыв между ними произошёл в 1892 г., когда после публикации в Лондоне письма Толстого «О голоде» Фёдоров отказался при встрече подать ему руку, сказав, что нет у них ничего общего, потому что призыв Толстого к духовным единомышленникам, нецерковным христианам не исполнять воинской повинности и не платить налоги, по убеждениям Фёдорова, приведёт не к «царству любви», а к мятежу, всеобщей вражде и братоубийственному гражданскому противостоянию. Больше Фёдоров и Толстой не встречались. Скончался Фёдоров в Москве в Мариинской больнице для бедных, был похоронен на кладбище московского Скорбященского монастыря. В 1929 г. монастырь был разрушен, с ним уничтожена и могила Фёдорова.

 

Лит.: Семёнова С.Г. Николай Фёдоров. Творчество жизни. М., 1990; Ильин В.Н. Миросозерцание графа Льва Николаевича Толстого. СПб., 2000. С. 209-214.

 

 Л. С. Дробат

 

 

ФИГНЕР Николай Николаевич (1857-1918) — певец, лирико-драматический тенор. Учился в Петербургской консерватории, затем совершенствовался в Италии. В 1882 г. дебютировал в Неаполе. С успехом гастролировал в странах Европы и Южной Америки. В 1887 г. дебютировал на сцене Мариинского театра в Петербурге. В 1910-1915 гг. солист, художественный руководитель и директор оперной труппы Петербургского народного дома.

 

 

576

 

Фигнер в совершенстве владел искусством бельканто. Он уделял большое внимание не только вокальной стороне партии, но и её сценическому воплощению; был первым исполнителем партии Германна в «Пиковой даме» и Водемона в «Иоланте» П.И. Чайковского, Владимира Дубровского в опере Э.Ф. Направника «Дубровский».

Медея Ивановна (1859-1952) — певица, драматическое сопрано. Жена Н.Н. Фигнера. Родилась и получила музыкальное образование во Флоренции. С успехом гастролировала в странах Европы и Южной Америки. Встретившись в Италии с Н.Н. Фигнером, постоянно выступала с ним в оперных спектаклях, В 1887 г. дебютировала на сцене Мариинского театра в Петербурге, где проработала до 1912 г. Обладала голосом широкого диапазона, драматическим талантом. Была первой исполнительницей партии Лизы в «Пиковой даме» и Иоланты в «Иоланте» — операх Чайковского, Маши в «Дубровском» и Франчески «Франческа да Римини» — операх Э.Ф. Направника.

Н.Н. и М.И. Фигнеры в начале 1890-х гг. часто бывали и пели в Ясной Поляне. 28 августа 1892 г., в день рождения Толстого, среди гостей были и Фигнеры. Вечером Н.Н. Фигнер по просьбе Т.Л. Толстой пел арию Ленского из «Евгения Онегина» и цыганские романсы. Потом они с Медеей пели дуэт «Далеко, далеко...». Толстой наслаждался пением. «Во время пения глаза у него были сияющие и полны слёз», — вспоминала В. Величкина (цит. по: Лев Толстой и музыка. С. 148). Толстые посещали имение Фигнеров, находившееся всего в 15 верстах от Ясной Поляны. Члены семьи Толстого бывали на концертах Н.Н. Фигнера.

Толстой принимал участие в деле об убийстве трёх крестьян, рубивших деревья в лесу Фигнера.

 

 А.Г. Айнбиндер

 

ФИЛАРЕТ (Дроздов Василий Михайлович; 1783-1867) — митрополит московский, богослов, историк церкви, проповедник. Русской православной церковью причислен к лику святых. Филарет — инициатор перевода Библии на русский язык, автор текста Манифеста об отмене крепостного права 19 февраля 1861 г. Православный катехизис, составленный Филаретом, использовался в качестве учебного пособия во многих учебных заведениях дореволюционной России.

Толстой встречался с Филаретом один раз, в 1854 г., перед отъездом в Дунайскую армию. Впоследствии писатель вспоминал об этой встрече: «Он очень ласково со мной говорил. Разговор был какой-то серьёзный, и потом меня благословил и подарил мне образок финифтяный. У Софьи Андреевны он есть» (ЯПЗ. 3. С. 116).

Толстой с уважением относился к Филарету, его неаристократическому происхождению (из семьи бедного священнослужителя). В 1874 г. в письме к А.А. Толстой писатель поставил Филарета в один ряд с выдающимися русскими учёными и деятелями культуры: «Я хочу образования для народа только для того, чтобы спасти тех тонущих там Пушкиных, Остроградских, Филаретов, Ломоносовых. А они кишат в каждой школе» (62: 130).

Отношение Толстого к Филарету изменилось в конце 1870-х гг., когда обозначился отход писателя от Русской православной церкви. Наряду с «Православно-догматическим богословием» митрополита Макария (Булгакова), катехизис Филарета стал одним из объектов критики в толстовском «Исследовании догматического богословия». Толстой обвинял Филарета в излишней холодности, в отсутствии живой веры, в том, что ему «дела нет до сердечного смысла приводимого им выражения» (23: 63). Толстой обращал внимание на логическую ошибку Филарета, утверждавшего, «что вера нужнее, чем добрые дела, но и добрые дела нужны, потому что вера без дел мертва». Как считал Толстой, слова «с верою должны быть неразлучны добрые дела, потому что вера без дел мертва», уничтожают разделение веры и добрых дел. «Очевидно, как у Филарета, так и во всех богословских сочинениях под словом “вера” разумеется только внешнее согласие с тем, что проповедует богословие» (23: 243-244). Не понравилась Толстому и содержащаяся в катехизисе Филарета мысль о том, что убивать на войне по приказу начальства не грех. Полны резких замечаний в адрес Филарета и дневниковые записи позднего Толстого, где митрополит назван «софистом» и «врагом Христа». Такие оценки объясняются прежде всего стремлением Филарета оправдать с христианской точки зрения насилие, творимое государством.

В последние годы жизни Толстой стал относиться более терпимо к тем, кто придерживался иных религиозных воззрений, однако примириться со взглядами Филарета так и не смог.

 

 Ю.В. Прокопчук

 

 ФИЛИМОНОВ Василий Семёнович (ум. в 1891 г.) — офицер, командир лёгкой № 3 батареи, в которой Толстой служил

 

577

 

в Севастополе. В январском дневнике 1855 г. Толстой характеризовал Филимонова как «самое сальное создание, которое можно себе представить». Внешний облик и характер капитана отразились в произведениях, над которыми писатель работал в Севастополе: в рассказе «Рубка леса» черты Филимонова узнаваемы в Абраме Ильиче Кирсанове; в незавершённом сочинении «Характеры и лица» («Командир части - хороший человек») - в капитане Белоногове; в рассказе «Севастополь в августе 1855 года» — в «обозном офицере», к которому братья Козельцовы заехали на Северной стороне, по дороге в Севастополь.

 

 Н.И. Бурнашёва

ФЛОБЕР Гюстав (Flaubert; 1821-1880) — французский писатель. В творчестве Флобера французский реализм 1850-1870-х гг. обрёл классическое совершенство. Романы Флобера переводились в России без промедления («Госпожа Бовари» — 1857 г., русский перевод — 1858 г.; «Воспитание чувств» — 1869 г., русский перевод под названием «Сентиментальное воспитание» — 1870 г.), вызывали разноречия в критике, органично вплетались в ткань отечественного искусства. Роман «Саламбо» (1862 г. - русский перевод 1863 г.) побудил М.П. Мусоргского к созданию либретто и музыки одноимённой оперы (1863-1865, неоконч.).

  Через несколько лет Толстой запечатлел сцену в «Анне Карениной», где, казалось бы, вот-вот могут появиться Эмма Бовари и её создатель. В светской беседе Левина и Анны Аркадьевны обсуждались пути французского искусства, его «возвращение к реализму». Анна назвала имена Zola, Daudet, ближайших друзей и сподвижников Флобера, но его не упомянула... Французские писатели, говорила она, «начинают придумывать более натуральные, справедливые фигуры». Среди «справедливых фигур», возможно, подразумевалась и Эмма Бовари... Можно лишь предположить, чем вызваны эти умолчания. Характерно, что вскоре после завершения «Анны Карениной» Толстой в письме Н.Н. Страхову 22 апреля 1877 г. высказался крайне резко об одном из произведений Флобера: «У меня был “Вестник Европы”. Потехина повесть хороша; но что за мерзость Флобера, перевод Тургенева. Это возмутительная гадость». Одновременно с филиппикой Толстого публикация «Легенды о Св. Юлиане Милостивом» вызвала доброжелательный отклик П.В. Анненкова: «Ваш перевод флоберовской “Легенды”, — писал он И.С. Тургеневу 20 апреля 1877 г., — вполне сохраняет колорит подлинника, его сжатый слог, короткие описания, искусно выбранные эпитеты, твёрдые и строго рассчитанные шаги речи — это перевод мастерский, и Флобер является в нём превосходным образом как первый балладист Европы, чем он сделался с “Искушения Святого Антония”» (Анненков П.В. Письма к Тургеневу. Кн. 2. 1875-1883. СПб., 2005. С. 55). Эмоциональная оценка, высказанная доверительно в письме, видоизменялась с ходом времени, корректировалась Толстым, когда его слово звучало в печати. 23 марта 1894 г. Толстой вновь обратился к «Легенде...» Флобера в предисловии к «Крестьянским рассказам» С.Т. Семёнова. Воздав должное мастерству Флобера, писатель поведал о своём неприятии бесстрастной объективной манеры повествования, отстранённости художника от происходящего в сюжете. Искусство обновляется в столкновении мнений его творцов. «Есть известный рассказ Флобера, переведённый Тургеневым, — Юлиан Милостивый. Последний, долженствующий быть самым трогательным, эпизод рассказа состоит в том, что Юлиан ложится на одну постель с прокажённым и согревает его своим телом. Прокажённый этот — Христос, который уносит с собой Юлиана на небо. Всё это описано с большим мастерством, но я всегда остаюсь совершенно холоден при чтении этого рассказа. Я чувствую, что автор сам не сделал бы и даже не желал бы сделать того, что сделал его герой, и потому и мне не хочется этого сделать, и я не испытывал никакого волнения при чтении этого удивительного подвига». «Легенда...» Флобера, замеченная Толстым, прочно вошла в «плоть» русской культуры. После Тургенева её переводили неоднократно.

Но конечно же, и вершинное творение Флобера о неутолённой жажде счастья и любви не прошло мимо сознания Толстого, хотя его высказывания о «Госпоже Бовари» и сдержанны и кратки. «“M-me Bovary”, — сообщал Г.А. Русанов, беседовавший с Толстым в Ясной Поляне 24-25 августа 1883 г., - Толстой забыл, но помнит, что, когда читал, “понравилось это”» (цит. по: Гусев. Летопись. 1. С. 561). Щедрее отзыв Толстого о перечитанном романе Флобера в письме к С.А. Толстой 19 апреля 1892 г.: «Интересов у нас мало, потому пишу о чтении. Kipling совсем слаб, растрёпан, ищет оригинальности; но зато Flaubert M-me Bovary имеет большие достоинства и не даром славится у французов».

 

578

 

Тема Толстой и Флобер зримо расширяется, когда возникает вопрос о соприкосновении их художественных миров, о неуловимом воздействии творческого примера одного писателя на суверенные замыслы и их претворение другого писателя, современника.

Подход к этой тонкой проблематике совершил Б.М. Эйхенбаум: «Французские критики, в известном смысле, правы, когда они видят в “Анне Карениной” следы изучения Толстым французской литературы — Стендаля, Флобера; но, увлекаясь патриотизмом, они не видят главного — того, что “Анна Каренина” <...> представляет собой не столько следование европейским традициям, сколько их завершение и преодоление» (Эйхенбаум Б.М. Лев Толстой. Семидесятые годы. Л., 1974. С. 128).

Назвав роман именем героини, Толстой «вписался» в традицию европейского романа: «Коринна» (1807), «Евгения Гранде» (1833), «Госпожа Бовари» (1857). Одновременно Толстой обновлял, преображал традицию, открывая новые горизонты романного искусства. Флобер неотступно присутствовал в его сознании. В письме Н.Н. Страхову 24—25 января 1876 г. Толстой упоминал безоценочно «Education sentimentale» Флобера и сообщал о работе над «Анной Карениной», которая печаталась в «Русском вестнике».

Флобер, со своей стороны, проявлял неподдельный интерес к личности и творчеству Толстого. По совету Тургенева незадолго до своей кончины он прочитал «Войну и мир» во французском переводе И.И. Паскевич 1879 г. и поделился с другом впечатлением: «Спасибо, что заставили меня прочитать роман Толстого, — писал он Тургеневу 21 января 1880 г. — Это первоклассно. Какой живописец и какой психолог! Первые два тома — грандиозны; но третий - ужасный спад. Он повторяется, мудрствует. Словом, уже начинаешь видеть самого этого господина, автора и русского, а до тех пор были только Природа и Человечество. Мне кажется, порой в нём есть нечто шекспировское. Читая, я временами вскрикивал от восторга, а ведь читать пришлось долго. Расскажите мне об авторе. Это первая его книга? Во всяком случае, карты у него козырные. Да, это очень сильно, очень сильно» (перевод с фр. — Тургенев. Переписка. 2. С. 373). 24 января 1880 г. Тургенев в письме Толстому приводил в оригинале отрывок из письма Флобера о «Войне и мире», прибавив от себя: «Полагаю, что en somme — вы будете довольны».

Толстого и Флобера сближали стремление к обновлению реализма, непревзойдённый психологический анализ, глубинное «ощущение жизни, всей жизни» (Р. Роллан), интерес к творчеству Мопассана Неслучайно Толстой отметил, что юный Мопассан воспитывался «под руководством Флобера» (30: 279). В марте 1904 г. в беседе с Ж.-А. Бурдоном, журналистом из «Фигаро», Толстой признался... в любви к искусству Флобера: «Один из любимых моих писателей — ваш несравненны) Флобер. Вот поистине великолепный художник, сильный, точный, гармоничный полнокровный, совершенный. Его стиль исполнен чистейшей красоты» (ЛH. Т. 75. Кн. 2. С. 56). А М. Горькому Толстой сказал наставительно и непререкаемо: «У французов три писателя: Стендаль, Бальза» Флобер, ну ещё — Мопассан, но Чехов — лучше его» (Горький М. ПСС. М., 1973 Т. 16. С. 307).

Флобера и его предтеч Толстой защищал от схематичных умозаключений французских критиков, полагавших, что «Стендаль объясняет Бальзака, а Бальзак, в свою очередь, объясняет Флобера». Толстой ценил своеобразие творчества писателя, масштабы его дарования, неповторимость художественных прозрений. «...Я не разделяю их <критиков. - В.Б.> мыслей о преемственности — Стендаль, Бальзак, Флобер. Гении не происходят один от другого: гений всегда рождается независимым (ТВС. 2. С. 268).

 

 В.П. Балашов

 

 

ФОКАНОВЫ

Карп Михайлович (1828-1899) — потомственный яснополянский крестьянин. Фокановы — старейший и один из самых многочисленных крестьянских родов Ясной Поляны от крестьянина Фоки Петровича (1694-1746). С 1763 г. принадлежали князю Волконскому. Фамилия «Фокановы» закрепилась и осталась без изменения в XIX в. Многие Фокановы оставили заметный след в истории Ясной Поляны и в творчестве Толстого: для него Фокановы были олицетворением русского народа. Наиболее тесно он был связан с несколькими Фокановыми. Фоканов К.М. — четвёртый сын М.М. Фоканова. Хозяйство у Карпа было крепкое. Пчеловод. В «Утре помещика» Толстой назвал его Дутловым — богатым мужиком. Изба у него высокая и просторная, с двумя трубами, посреди деревни. Т.Л. Толстая в 1894 г. написала его портрет.

 

 

579

 

Михаил Максимович (1791-1873) — крестьянин князей Волконских и графов Толстых. С 1816 г. остался главой огромной своей собственной семьи и семей умерших братьев. В середине 1850-х гг. двор Фокановых насчитывал более 30 человек. С ними жили их родственники, тоже с семьями. Не удивительно, что М.М. Фоканов нашёл отражение в творчестве Толстого. Он прототип одного из главных героев романа «Декабристы», в черновиках названный Дементием Фокановым. Это богатый старик с тремя сыновьями и их семьями. Двор их сильный, первый на селе. Подати платили исправно. Хозяин — человек расчётливый. Это самый рассудительный из мужиков. Толстой оставил в романе и подлинную фамилию Фоканова, и даже такую его примету, как хромота. Появился Михайла Фоканов и в рассказе «Тихон и Маланья».

Тарас Карпович («Тараска»; 1852 — 1924) — для Толстого самая заметная личность из Фокановых. Один из лучших и любимых его учеников школы 1860-х гг. Детство Тараски прошло в доме деда Михаила Максимовича. Самая памятная часть детства — школа в усадьбе Толстого. Сохранилась его ученическая тетрадь по Священной истории. В статье «Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы», в рассказе «Ягоды» Толстой на примере Тараски показывал понимание детьми истории. В «Дневнике яснополянской школы (1862 г.)» Толстой писал о Тараске как о живом, очень смышлёном мальчике. Тараска был добрым и сообразительным. Одноклассник его Василий Морозов помнил, что на Пасху у Толстых Тараска из подарков выбрал себе ситец на рубашку.

Женат Тарас Карпович был на яснополянской крестьянке Сусанне Цветковой. Родилось 11 детей. Семья для Тараса была главным делом и заботой в жизни. Как все Фокановы, он был старательным и хозяйственным человеком. Дом его и хозяйство относились к числу крепких крестьянских дворов Ясной Поляны. Толстой считал, что Тарас в жизни — твёрдый, серьёзный, «хороший хозяин, семью в порядке держит, его отец и дед были таковы» (ЯПЗ. 2. С. 90-91), «вся жизнь их хороша: трудовая жизнь с утра до вечера» (там же. С. 326). Трудолюбие — одна из самых ярких черт семьи Тараса. Толстой восторгался этими качествами, любовался в поле его сыновьями — пахарями.

Тарас отстаивал всё решительно, что было создано его трудом. Толстой относил Фокановых к разряду самых настоящих русских мужиков.

Более 50 лет продолжалась дружба Толстого с Фокановым. Все это знали и называли его самым близким другом Толстого из яснополянских крестьян. Писатель любил Тараса за его умную, острую речь, свойственную ему ещё в школьные годы. Ценил в нём житейскую мудрость и цельность характера. Для Толстого Фоканов был своеобразным «индикатором», когда, читая ему свои новые сочинения, писатель проверял, достаточно ли доступно изложил мысли. Толстой признавался, что у Тараса он учился писать. В последние годы жизни он особенно часто встречался с Фокановым. Когда болел, приглашал его для разговора, который приносил ему радость. Крестьянин шёл к Толстому за советом, за помощью, просто поговорить, узнать о делах и здоровье. Толстой сам часто бывал в избе Фокановых, приходил и с гостями. И всегда шла обстоятельная беседа по самым разным вопросам.

В семье Толстых Тараса Фоканова уважали и ценили. Татьяна Львовна в апреле 1894 г. выполнила портреты Фокановых Карпа Михайловича и Тараса Карповича (хранятся в ГМТ).

 Фоканов тяжело перенёс смерть писателя. Он копал могилу вместе с другими мужиками, засыпал её. Стал постоянным сторожем на могиле Толстого, выстроив себе там из плетня избушку.

 

 Н. И. Шинкарюк

 

 

ФОКИН Михаил Михайлович (1880 — 1942) — русский артист балета, балетмейстер, педагог. Реформатор балетного театра. По окончании Петербургского театрального училища в 1898 г. дебютировал на сцене Мариинского театра в балете «Пахита». Грациозный, элегантный танцовщик, он исполнял многие классические и характерные партии в традиционном балетном репертуаре. В 1905 г. впервые выступил как балетмейстер: для Петербургского театрального училища поставил балеты «Ацис и Галатея» (на музыку А.В. Кадлеца), «Сон в летнюю ночь» (1906 г., на музыку Я.Л.Ф. Мендельсона-Бартольди), в Мариинском театре в 1908 г. — «Египетские ночи» (на музыку А.С. Аренского) и «Шопениану». Сотрудничал со многими композиторами (Й.Ф. Стравинским, С.В. Рахманиновым, А.К. Глазуновым, Н.Н. Черепниным и др.), художниками (А.Н. Бенуа, Н.К. Рерихом, Л.С. Бакстом и др.). Для балетов Фокина характерны драматическая, насыщенная действием напряжённость сюжета,

 

580

 

яркое колористическое решение, единая стилистика хореографического рисунка. Балетмейстер часто использовал музыку, не предназначенную для балета, в т.ч. симфоническую, нередко обращался к танцевальному фольклору, к изобразительному искусству, в т.ч. даже к вазовой живописи. Его постановки в Мариинском театре и позднее в Европе: «Павильон Армиды» (1907), «Умирающий лебедь» (1907), «Времена года» (1909), «Половецкие пляски» (1909), «Карнавал» (1910), «Шехеразада» (1910), «Жар-птица» (1910) и др.

С 1909 г. Фокин — художественный руководитель, балетмейстер и один из ведущих танцовщиков Русских сезонов в Париже. После 1917 г. уехал из России, жил в США, Париже, Монте-Карло...

Фокин уже в ранней юности читал многие сочинения Толстого, не только художественные, но и публицистические. Он не был знаком с писателем лично, но творчество Толстого занимало очень большое место в его жизни. Прежде всего именно в профессиональной жизни. В своей книге «Против течения» балетмейстер рассказал, как впервые обратился к творчеству Толстого, как повлияли на него «Война и мир» и другие сочинения писателя, как Толстой стал одним из источников реформы в балетном театре.

Когда представители декаданса называли Фокина выразителем своих позиций в искусстве, своим «духовным отпрыском», полагая, что именно в декадентстве обрёл он опору и здесь следует искать истоки его балетной реформы, сам балетмейстер решительно возражал против таких «истоков», называя великие имена, влиянию которых обязаны его творческие искания и новаторские шаги в балете; «Поскольку Вы об этом спрашиваете меня, — писал он Джону Мартину 13 октября 1931 г., — должен сказать, что Новый русский балет был создан мною под влиянием великих художников, писателей и деятелей искусства: Толстого, Станиславского, Вагнера, Микельанджело, Родена... — вот откуда пошла моя реформа русского балета» (Фокин М. Против течения. Воспоминания балетмейстера. Статьи, письма. Л.; М., 1962. С. 521). Первым Фокин всегда называл имя Толстого.

Окончание балетного училища и дебют Фокина на театральной сцене совпали с выходом в свет трактата Толстого «Что такое искусство?». Молодой артист был потрясён той силой и правдой, которая открывалась ему в каждом слове нового сочинения Толстого, громившего ложь и фальшь «искусства высших классов» и поднимавшего на пьедестал красоту подлинно народного искусства. Мысль писателя о том, что «всякое истинное искусство» должно «заражать» читателя, зрителя, слушателя, Фокин воспринял всем сердцем. «Эта простая и ясная мысль всю жизнь только укреплялась в моём сознании от постоянной проверки её на примерах искусства», — писал он позднее (там же. С. 142). Слова же Толстого о том, что «сотни тысяч людей с молодых лет посвящают все свои жизни на то, чтобы выучиться очень быстро вертеть ногами (танцоры)», «дичают в этих исключительных, одуряющих занятиях и становятся тупыми ко всем серьёзным явлениям жизни, односторонними и вполне довольными собой специалистами, умеющими только вертеть ногами» (30: 28), невольно перекликались с тем, что не раз говаривал ему отец, не желавший, чтобы сын стал балетным «попрыгунчиком».

Отношение Толстого к балету, любимому и дорогому для Фокина искусству, вызывало недоумение и вопросы, заставляло думать. «Я обратился к литературе. С каким осуждением, с каким презрением говорит о балете Л. Толстой, мой любимый, обожаемый писатель! Тогда только что вышла его книга "Что такое искусство?”.

Толстой в своих романах так восхитительно описывал танец, так исключительно понимал жест, мимику человека. Он знал, что из описания жеста, движения человека можно сделать художественное произведение, но что развитие жеста, движения, танца может достигнуть художественного значения, об этом он не думал» (Фокин М. Против течения. С. 126). Писатель любовался народными плясками - «балет же, в котором полуобнажённые женщины делают сладострастные движения, переплетаются в разные чувственные гирлянды, есть прямо развратное представление. Так что никак не поймёшь, на кого это рассчитано» (30: 31).

  Фокин во многом не соглашался с Толстым, но многому у него учился, вчитывался в его произведения, даже выписывал из них цитаты. «Под влиянием Л. Толстого и Ж.-Ж. Руссо» он «давно идеализировал жизнь среди природы» (Фокин М.М. Против течения. С. 133). Природная, естественная красота поз, движений, жестов, всей пластики тела танцовщика, гармония эмоций и пластики должны дать новый, естественный импульс для рождения нового сценического танца. Эти мысли всё чаще посещали молодого балетмейстера, снова и снова перечитывавшего любимые

 

581

 

сочинения Толстого и ещё не знакомого с танцем Айседоры Дункан. Через много лет, оглядываясь на то время, Фокин писал Дж. Мартину 13 октября 1931 г.: «Мысль о том, что в основу танца должно быть положено искреннее эмоциональное движение, что, независимо от того, кажутся ли формы танца неясными, фантастическими или нереалистическими, они своими корнями должны уходить в правду жизни, — эта мысль, которая двигала вперёд мой труд и из которой родился новый русский балет, возникла у меня до того, как я впервые познакомился с искусством Дункан.

Неестественность, неоправданность, психологическая фальшь старого балета так разочаровали меня, что я одно время уже начал готовиться к другой карьере — я изучал живопись и надеялся совсем забыть балет. Но тут меня пригласили преподавать в Театральной школе, и я получил возможность приступить к осуществлению своих замыслов в работе с учениками» (там же. С. 520).

«Старый балет», считал Фокин, далёк от стремления воссоздать на сцене подлинные человеческие чувства и переживания, за профессиональной техникой танцовщики не видят художественный образ, а ведь это главное в сценическом искусстве, то, что так заметно отличает от балета драматический спектакль и актёра драмы от балетного артиста. Гениальные страницы сочинений Толстого, психологическая правда его персонажей, раскрытая при помощи «диалектики души», помогали Фокину в поисках новых выразительных средств сценического танца. В «борениях чувств» героев рождалась психологическая напряжённость, эмоциональная насыщенность балетного спектакля; балет обретал глубину и величие драмы.

Влияние Толстого, увлечение его взглядами просматривалось и в попытках Фокина приблизить сценический танец к «народному зрителю», «сделать балет доступным широким массам, вывести его из узкого круга балетоманов, сделать из придворного балета народный» (там же. С. 137). «Каждый большой художник должен создавать свои формы», — эта мысль Толстого ещё в ранней молодости запала в душу и была очень дорога Фокину. И балетмейстер искал «свои формы», создавая спектакли, где наравне с классическим танцем столь же значимыми были и танец характерный, и свободная пластика...

Работая над новым балетом, Фокин часто мысленно обращался к сочинениям Толстого, стараясь в своём искусстве применить методы любимого писателя. «Все понимали, что после новых репетиций то одно, то другое место старого балета делалось чуть-чуть другим, оживало, - писал он в своей книге. — Но мало кто хотел думать, что в этом-то “чуть-чуть” и заключалось искусство. Мне хочется здесь привести рассказ Л.Н. Толстого: “Художник Брюллов поправлял работу ученика. “Вот чуть-чуть дотронулись, и всё изменилось сразу”, — сказал изумлённый ученик. “Искусство начинается там, где начинается “чуть-чуть”, — ответил мастер» (там же. С. 326).

 Н.И. Бурнашёва

ФРАНС Анатоль (наст. имя: Анатоль Франсуа Тибо; 1844—1924) — французский писатель. В 1921 г. награждён Нобелевской премией «за блестящие литературные достижения, отмеченные благородством и строгостью стиля, восприимчивостью человека большой души, пленительной ясностью и истинно французским темпераментом».

Толстой был хорошо знаком с творчеством Франса, внимательно и с интересом читал его произведения, высоко оценивал его художественный реализм, дающий возможность глубинного проникновения в сущность происходящего. Толстой отмечал, что «Анатоль Франс — талант» и «единственный из теперешних французских писателей», которого он «находит возможным читать», что «Европа теперь не имеет настоящего художника-писателя, кроме одного — Анатоля Франса», что он бы «желал из литераторов знать <...> — Анатоля Франса» (ЯПЗ. 1. С. 310; 2. С. 582; 3. С. 54, 100).

В разное время Толстой читал повести, новеллы, рассказы Франса «Иокаста», «Прокуратор Иудеи», «Перламутровый ларец», «Кренкебиль», «Да, сударь», роман «Под городскими вязами», роман-памфлет «Остров пингвинов», книги «Комическая история», «На белом камне», «Семь жён Синей Бороды и другие чудесные повести». В яснополянской библиотеке сохранились издания произведений Франса: France, A. L’lle des pingouins. — Paris, 1907 («Остров пингвинов», с дарственной надписью автора); France, A. Jocaste. — Paris, 1910; France, A. Les sept femmes de la Barbe Bleue et autres contes merveilleux. — Paris, 1909 («Семь жён Синей Бороды и другие чудесные повести», с многочисленными пометами Толстого).

  Причисляя Франса к лучшим современным прозаикам, Толстой тем не менее не соглашался «с его материализмом и социализмом» (ЯПЗ. 1. С. 176). Ознакомившись с трудом Франса «Les opinions socialistes»

 

 

582

 

(«Социалистические мнения»), Толстой 14 марта 1903 г. записал в дневнике: «Читал Opinions sociales Anatole France’a. Как и все правоверные социалисты и поклонники науки и потому отрицатели религии, он говорит, что не нужно милосердие, любовь, нужно только justice <справедливость. — фр.>. Это справедливо, но для того, чтобы в действительности была justice, нужно, чтобы в стремлении, в идеале было самоотречение, любовь. Для того, чтобы был честный брак, нужно стремление к полному целомудрию. Дня тою, чтобы было истинное знание, нужно стремиться к познанию духовного мира. (Тогда будет знание материального. А иначе будет невежество.) Для того, чтобы было справедливое распределение услуг, надо стремиться отдать всё, ничего не беря себе. (А иначе будет грабёж чужого труда.) Для того, чтобы попасть в цель, надо целить выше и дальше её. Для того, чтобы подняться высоко на исполинских шагах, надо бежать прочь от столба» (54: 164).

В своих сочинениях Толстой неоднократно использовал высказывания и мысли Франса. Как эпиграф ко второй главе статьи «Одумайтесь!» (о безумии Русско-японской войны) он поместил слова Франса о преступности начала войны под предлогом восстановления чести народа, взятые из его романа «Под городскими вязами». Мысли Франса о религии и нравственности, о невозможности оправдания войн, о рабском положении солдат включил Толстой в сборник изречений «Круг чтения». Сюда в раздел «Недельные чтения» он поместил, сократив его, и рассказ «Уличный торговец» — перевод рассказа Франса «Кренкебиль», сделанный В.М. Величкиной и напечатанный в № 4 журнала «Образование» за 1903 г.

В 1908 г. в России был образован Комитет почина, готовивший торжественное чествование Толстого в день его 80-летия. Аналогичные комитеты создавались и за рубежом. Франс входил в состав парижского комитета. Деятельность комитетов была прекращена по инициативе Толстого. Секретарю Комитета почина М.А. Стаховичу он писал, что для выражения чувств уважения и любви не нужно никаких специально устроенных внешних форм. В интервью корреспонденту газеты «Русское слово» (№ 72; 27 марта) Франс по поводу отказа Толстого от торжественного чествования сказал, что «Толстой оказался бы в противоречии со своей теорией “непротивления злу”, если б он считал “злом даже подобный праздник”». Интервью Франса в «Русском слове» Толстой прочитал и «сказал, что Франс — умный человек и как всё-таки не понимает непротивления злу. Старый, культурный человек» (ЯПЗ. 3. С. 40).

 М.Л. Лукацкий

ФРЕЙГАНГ Андрей Иванович (1805 — 1875) — чиновник цензурного ведомства. В 1836-1859 гг. — цензор С.-Петербургского цензурного комитета. По воспоминаниям современника, Фрейганг был «одним из курьёзнейших экземпляров цензора былых времён». Он отличался трусостью, неподатливостью, «обладал необыкновенной способностью обезоруживать... Вкрадчивым тоном своих речей и любезным обращением», занимал просителя разговором о погоде, городских новостях, не относящихся к делу, и уходил от неприятных объяснений» (Чумиков А. А. Мои цензурные мытарства // Цензура в России в конце XIX — начале XX вв. СПб., 2003. С. 49). У Толстого Фрейганг упоминается в связи с цензурной историей рассказа «Из кавказских воспоминаний. Разжалованный». 2 декабря 1856 г. Фрейганг писал И.А. Гончарову, занимавшему должность цензора: «Рассказ гр. Толстого “Из кавказских нравов” был внесён мною в пятницу в Цензурный комитет и находится у г. председателя, от усмотрения которого будет зависеть пропуск означенного рассказа» (ПРП. 1. С. 271). Сочинение было пропущено цензурой, но Толстому пришлось внести в текст некоторые изменения и переменить заглавие рассказа.

 

 Л.Е. Кочеткова

 

ФРИДЕ Александр Яковлевич (1822? - 1894) – капитан артиллерии, сослуживец Толстого в штабе Дунайской армии и в Севастополе. Впоследствии помощник начальника Главного артиллерийского управления, генерал-лейтенант и начальник Окружного артиллерийского управления на Кавказе (до 1885 г.) Один из участников проекта основания Общества для содействия просвещению и образованию среди войск, позднее переросшего в проект журнала «Военный листок». Черты личности капитана, видимо, привлекали Толстого, стремившегося к «совершенствованию» своего характера; его имя не раз упоминалось в дневнике. 23 августа 1854 г. Толстой записал: «Терпимость, скромность и спокойствие Фриде всё больше и больше занимают меня. Качества эти дают мне о нём самом дурное мнение и вместе с тем располагают к подражанию — так они приятны в жизни и так верно ведут к успеху. Важнее всего для меня в жизни — исправление от 3-х пороков — раздражительности,

 

583

 

бесхарактерности и лени». 21 июня 1855 г. — запись: «Разбудил меня приезд Фриде и Соймонова. Мне тяжело было даже с Фриде, который умён и профессирует благородные мысли». В ОР ГМТ сохранились письма Фриде, в которых тоже звучат «благородные мысли»; по возвращении из Севастополя в Кишинёв, ещё за несколько месяцев до появления «Севастополя в декабре...», Фриде писал Толстому (письмо не датировано): «...но во всяком случае я никогда не забуду тех минут, когда, переправясь на Южную сторону Севастополя, я очутился в кругу героев и чувствовал, что сам с ними возвысился духом! Не взять союзникам Севастополя! Не попрать им благородное мужество людей, защищающих его! Это будет противуестественно, ибо докажет торжество тщеславия над истинным геройством, торжество хладнокровно обдуманного намерения унизить над желанием защитить то, что естественно дорого сердцу благородному!» Без сомнения, мысли, настроение и даже стиль первого севастопольского рассказа стали близки Фриде; 24 октября 1855 г. он писал Толстому о его новых рассказах: «...хорош, очень хорош “Рассказ маркёра”, но “Севастополь в декабре месяце” окончательно поразил меня: это верх изящества, этот рассказ неподражаем». Здесь же и о «Рубке леса»: «Читал я Вашу “Рубку лесу”; в Кишинёве она подействовала на меня сильнее». Об отношениях Толстого с Фриде после Крымской войны ничего неизвестно.

 

 Н.И. Бурнашёва

 

ФРОЛКОВЫ

Никита Яковлевич (1861 — после 1924 г.) — яснополянский крестьянин. Ученик школы Толстого 1870-х гг. Босоногим мальчишкой часто бегал в усадьбу Толстых. Старый вельветовый пиджачок рассыпался на нём при движении. Все смеялись. Толстой добродушно сказал: «Ничего, дружок, не горюй, это изюмчик из тебя сыплется». Так и прозвали Никиту Изюмчиком.

В 1900-е гг. Никита Фролков был старостой деревни. К нему заходил Толстой в декабре 1909 г. поговорить о сборе податей, их жестокости. Этот разговор описан в рассказе «Подати» в очерке «Три дня в деревне» (38: 20).

Яков Андреевич (1817-1877) — яснополянский крестьянин. Его хорошо знал Толстой. В 1850-е гг. был старостой в Ясной Поляне. Упоминается в дневнике 12 апреля 1858 г., в письме к тётушке Ёргольской в декабре того же года. В рассказе «Метель» действует приказчик Яков. В романе «Декабристы» появляется робкий Яков Хролков.

 

 Н.И. Шинкарюк

 

584

Х

 

 

ХАГЕЛЬСТАМ Юлиус Вентцель (1863-1932) — финский писатель, журналист, педагог. В 1888 г. защитил кандидатскую диссертацию по философии. Главным делом Хагельстама стало издание на шведском — втором гос. языке Финляндии — литературно-художественного журнала «Атенеум», получившего мировое признание. В нём писатель печатал свои романы, стихотворения, искусствоведческие статьи.

Весной 1902 г. Хагельстам с женой, путешествуя по Крыму и узнав, что в Гаспре в это время жил Толстой, решили посетить его. Впечатления от этой встречи Хагельстам позднее описал в очерке «На восток. Путевые заметки Вентцеля Хагельстама» // Атенеум. 1902, № 3 (8-9). С. 285-309.

Чета Хагельстамов прибыла в Ялту 23 апреля 1902 г. У Толстого финский журналист был в тот самый день, когда, по словам слуги, «старого графа» после долгой болезни впервые на четверть часа вынесли на свежий воздух. Посетителей Толстой принял в своей комнате. «Этой палатой» — писал Хагельстам, — служил высокий зал впечатляющих размеров, обставленный скромно, с оттенком северного вкуса. Сразу же возле двери большой ширмой был отделён один из углов комнаты, что не позволяло сразу же при входе увидеть Толстого. По знаку Оболенского мы прошли за ширму и встретили ясные, светло-карие глаза Толстого, дружески смотрящие на нас без следа обычного любопытства. Он сидел на короткой скамейке справа от ширмы, одетый в традиционную русскую рубашку с поясом и высокие сапоги. Перед ним стоял маленький столик, а на нём порция спаржи. В правой руке он держал стебелёк спаржи, а левую протянул нам, спрашивая: “Вы говорите по-русски или по-французски?”»

  Разговор шёл по-французски. Толстого интересовали подробности нравственно-политической обстановки в Финляндии. «Меня очень интересует ваше несчастное Отечество», — сказал он. Гостю казалось, что «в глазах Толстого есть какая-то неземная красота. Ясные, блестящие — они как бы излучали вокруг себя свет, и этот свет, чуть скрытый вуалью, походил на первые лучи солнца, проникающие сквозь лёгкую дымку. Мне кажется, — писал Хагельстам, — это впечатление ещё более укрепилось, когда, выслушав мой рассказ о положении в Финляндии, взгляд Толстого устремился от нас в пространство, — как бы бессознательно следуя мыслям, которые слишком затруднительно выразить в словах.

— Знакомы ли вы с братьями Ярнефельт? — спросил он, и лицо его приняло прежнее живое выражение.

Мы были с ними знакомы.

— Писатель Арвид Ярнефельт, — продолжал Толстой, — в своих работах высказал мысль, что человеку не следует заниматься военной службой потому, что она противоречит христианской совести, и эту идею я нахожу совершенно правильной, — говорил он с убеждением».

При прощании «Толстой ещё раз взглянул на нас своими незабываемо-духовными глазами и сердечно протянул нам руку с коротким “прощайте” — по-русски моей жене и мне — по-французски.

В тот волнующий момент, когда я с ним здоровался, у меня не было ни малейшего ощущения того, что я действительно пожимаю руку Льва Толстого. В момент, когда я с ним прощался, я чувствовал всем

 

 

585

 

своим существом, что счастлив. Так сильно по-настоящему великий человек может подействовать на других смертных. Его голос был пустым, как у умирающего, и он был слаб, без ореола внешнего величия. Его лицо было маленьким, и разделявшая его белая борода, так же как на портретах, была с одной стороны короче, чем с другой. Слабое, похудевшее тело было согбенно, вся внешность выражала муку — с печатью приближавшегося уничтожения, пощадившего только зеркало души: глаза были молодые и жизнерадостные, дух сильнее смерти».

При Николае II началась полоса ущемления национальных и политических прав финнов. Исповедуя прогрессивные идеи возрождения национальной культуры и независимости от России, Хагельстам вступит в конфронтацию с царскими властями. Свои симпатии к финнам высказал в беседе и Толстой. Однако по цензурным соображениям это не могло быть опубликовано в очерке Хагельстама...

Своей неуёмной проповедью финского национального искусства и оппозицией царизму Хагельстам заслужил личную неприязнь генерал-губернатора Бобрикова, который угрожал упечь строптивого журналиста в Сибирь. В 1903 г. журнал был закрыт, а Хагельстаму пришлось по льду Финского залива бежать в Швецию. До получения Финляндией независимости он пребывал в эмиграции, в основном в Париже. В 1919 г. был назначен на должность пресс-атташе финляндского посольства во Франции и до конца 1920-х гг. служил в министерстве иностранных дел. Умер Хагельстам в 1932 г, в Хельсинки.

  Лит.: Шалюгин Г.А. Гость из Финляндии (Вентцель Хагельстам) // Шалюгин Г.А. Чехов: «жизнь, которой мы не знаем...». Симферополь, 2005. С. 167-187.

 

 Г.А. Шалюгин

 

ХАДЖИ-МУРАТ (конец 1790-х—1852) — один из самых способных и энергичных вождей горских племён Кавказа первой половины XIX в. во время Кавказской войны. Известность его началась с 1834 г. Хаджи-Мурат вырос в доме ханши, главной правительницы Аварии, где считался названым братом трёх её сыновей. В то время аварские ханы не враждовали с русскими, стараясь сохранять с ними мирные отношения. Но в 1834 г. горцы, враждебно настроенные по отношению к русским, провозгласили «хазават» — священную войну мусульман против «неверных».

После убийства религиозного наставника мусульман Кази-Муллы во главе хазавата стал Гамзат. Он уговаривал ханов, названых братьев Хаджи-Мурата, отвернуться от русских, перестать их бояться и присоединиться к хазавату. Коварно заманив в западню ханшу и её сыновей, Гамзат убил их. В этом участвовал и Шамиль, будущий имам Кавказа. По мусульманским законам Хаджи-Мурат должен был отомстить кровной местью убийцам своих названых братьев.

Ловкий, умный и смелый, Хаджи-Мурат сумел убить Гамзата, но на его место стал Шамиль, другой его враг. Хитрый и коварный Шамиль, ценя достоинства Хаджи-Мурата и понимая, сколько пользы может принести ему лично и всему хазавату этот человек, стал звать его к себе — воевать против русских. Но Хаджи-Мурат отказался. Этими разногласиями между самыми влиятельными кавказскими вождями воспользовался русский генерал барон Розен, чтобы переманить на свою сторону бесстрашного горца, уважаемого своим народом. Однако русские не слишком доверяли Хаджи-Мурату, понимая, что тому гораздо ближе интересы горцев. Потому, когда поставленный русскими новый правитель Аварии Ахмет-Хан оклеветал Хаджи-Мурата перед русским генералом Клюгенау, обвинив в тайных сношениях с Шамилем, а потом арестовал, заковал в цепи и под конвоем вывел из Тифлиса, Хаджи-Мурат бежал от Ахмет-Хана, рискуя жизнью, прыгнул с кручи, изуродовав себе ногу. Тогда-то Шамиль, видя безвыходное положение Хаджи-Мурата, предложил ему перейти в его лагерь, обещая в управление Аварию и свою помощь в убийстве Ахмет-Хана. Хаджи-Мурат перешёл к Шамилю и много лет воевал с русскими, прославившись своими победами и бесстрашием.

Шамиль всё больше видел в Хаджи-Мурате соперника. Спасая свою жизнь, в ноябре 1851 г. Хаджи-Мурат перешёл на сторону русских (с этого и начинается повесть Толстого), оставив свою семью во власти Шамиля, который грозился убить её. Жить ему оставалось недолго: в апреле 1852 г., не дождавшись от русских обещанной помощи в вызволении его семьи, он бежал в горы, чтобы самому спасти близких, и погиб при перестрелке около города Нухи.

Имя Хаджи-Мурата впервые Толстой упоминал в письме из Тифлиса брагу С.Н. Толстому 23 декабря 1851 г.: «Ежели захочешь щегольнуть известиями с Кавказа, то можешь рассказывать, что второе лицо после Шамиля, некто Хаджи-Мурат, на днях передался русскому правительству, — писал Толстой. — Это был первый лихач (джигит) и молодец во всей Чечне, а сделал подлость» (ПТСБ. С. 94-95).

 

 

586

 

  Приступая к работе над повестью «Хаджи-Мурат», Толстой основательно изучал исторические материалы, в т.ч. выписки из дневника М.С. Воронцова, на основании которых все события, связанные с последним годом жизни Хаджи-Мурата, можно было датировать точно. Он читал и материал В.А. Потто в «Военном сборнике» (1870) — биографию Хаджи-Мурата, составленную на основе его записки, где он сам изложил события своей жизни, — и рассказ Хаджи-Мурата, записанный М.Т. Лорис-Меликовым. Писатель сопоставил эти две записи, взяв за основу собственное изложение событий своей жизни Хаджи- Муратом, найденное Потто в архиве.

Образ Хаджи-Мурата у Толстого не только соответствует исторической правде — он получился очень живым и психологически правдивым. Для писателя было важно понять мотивы поступков Хаджи-Мурата, которые были непонятны русским. Эти мотивы объяснялись особенностями кавказских традиций, когда кровная месть за убитых родственников и интересы клана — непререкаемый закон, неисполнение которого считалось для мужчины несмываемым позором. В этом смысле Толстой создал гораздо более достоверный образ Хаджи-Мурата, чем разных времён справочные и энциклопедические издания, дававшие разную политическую оценку характеру и поступкам легендарного горца.

 

 М.Е. Суровцева

ХИЛКОВ Дмитрий Александрович (1857/18587-1914), князь – бывший офицер лейб-гвардии, крупный помещик Полтавской губ. После окончания Пажеского корпуса поступил на военную службу, участвовал в Русско-турецкой войне 1877 — 1878 гг. Во время сражения Хилков убил турка и, испытав отвращение к убийству, уже более не стрелял, хотя оставался в продолжение трёх лет на военной службе. В 1884 г. поселился на принадлежавшей ему земле в Сумском уезде Харьковской губ. Во второй половине 1880-х гг. оказался в числе единомышленников Толстого. Под влиянием прочитанного во французском переводе трактата Толстого «В чём моя вера?» отказался от своих имений и дворянских привилегий, продал за незначительную плату 430 десятин земли и занялся земледельческим трудом на семи десятинах. Общие положения толстовского учения Хилков перевёл в сферу практического опыта.

Толстой узнал о Хилкове от его двоюродного брата Н.Ф. Джунковского, который в ноябре 1886 г. был в Ясной Поляне. «Людей братьев по вере всё прибывает, — тогда же писал Толстой Н.Н. Ге-отцу. — Ныне уехал один лейб-уланский блестящий офицер Джунковский, едет к Хилкову; Хилков же ещё более блестящий богатый князь 22 лет, полковник, который бросил всё и живёт на крестьянском наделе, работая с мужиками. Человек большого ума и образования и большой силы добра по всему, что я о нём знаю» (63: 403). Через несколько дней Толстой признавался В.Г. Черткову: «Радовали меня за это время Джунковский и его рассказы про Хилкова. Какой слуга Божий!» (85: 411).

Лично Толстой и Хилков познакомились в 1887 г. Толстой был искренне заинтересован в продолжении дружеских отношений с молодым единомышленником: «Я пожалел, полюбил вас, и мне захотелось быть полезным, помочь вам, облегчить вашу жизнь. Не думайте, чтоб я хотел научить вас — учитель у нас один — истина, а мне хочется сделать для вас то, чего мне так часто хотелось и теперь и всегда хочется, чтобы другой человек со мной вместе нёс мои радости и горести, просто жалел и любил меня» (64: 133). В конце 1880-х - начале 1890-х гг. Толстой активно переписывался с Хилковым, высказывая важные для себя мысли: «Если же понимать меня, как слабого человека, то несогласие слов с поступками — признак слабости, а не лжи и лицемерия. И тогда я представляюсь людям тем, что я точно есть: плохой, но точно всей душой всегда желавший и теперь желающий быть вполне хорошим, т.е. хорошим слугою Бога» (66: 149). Тематика писем к Хилкову разнообразна, но тон изложения всегда предельно откровенен. В письме Толстому 22 марта 1890 г. Хилков сообщал, что 15 числа следователь предъявил ему обвинение в «отпадении от христианства». В апреле Толстой отправил Хилкову несколько писем, в одном из которых писал: «Одна из больших и более всего повредивших распространению христианства ошибок была та, что как евреев внешним образом — обрезанием — присоединяли к вере, так и христиан внешним образом, крещением, присоединяли к вере. А ведь это совсем нелепо и невозможно. Христианство тем и отличается от еврейства и всех внешних религий (магометанство, церковность), что оно ничего не учреждает, а открывает людям идеал, к которому им свойственно стремиться, и идеал недостижимый, или достижимый в бесконечности. Идеал только направление — как солнце на пути человека» (65: 76). 1 августа 1890 г. в письме к Толстому Хилков поделился своими впечатлениями от встречи с Иоанном Кронштадтским 31 июля в с. Николаевке Сумского уезда Харьковской губ. Это письмо

 

587

 

широко распространилось в списках. Толстой отвечал 3 августа: «Рассказ Ваш об Иоанне чудесен, я хохотал всё время, пока читал его вслух. Тут ужасно то, что сделали в продолжение 900 лет христианства с народом русским. Он, особенно женщины, совершенно дикие идолопоклонницы. Тот дух христианский, выражающийся в милостыне, в милосердии вообще, занесён помимо, malgré церкви» (65: 135).

Влияние Хилкова на крестьян, которым он оказывал всяческую помощь, носило выраженный антицерковный характер. Духовенство обвинило его в насаждении сектантства, что послужило основанием для пятилетней ссылки в Закавказье. В 1892 г. за пропаганду против духовенства Хилкова сослали в село Башкичет Ворчалинского уезда Тифлисской губ., в места, где проживали духоборы. Толстой был потрясён этим актом насилия. В апреле 1892 г. он писал И.Б. Файнерману: «...я вижу, что вокруг меня насилуют моих друзей, а меня оставляют в покое, хотя, если кто вреден им бы должен быть, то это я. Очевидно, я ещё не стою гонения. И мне совестно за это. Хилкова водворяют среди духоборцев» (66: 198). Мучительная проблема Толстого состояла в том, что людей, исповедовавших его взгляды, подвергали насилию, ссылали, сажали в тюрьмы, тогда как он сам оказывался неприкосновенным: «Я сам не гоним, но я гонений не боюсь. И если бы работал по случаю гонений, то работал бы прежде всего над тем, чтобы избавить гонителей их от зла. Они, а не гонимые, жалки» (66: 282).

Призывы к жалости к гонителям не выдерживали проверки жизнью. Об этом свидетельствует судьба Хилкова и его детей. Хилков не состоял в церковном браке со своей женой Ц.В. Винер, и его малолетние дети не были крещены. Мать Хилкова, кн. Ю.П. Хилкова, через Победоносцева добилась у Александра III «повеления» передать ей для усыновления детей сына, чтобы крестить их и воспитать в православном духе. Для этой цели она приехала с полицейским приставом к сосланному на Кавказ сыну и его жене «девице Цецилии Винер», как та называлась в официальных бумагах. 21 октября 1893 г. малолетние дети Хилкова Борис и Ольга были увезены от родителей в Петербург. Хлопоты Хилкова не имели последствий. 5 ноября 1893 г. Толстой писал С.А. Толстой: «Известие, полученное мною нынче от Хилкова, страшно удивило меня: его мать приехала к нему с приставом и, отобрав у него детей, увезла их. Трудно даже понять, на чём основываются такие поступки» (84: 204). Между тем сделано это было по «высочайшему повелению» и «с благословения» Иоанна Кронштадтского, который принял участие в крещении детей. Толстой и его друзья пытались помочь Хилкову и его жене в возвращении детей. Сам Толстой поддерживал Хилкова, утешал, горевал вместе с ним: «Меня гнали, и вас будут гнать. Я не могу не повторять этого сам себе; и хотя мне больно, что я повторяю это только о других, я всё-таки не могу не видеть истинности и неизбежности этого. <...> Претерпевый до конца спасён будет. Сколько раз мне случалось раскаиваться, что немного не выдержал и изменил тому, что начал. Вот тут-то нужна вера — не вера в какую-либо метафизическую сущность, а вера в тот закон любви, который могущественнее всего и побеждает всё» (66: 422). 2 января 1894 г. в Москву приехала Ц.В. Винер с надеждой на то, что Толстой исправит подаваемое ею прошение на высочайшее имя. Толстой решил сам написать об этой трагедии императору Александру III по праву «братской любви ко всем людям»: «Государь! <...> Над князем Дмитрием Александровичем Хилковым, отставным полковником, живущим теперь в Закавказском крае, куца он сослан за свои религиозные убеждения, и в особенности над его женой, совершено было в октябре нынешнего (теперь уже прошлого, 93-го) года именем Вашим одно из самых жестоких и возмутительных преступлений, противных всем законам Божеским и человеческим» (67: 4-5). Активная деятельность Толстого и его единомышленников по воссоединению семьи не увенчалась успехом: император не ответил на призывы писателя - судьба детей была предрешена. О развязке семейной драмы Хилкова Толстой узнал осенью 1897 г. из письма Ц. Винер, в котором она поведала о новом любовном увлечении мужа и разрыве с ней (88: 62). (Хилков исповедовал принцип свободных отношений в личной жизни, без юридического их оформления и взаимных обязательств.) В 1901 г. в издательстве «Свободное слово» (Англия) была опубликована книга В.Г. Черткова «Похищение детей Хилковых», дополненная «Записками Д.А. Хилкова», с приложением записок его жены об этих событиях.

   Из писем Толстого видно, как высоко он ценил общность взглядов с Хилковым и дружеские отношения с ним: «Мне очень радостно было прочесть в вашем письме, что вы ни в чём существенном - в определении смысла нашей жизни - не думаете иначе, чем я. Это мне особенно радостно...» (66: 220); «Кроме единства взглядов, меня влечёт к вам простая личная дружба» (66:

 

 

588

 

415). Письма Толстого Хилкову содержат размышления о творческих замыслах и процессе работы над произведениями, о смерти и времени, о соотношении христианства и буддизма, о сути веры и «особенностях христианского высшего жизнепонимания», об отношениях мужа и жены в семье, о гонениях на духоборов и жизни яснополянских крестьян. Толстой исповедовался в этих письмах о том, что не успел сделать, обсуждал программу «Международного Посредника». Очевидно, что диалог с молодым единомышленником был очень важен писателю.

Разногласия между ними впервые обозначились летом 1895 г. Хилков прислал Толстому материалы о гонениях на духоборов на Кавказе и просил опубликовать их в русских или иностранных газетах. Толстой ответил отказом: «Послать ваш рассказ в иностранные газеты считаю тоже излишним, главное, потому что рассказ этот написан очень дурно, и дурно не потому, что в нём нет литературных достоинств, напротив, в нём нет простоты, точности, определённости и правдивости, и тон всего рассказа нехороший — какой-то иронический, шутливый, такой тон, которым нельзя говорить о таких ужасных делах» (68: 132). Спустя год эти противоречия стали более явными: «Другой пункт несогласия с вами — это то, что вы предпочитаете художественный способ изложения простому. Художественный способ изложения — баловство и всегда даёт возможность отмахнуться от того, что не нравится, тогда как простой способ изложения обязателен» (69: 141). Расхождения в эстетических вопросах предопределили будущие этические разногласия бывших единомышленников и отход Хилкова от толстовского учения. Во второй половине 1890-х гг. Хилкова обвинили в распространении толстовства среди духоборов и молокан и он был переведён в глухой армяно-татарский городок Нуху, а затем в Эстляндию. В 1898 г. Хилкову было разрешено выехать из России. На Кипре и в Канаде он занимался организацией переселения духоборов из России и сам встречал первый пароход с переселенцами. В 1899 г. Хилков переехал из Канады в Швейцарию. Все эти годы он не прерывал отношений с Толстым, однако во многом расходился с ним во взглядах, о чём и писал ему. 30 января 1901 г. Хилков написал Толстому об окончательном отходе от его религиозно-нравственного учения и об обращении к революционной деятельности. Толстой отвечал: «...ваше письмо произвело на меня очень грустное впечатление, во-первых, потому, что в нём чувствуется недоброе отношение ко мне, а это всегда больно, особенно когда это ничем не заслужено, как в данном случае, а во-вторых, и главное, <…> вы страшно запутаны в своих взглядах и путаетесь всё дальше и дальше. Откиньте на время все соображения о прошедшем и будущем, все счёты с людьми, поставьте себя лицом к Богу, вспомните, что здесь вам жить придётся, жить только один раз, и спросите себя: то ли вы делаете и, главное, то ли вы думаете, что нужно. Прощайте и простите» (73: 40). В Швейцарии Хилков со свойственным ему темпераментом погрузился в революционную деятельность. В 1901 г. он организовал в Женеве издание «Народных листков». В «листке» «Об уличных беспорядках» бывший «толстовец» предлагал рабочим объединяться в «десятки», чтобы организованно выступать во время волнений против гражданского, полицейского и военного начальства. Вернувшись в Россию в 1905 г., Хилков отошёл от революционной деятельности и вновь занялся сельским хозяйством. В 1914 г., после вступления России в войну, он ушёл добровольцем в армию и в том же году был убит под Львовом.

Осенью 1908 г. Толстой, по воспоминаниям Н.Н. Гусева, сказал, имея в виду Хилкова: «Всегда страшно бывает за таких людей, которые сразу так горячо берутся: и имение роздал... А после, если у него не хватит сил, он не будет обвинять себя, а будет обвинять то учение, которое он хотел исполнить: будет говорить, что оно неисполнимо...» (Гусев Н.Н. Два года с Л.H. Толстым. М., 1973. С. 206).

 

 И.Ю. Лученецкая-Бурдина

 

ХИЛКОВСКИЙ <Пётр Алексеевич?> (ум. в 1854 г.) — офицер, сослуживец Толстого на Кавказе, капитан 4-й батарейной батареи 20-й полевой артиллерийской бригады. Характеризуя своё окружение в Старогладковской, 22 июня 1851 г. Толстой писал в Ясную Поляну Т.А. Ёргольской: «Офицеры все, как вы можете себе представить, совершенно необразованные, но славные люди и, главное, любящие Николеньку». И далее в нескольких словах описывал некоторых из этих офицеров: «...старый капитан Хилковский, из уральских казаков, старый солдат, простой, но благородный, храбрый и добрый». Капитан всё более притягивал к себе Толстого, не раз имя его упоминалось на страницах дневника. 21 марта 1852 г. Толстой записал: «...за обедом говорил о пожарах с Хилковским и довольно хорошо. Славный старик! — Прост (в хорошем значении слова) и храбр. В этих двух качествах я уверен; и притом его на-

 

 

589

ружность не исключает, как наружность Сулимовского, всё хорошее». Через день в дневнике появилась новая запись о капитане: «Хилковский мне очень нравится, но он как-то на меня неприятно действует, мне неловко на него смотреть, так, как мне бывало неловко смотреть на людей, в которых я влюблён». И ещё короткая запись 5 июля 1852 г.: «Приехал Хилковский, я был очень рад. Я люблю его». Капитан Хилковский послужил прототипом нескольких персонажей в произведениях Толстого: в рассказе «Рубка леса» некоторые его черты отразились в образе капитана Тросенко, старого кавказца, в «Войне и мире» отдельные чёрточки облика и характера капитана запечатлены в образе капитана Тимохина и даже самого Кутузова. Но наиболее полно его образ воплотился в фигуре старого капитана Хлопова в рассказе «Набег»: и не только черты внешности и характера капитана, но отчасти, видимо, и судьба его подсказана жизнью Хилковского, и разговор о переводе в Россию тоже не выдуман писателем. Через несколько месяцев после отъезда с Кавказа Толстой получил письмо из Старогладковской о гибели капитана Хилковского. Бывший командир батареи Н.П. Алексеев 21 сентября 1854 г. писал: «Хилковский и Олифер приказали вам долго жить. Как много хлопотал первый о переходе на родину и для чего же? чтобы там лечь костьми, дай Бог ему царство небесное! Был добрый и благородный человек и прекрасный товарищ». О капитане Хилковском Толстой помнил всю жизнь. 18 апреля 1910 г. Маковицкий записал в своём дневнике: «Л.H. хотел вспомнить фамилию капитана из “Набега”: “Ах, капитан батареи, он был старший, спокойный, тихий, прекрасный человек!”».

 

Лит.: Бурнашёва Н.И. Раннее творчество Л.H. Толстого: текст и время. М., 1999.

 Н.И. Бурнашёва

 

ХИРЬЯКОВ Александр Модестович (1863-1940) — литератор, близкий знакомый и единомышленник Толстого. Учился в 1-ой С.-Петербургской Военной гимназии. В 1883 г. поступил в Лесной институт. Отбывал воинскую повинность в Гельсингфорсе. С осени 1887 г. на службе в собственной его имп. величества канцелярии по учреждениям императрицы Марии. Хирьяков вспоминал, что служба была необременительной, но тяготила своей бессмысленностью.

В 1887 г. стал посещать редакцию «Посредника», в мастерских при книжном складе обучался ремёслам, приобщился к кругу толстовцев. В поисках осмысленной деятельности в 1889 г. уехал в Оренбургскую губ., где занялся сельским хозяйством: жили с женой в степях на хуторе близ станции Сырт. Был арестован на месяц за то, что не явился на учебные сборы. Вскоре после освобождения уехал в Воронежскую губ., на хутор Ржевск, к В.Г. Черткову (туда звал его «добрый приятель» И.И. Горбунов-Посадов), где стал работать в редакции «Посредника». В 1890 г. Чертков предложил вновь уехавшему в Петербург Хирьякову должность агента редакции изданий «Посредника»: работа заключалась в контактах с авторами, хождении в цензуру, покупке книг. Хирьяков стал одним из инициаторов сборника в пользу переселенцев «Путь-дорога» (1893): в сборнике приняли участие Л.H. Толстой, А.П. Чехов, Н.С. Лесков, Д.С. Мережковский, З.Н. Гиппиус, Я.П. Полонский и др.). По вопросам подготовки сборника посетил Лескова, с которым вскоре завязались дружеские отношения. Позже писал: «Может быть, нас сблизила общая любовь к Толстому» (Руль. 1925. 8 марта). В 1893 г. Хирьяков приезжал на дачу к Лескову в Мерекюль, где состоялось чтение трактата Толстого «Царство Божие внутри вас». Полтора года, проведённые у Черткова, и работу в «Посреднике» позже называл «мостом для сближения с Толстым» («Воспоминания о Толстом» — РГАЛИ, ф. 508, оп. 2, е.х. 105).

Толстой знал о Хирьякове, одобрял его статьи; они обменивались письмами. Первая мимолётная встреча произошла во время голода 1891 г., когда Хирьяков ехал из Воронежа в Петербург с Горбуновым- Посадовым. Первая настоящая встреча состоялась в Москве, в Хамовниках в 1892 г., позже Хирьяков бывал в Ясной Поляне, в 1901 г. посещал Толстого в Крыму.

В 1903 г. по приглашению Черткова он ездил в Лондон, куда вывез рукописи новых произведений Толстого «Фальшивый купон», «После бала», «Дьявол», «Отец Сергий».

В начале 1900-х гг. Хирьяков — постоянный автор газеты «Новости» (часто писал под псевдонимом А. Сакмаров). Публицистика Хирьякова выдержана в духе христианского гуманизма, пацифизма и просветительства: так, в связи с Англо-бурской войной высказывал мысль о разоружении; большое внимание уделял реформе среднего образования; писал о смертной казни, отношении к заключённым, церковном обскурантизме; критиковал В.В. Розанова за «восхваление войны»; полемизировал с «Гражданином» и лично кн. Мещерским. В 1906 г. основал и редактировал с группой

 

 

590

 

сотрудников, ушедших из «Новостей», газету «Голос»: писал остропублицистические статьи о деятельности Думы. Газетой был недоволен, считал, как и Толстой, её революционный пафос уступкой общественным настроениям; сам же мечтал издавать газету религиозную. Как формальный редактор газеты привлекался к судебной ответственности; был оправдан, однако по жалобе прокурора приговор отменили и при вторичном разборе дела Хирьяков был приговорён к году крепости. Толстой поддерживал арестованного Хирьякова. Про его письмо из тюрьмы, где тот описывал своё душевное состояние, Толстой сказал: «Да, это очень сильно. Гораздо сильнее, чем какой-нибудь рассказ Андреева “О семи повешенных”». В ответном письме Толстой написал слова поддержки.

  В прозе Хирьякова («Легенды любви» — 1898; «Во что веруют японцы» — 1906; «Источник жалости» — 1910; «Сказание о прекрасном королевиче Бефриаре» — 1910) отразились идеи Толстого. Характерная особенность легенд, в поэтической форме иллюстрирующих евангельские истины, — остранение традиционного христианского содержания за счёт условно-сказочного национального колорита. В то же время в них сказался интерес автора к буддизму и восточным религиям в целом.

Лучшим своим произведением Хирьяков называл книгу «Великая борьба» (1910) — сборник рассказов, в которых излюбленные темы писателя: конфликт между одиночкой-носителем истины и властью, ложное понимание христианского учения, принесение себя в жертву - проиллюстрированы историческими примерами (от древнего мира до современности). Автор считал, что эти рассказы произвели наибольшее впечатление на читателей.

Хирьяков писал рассказы для детей: «Праздник Анюты» (1905); «Обидели» (1909; отд. изд. 1910); «Белый невольник и др. рассказы» (1898). В них он выступил как знаток детской души, будил сострадание к несчастным.

Среди многочисленных статей о Толстом: «После юбилея» (Речь. 1908. 4 сентября), «Последняя встреча с Толстым» (Время. 1910. 1 ноября); «Посмертные произведения Л.Н. Толстого» (Нива. 1911. № 45); «Мои встречи с Л.Н. Толстым» (Новое слово. 1911. № 1) и др. — выделяются статья «Уход в мир» (Речь. 1910. 6 ноября), полемически направленная против тех, кто считал, что Толстой, уйдя из Ясной Поляны, удалился от мира, а также статья «Что нам дал Толстой» (Солнце России. 1913. № 20), в которой Хирьяков призывал читателей сообщить, как конкретно повлиял на них Толстой (получено около 200 отзывов).

В книге «Жизнь Л.Н. Толстого» (СПб., 1911) особое внимание Хирьяков уделял нравственным поискам писателя, эволюции его мировоззрения. Он участвовал в подготовке издательством «Просвещение» Полного собрания сочинений Толстого (1912-1913) как редактор и автор примечаний и вступительной статьи.

Хирьякова нельзя назвать толстовцем. В августе 1909 г. он писал Горбунову-Посадову: «Мы, люди, стоящие вне партий, мы даже не толстовцы...» (цит. по: ЛН. Т. 101. С. 431). Тем не менее именно Толстой в большей степени повлиял на него, его творческую позицию. Интересен в этой связи устный отзыв Толстого о Хирьякове: «Стихи Хирьякова — совсем бесполезны. Он умный, в шахматы играет, а в религиозном отношении nihil» (ЯПЗ. 4. С. 303; ср.: «для него самопознание есть копание в себе, а не то самопознание, о котором говорит Сократ» — там же. С. 293).

Некоторое время взаимная любовь связывала А.Л. Толстую и Хирьякова. О своих переживаниях и о конечном отказе соединить с ним свою судьбу она писала в дневнике 1914 г. В 1920 г. Хирьяков написал письмо В.И. Ленину в защиту младшей дочери Толстого, арестованной по делу «Тактического центра».

В связи с закрытием издательства «Задруга» в 1922 г. Хирьяков был арестован, но бежал, выпрыгнув из окна Лубянской тюрьмы. В 1923 г. выехав на Дальний Восток корреспондентом газет «Рабочая газета» и «Торговый флот», он решил не возвращаться в Советскую Россию. В 1924 г. участвовал в работе по изданию рукописей Толстого (вместе с С.П. Мельгуновым и Т.И. Полнером подготовил к печати книгу: Толстой Л.Н. Неизданные рассказы и пьесы. — Париж, 1926).

  В 1930-е гг. Хирьяков в основном писал о жизни и творчестве Толстого: «В мастерской Толстого» (Меч. 1935. 24 ноября) — анализ рукописей «Войны и мира»; опубликовал неизвестную редакцию «Хаджи-Мурата» (там же. 1938. № 46); «Воспоминания о Толстом», отчасти повторяющие статью «Мои встречи с Л.Н. Толстым», рассказывали о личных встречах с писателем, о впечатлении, которое он производил на многочисленных гостей Ясной Поляны, о некоторых чертах его характера; Хирьяков подчёркивал жизнелюбие Толстого. В позднем стихотворении, написанном к своему 70-летию, он признавался: «Мне Лесков, как ясный

 

591

 

месяц, светит и, как солнце, светит Лев Толстой».

 Ю.А. Рыкунина, П. Мицнер

 

ХИРЬЯКОВА Евфросиния Дмитриевна (рожд. Косменко; 1859-1938) — знакомая, корреспондент и адресат Толстого. Жена А.М. Хирьякова; родилась в бедной семье, воспитывалась в сиротском доме, училась в гимназии, жила в доме Н.А. Антиох-Вербицкого, воспитавшего «в ней революционный дух» (РГАЛИ, ф. 536, оп. 1, № 33, л. 4); позже сблизилась с революционером Д.А. Лизогубом (прототип Светлогуба в рассказе Толстого «Божеское и человеческое» — см. её «Воспоминания и некоторые сведения о Дмитрии Андреевиче Лизогубе» // Звенья. Вып. 1. 1932. С. 482- 499). В 1881 г. сдала экзамен на фельдшера, окончила Еленинские акушерские курсы (1882-1883). В 1888-1889 гг. работала в Оренбурге фельдшерицей при трудовой артели. В 1890 г. познакомилась с В.Г. Чертковым и по его приглашению в 1891-1892 гг. работала на голоде, цинге и эпидемии холеры в Острогожском уезде Воронежской губ.

В 1898-1899 гг. по предложению Толстого дважды сопровождала духоборов в Америку в качестве фельдшерицы. Разделяла все трудности и невзгоды мужа: осенью 1908 г. была «приговорена по изданию газеты на три недели; кроткая, добрая Ефросинья Дмитриевна!» — записал в своём дневнике Д.П. Маковицкий (ЯПЗ. 3. С. 213). 6 мая 1909 г. Толстой вспомнил «про сиденье в тюрьме Е.Д. Хирьяковой: сидела с воровками, проститутками, и они были к ней милы, а надзирательницы грубы» (там же. С. 404). Через три дня «Л.H. рассказал, что у Чертковых видел Е.Д. Хирьякову. Рассказывала, как надзирательница грубо относилась к заключённым, с ней на ты, “пошла вон!”, а уж Ефросиния Дмитриевна не вела себя так, чтобы вызывать на грубости. Она не протестовала, потому что другим всё-таки будут говорить ты» (там же. С. 406).

  С сентября 1923 г. по 1927 г. Е.Д. Хирьякова участвовала в комиссии по приготовлению к печати сочинений Л.Н. Толстого.

 Ю.А. Рыкунина, П. Мицнер

 

ХОЛЛ Болтон (Hall Bolton; 1854-1938) — американский литератор, лектор, корреспондент и адресат Толстого. В личной библиотеке писателя в Ясной Поляне есть две книги Холла, близкого по взглядам Толстому, сторонника и пропагандиста учения Г. Джорджа, друга Э. Кросби (Hall, В. The Game of life. - N.Y., 1902; Hall, В. Life, and love and peace. - N.Y., 1909). В 1897 г. Холл прислал Толстому своё изложение

 

Bolton Hall in 1917

 

трактата «О жизни», одобренное Толстым в письме к В.Г. Черткову. В письме к Холлу 2 марта 1897 г. Толстой замечал: «Надеюсь, что эта книга, в этой новой форме, будет в том смысле, как я желал, полезнее для более широкой публики, чем оригинал» (70: 41-42). В марте 1908 г. Холл прислал Толстому экземпляр американского журнала «The Single Tax Review» (1908. Vol. 7. № 3), в котором пропагандировались экономические идеи Г. Джорджа. В библиотеке сохраняется этот экземпляр журнала с отмеченной Холлом для Толстого статьёй. 20 сентября 1908 г., как записал Д.П. Маковицкий, Толстой читал книгу Холла «The Game of life», в оглавлении отмечены простым карандашом, вероятно, рукой Толстого названия некоторых рассказов.

 

 Г.В. Алексеева

ХОМЯКОВ Алексей Степанович (1804—1860) — поэт, драматург, публицист, философ, один из основателей славянофильства.

Толстой познакомился с Хомяковым у К.С. Аксакова в 1856 г., тогда же отметив в дневнике: «Познакомился с Хомяковым. Остроумный человек» (47: 74). Оба писателя были членами Общества любителей российской словесности, на заседаниях которого иногда встречались, спорили. Современники воспринимали Хомякова как неутомимого спорщика, «всегда вооружённого, всегда нападающего». «Ум сильный, подвижной, богатый средствами и неразборчивый на них, богатый памятью и быстрым соображением, он горячо и неутомимо проспорил всю свою жизнь. <...> Во всякое время дня и ночи он был готов на запутаннейший спор...» — так характеризовал Хомякова А.И. Герцен (Былое и думы. Ч. 4. Гл. XXX).

Начало знакомства Толстого с сочинениями Хомякова пришлось на 1857 г. Во время своего первого заграничного путешествия Толстой прочёл брошюры Хомякова о религии. В них впервые было сформулировано хомяковское учение о церкви, наиболее оригинальное в ряду его богословских трудов. В России их издание запрещали. Толстой отметил это чтение в дневнике: «Читал гордые и ловкие брошюры Хомякова» (47: 125). Чуть позже появились записи об «умственном кокетстве» автора брошюр, отталкивал их полемический и элегантный тон: «Хомяков - софизмами оправдывающий веру».

В 1870-е гг., когда Толстой в поисках ответа на вопрос о смысле жизни обращался

 

 

592

 

к мировым религиям, он вновь вспоминал Хомякова. Герой «Анны Карениной» Константин Левин, alter ego <второе я> автора, перечитав «Платона, и Спинозу, и Канта, и Шеллинга, и Гегеля, и Шопенгауэра», взялся за богословские работы Хомякова, «прочёл второй том сочинений Хомякова и, несмотря на оттолкнувший его сначала полемический, элегантный и остроумный тон, был поражён в них учением о церкви. Его поразила сначала мысль о том, что постижение Божественных истин не дано человеку, но дано совокупности людей, соединённых любовью, — Церкви» (ч. 8, гл. IX). Поиски Толстым веры, его обращение к религии, в которой он хотел найти прежде всего разрешение главного, самого важного вопроса — как ему жить? - слишком серьёзны и не могли быть оправданы софизмами. Тогда же Захарьину Толстой писал, что «ждал большего» от тома богословских сочинений Хомякова (62: 321).

В конце 1870-х гг., когда религиозные искания Толстого особенно усилились, он задумал несколько сочинений, среди героев которых хотел вывести Хомякова (например, «Собеседники»). Тогда же писатель начал произведение, которое не было завершено (впоследствии, по содержанию, озаглавлено редактором: «Прения о вере в Кремле»). Споры между старообрядцами и православными на Пасхальной неделе в Кремле происходили с давних пор; возможно, Толстой слышал о них от самого Хомякова и вывел его в числе действующих лиц как представителя восточного православия, описав его внешность и лицо с «общим выражением умной легавой собаки, сверх которого было ещё выражение чего-то особенно ясного, весёлого, тонкого и вместе с тем твёрдого» (17: 146). В старости Толстой вспоминал Хомякова с большим удовольствием как очень самобытного человека, умного и оригинального.

Известен интерес Толстого к стихотворениям Хомякова. По воспоминаниям А.А. Толстой, посетившей Ясную Поляну в 1887 г., Толстой «часто читал <...> любимые его стихи Тютчева и некоторые Хомякова, которые он ценил особенно» (ПАТ. С. 35).

В яснополянской библиотеке сохранился поэтический сборник Хомякова с пометами Толстого. Особенно ему нравилось стихотворение «Звёзды», где картине бесконечного звёздного неба противопоставлена не менее величественная и таинственная картина нравственного мира. Толстой вспоминал это стихотворение в письме к В.Г. Черткову, назвав его по одной из строк «Тьмы за тьмами»: «Как часто вспоминаю стихи Хомякова “Тьмы за тьмами” и что больше понимаю, то дальше открывается. Конца нет. Это особенно чувствовал последнее время, думая о жизни» (86: 39).

 

Звёзды мыслей, тьмы за тьмами,

Всходят, всходят без числа,

И зажжётся их огнями

Сердца дремлющая мгла.

 

Лит.: Хомяков А.С. Стихотворения и драмы. Л., 1969; Дробат Л.С. «И зажжётся их огнями сердца дремлющая мгла» // «Толстой — это целый мир». М., 2004.

 Л.С. Дробат

 

ХОМЯКОВ Дмитрий Алексеевич (1841-1919) — литератор, публицист, церковный деятель; сын А.С. Хомякова, издатель его сочинений; знакомый Толстого. Много сил и времени отдавал деятельности в сфере образования: основал и содержал два образцовых народных училища, был почётным блюстителем (попечителем) ряда школ в волостях Тульского уезда. Неоднократно избирался членом Тульской уездной земской управы и Губ. земского собрания.

Хомяков трактовал православие как вселенскую религию, был сторонником самодержавия, придерживался славянофильских взглядов. Основное достоинство самодержавия видел в том, что оно более других форм власти сопряжено с личной и нравственной ответственностью. Полагал, что идея царя-самодержца неразрывно связана с пониманием священности власти, жертвенности, несения тяжелейшего бремени. Хомяков считал, что, начиная с Петра I, самодержавие Московского царства стало уступать место абсолютизму западноевропейского типа, это и повлекло множество бед для жизни народа — «коллективной индивидуальности».

Знакомство Толстого и Хомякова состоялось в 1877 г. в Туле, куда Толстой ездил «как гласный, на земское собрание». Об этом знакомстве он сообщил Н.Н. Страхову в письме 17-18 декабря 1877 г., охарактеризовав Хомякова как «очень хорошего и умного человека» (62: 361). Вторая встреча произошла в конце сентября — начале октября 1879 г. Разговор с Хомяковым вёлся о церкви (см.: 62: 499). Инициатива встречи, видимо, исходила от Толстого, в то время напряжённо искавшего ответы на вопросы, связанные с верой, её местом в жизни человека: писатель готовился к созданию религиозно-философского труда, названного позднее «Исследование догматического богословия».

 

 

593

В планах и вариантах «Исповеди», после переработки первой главы «Исследования догматического богословия» выделенной как самостоятельное произведение, есть абзац, подтверждающий, что разговор с Хомяковым был важен для Толстого. «Я долго занимался тем, — писал Толстой, — что всех людей моего круга, знакомых и незнакомых, допрашивал: верят ли они или не верят? И оказалось, что из людей моего разбора — учёных, за самыми редкими исключениями, никто не говорил, что верит. Верующими называли себя или попы, положение которых заставляет их утверждать свою веру, или чудаки, из упрямства, с злобой, не столько для своих личных нужд, сколько для спора, уверявшие, что они верят в Бога; или такие, что для каких-нибудь политических или корыстных несознанных целей говорили, что верят; или же очень глупые люди; или ещё явившиеся в новое время женщины и мужчины из учёных, говорящие о какой-то особенной вере <одни по-Хомяковски, другие по-Редстоковски>. Но, несмотря на то, что я знал теперь, что единственно возможное знание жизни может быть открыто знанием веры, я видел, что то, что выдавали эти люди за веру, не было знание веры — то, которое даёт смысл жизни» (23: 501).

 

Кабинет Д.А. Хомякова в его московском доме (в центре – Д.А. Хомяков, слева от него – иеромонах Алексий (Симанский, впоследствии – 13-й Патриарх Московский и всея Руси), справа – В.Ф. Джунковский)

 

  Работая над «Исследованием догматического богословия», Толстой прочитал ряд сочинений, раскрывающих понятие Церковь. Среди них была и вышедшая 1 мая 1882 г. в газете «Русь» (№ 18) статья «По поводу статей о русском церковном управлении г. Ив.-П. в “Руси”», подписанная инициалами Д.Х. (так подписывал свои печатные работы Хомяков). Эта публикация была ответом на статьи Ив.-П. (А.М. Иванцов- Платонов) «О русском церковном управлении», напечатанные в «Руси» в 1882 г. (№ 1-5, 7-8, 10-16). Прочитав статьи Хомякова, Ив.-П., а также статью В. Соловьёва «О духовной власти в России (по поводу последнего пастырского воззвания Св. синода)» (Русь. 1881. № 56), Толстой начал писать статью «По поводу статей Соловьёва, Ив.-П. и Д.Х.». Эта статья, названная сначала «Что такое Церковь?», была включена в XIII главу «Исследования догматического богословия». Впоследствии в сокращении она вошла в «Исследование догматического богословия» без упоминания работ Соловьёва, Ив.-П., Хомякова, вызвавших её появление. Критика Толстым положения о «непогрешимости иерархии» составляет основу XIII главы «Исследования догматического богословия».

  В 1884 г. Хомяков дважды бывал у Толстого в Москве: 11 марта и 15 апреля. Сведения о встречах содержатся в лаконичных записях, сделанных Толстым в дневнике.

  В 1891 г. контакты Толстого и Хомякова возобновились по случаю трагической ситуации — голод, охвативший почти половину российских губерний. Хомяков, владелец имения в Богучарове Тульского уезда Тульской губ., присоединился к помощи голодающим крестьянам, организованной Толстым. Он откликнулся на просьбу Толстого выделить дрова крестьянам, находящимся в бедственном положении. «Отчёт с 3 декабря 1891 г. по 12 апреля 1892 г.», сделанный Толстым и содержащий информацию об использовании денег, продовольствия и вещей для поддержки голодающих крестьян, отражал и участие в этом Хомякова. В отчёте Толстой писал: «Благодаря щедрым пожертвованиям нам дров: от Д.А. Хомякова 50 саженей, г. Рубцева — 7 вагонов, М.А. Сабашниковой - 4 вагона и, главное, заботе П.А. Усова и г-на Рубцева, которые доставляли нам дрова из Смоленска по дешёвой цене, <...> мы могли, кроме того, что понадобилось нам на столовые, раздать населению более 300 саж. дров» (29: 148).

В начале февраля 1906 г. Толстой, прочитал «прекрасную брошюру Д. Хомякова» «Самодержавие (опыт схематического построения этого понятия)». Прилож. к соч. А.С. Хомякова. Рим, 1899. Изд. 2-е. М., 1905 (сохранилась в яснополянской библиотеке с многочисленными пометами Толстого). В дневнике появилась запись: «Всё хорошо». Однако некоторые мысли Хомякова показались ошибочными. «Горе в том, — продолжил Толстой, — что он считает христианство и православие равнозначущими и к духовным требованиям жизни причисляет быт. Это уже совсем неверно и явный софизм» (55: 188).

Под впечатлением от брошюры Хомякова 6 февраля 1906 г. Толстой изложил в дневнике свои мысли о сущности власти, о политическом устройстве жизни людей: «Народ, как и человек, может ставить главным условием своего блага матерьяльное преуспеяние, и тогда благоустройство политическое для него дело первой важности; и может — народ так же, как и человек, — ставить высшим условием своего блага свою духовную жизнь, и тогда матерьяльное преуспеяние и политическое благоустройство для него не только неважно, но противно, если он должен принимать в этом политическом устройстве участие. Западные народы принадлежат к первому типу, восточные, и в том числе русский, — ко второму. Это мысль Хомяковых — отца и сына. И мысль совершенно верная. Но если

 

 

594

 

русский народ, дорожа своей духовной жизнью, которая выражалась в православии, мог довольствоваться самодержавием русских царей, охотно подчиняясь их власти, даже когда она была жестока, только бы самому быть свободным от участия в насилии власти, то это не доказывает того, чтобы такое отношение к власти — повиновение ей — должно бы было всегда продолжаться. <...> Отношение народа к власти неизбежно изменяется с двух концов: власть становится хуже, жесточе, противнее духовному складу народа, и духовные требования народа становятся чище, выше» (55: 188-189).

Вопросы, поднятые Хомяковым в брошюре «Самодержавие», Толстой считал чрезвычайно важными. Соображениями по поводу этого сочинения он охотно делился и со своим окружением, и с посетителями Ясной Поляны. Большинство положительных высказываний Толстого о брошюре Хомякова пришлось на февраль — июнь 1906 г. (см.: ЯПЗ. 2. С. 40, 41, 43, 46, 49, 52, 54, 59, 73, 84, 107, 109, 133, 156).

Впечатление от брошюры было настолько сильным, что Толстой даже решил написать к ней предисловие, которое первоначально назвал «Две дороги», позднее оно выросло в самостоятельную статью «О значении русской революции». В вариантах статьи Толстой дважды упоминал «очень интересную и умную» работу Хомякова «Самодержавие, опыт схематического построения этого понятия» и ссылался на «совершенно верно определённое Хомяковым различие между восточными и западными народами» (36: 509, 512).

Отношение Толстого к Хомякову наиболее полно передают слова, сказанные им 6 июня 1906 г. посетителю Ясной Поляны, сотруднику газеты «Новое время» Ю.Д. Беляеву: «Он <Хомяков> самобытный мыслитель. Можно с его мыслями не соглашаться, но они наводят на размышление, дают новые мысли» (ЯПЗ. 2. С. 156).

 М.А. Лукацкий

 

ХОУЭЛЛС Уильям Дин (Howells William Dean; 1837-1920) — американский писатель, литературный критик и издатель. 8 сентября 1889 г. Толстой читал книгу Хоуэллса «The Rise of Silas Lapham». Boston, 1884 (сохранилась в яснополянской библиотеке). В дневнике записал: «Целый день читаю Howells Silas. Недурно» (50: 138). Роман «Ап Undiscoveftd country» («В неведомой стране») был переведён по рекомендации Толстого. Он отмечал в одном из писем 21-22 июля 1890 г. «роман Howels, лучшего и очень замечательного американского романиста, с хорошим современным содержанием и прекрасно написанный» (65: 130). 12 декабря 1898 г. сообщал Э. Мооду: «Howells мне особенно симпатичен по всему, что я знаю о нём» (71: 512).

Знакомством с творчеством Толстого Америка во многом обязана Хоуэллсу, который первым из критиков достойно представил художественные и публицистические произведения русского писателя. Мнение такого авторитетного критика было важно и для американских читателей, и для специалистов по литературе. До конца жизни Хоуэлле не переставал восхищаться Толстым-художником и мыслителем. Он писал: «То, что сделал Толстой, просто чудесно. Он не мог бы сделать ничего больше. Для дворянина больше. Для дворянина с таким аристократическим происхождением отказаться от того, чтобы на тебя работали, настоять на том, чтобы всё делать своими руками, разделять по возможности нужду и труд крестьян, которые до недавнего времени были классом рабов, является величайшим поступком. Но разделить их бедность для него невозможно, потому что бедность — это не недостаток вещей или продуктов, а страх нужды. А этого Толстой не мог знать» (цит. по: Hunter, R. Poverty. — N.Y., 1904). Творчество Толстого оказало безусловное влияние на Хоуэллса, что особенно ярко проявилось в его романе «Энни Килберн» (1888). Хоуэлле писал о значении Толстого в своей жизни и творчестве: «...он повлиял на меня не только эстетически, но и этически, так что я уже не смотрю на жизнь так, как смотрел до открытия Толстого» (Howells W.D. My literary passions. NY, 1895. P. 252-253). Хоуэллс подчёркивал первостепенное значение нравственно-философских сочинений Толстого, при этом признавая абсолютное совершенство его художественных произведений.

 

 Г.В. Алексеева

 

ХОХЛОВ Галактион Иванович (род. в 1842 г.) — московский купец, биржевой маклер. Корреспондент и адресат Толстого. Отец П.Г. Хохлова.

В октябре 1889 г. написал Толстому, что сын его под влиянием взглядов Толстого решил выйти из училища, просил отговорить его от этого опрометчивого поступка. «Мы, его родители, — писал он, — я, отец, старый и больной человек, и мать его, жена моя, слабая, болезненная женщина, и он у нас единственная опора» (64: 319). 17 декабря 1889 г. Толстой записал в дневнике: «получил письмо» «тяжёлое от Хохлова,

 

 

595

 

отца, с упрёками о погибели сыновей через меня» (50: 193). Так состоялось заочное знакомство. Отношения отца и сына Хохловых не улучшались. В техническом училище от П.Г. Хохлова требовали свидетельство о «говении», но его не было, ибо он отказался исповедоваться священнику. 26 сентября 1891 г. он писал Толстому, что «требования о говении не исполнил», а потому его хотят исключить из училища. Это обстоятельство вызвало гнев Хохлова-отца, считавшего Толстого виноватым в «погибели» Хохлова-младшего.

Толстой сочувствовал Хохлову в ситуации с его сыном, и в их переписке обсуждалась в основном эта тема. Толстой ему советовал: «...постарайтесь не сердиться на вашего сына, подавить в себе чувство оскорбления, если вы его испытываете, вызовите в себе самые лучшие чувства ваши к сыну и только в таком миролюбивом и любовном настроении говорите с ним. Вы покорите его любовью» (64: 319).

 

Н.И. Бурнашёва

 

 

ХОХЛОВ Пётр Галактионович (1863 - после 1905) — последователь Толстого, его корреспондент и адресат; сын Г.И. Хохлова; бывший студент Московского технического училища.

Бывал в Ясной Поляне и московском доме Толстых. 21 марта 1889 г. Толстой записал в дневнике: «Хохлов покидает техническое училище, дом и идёт в деревню. Жутко, знаю, что не выйдет то, чего он жаждет, но стремление к чистоте, отречение — хороши и должны принесть плоды» (50: 55). 20 ноября, прочитав в газете о праздновании юбилея германским императором, Толстой в дневнике записал новый замысел: «сопоставить — отказ от воинской службы замарашки Хохлова, которого признают сумасшедшим, и праздник — артиллерия, речь императора, маневры и т.д.». Писатель хотел, чтобы эта «тема писания» не «закисла», и молил Бога, чтобы тема «о войне и отказе созрела» и чтоб он её написал (50: 180-181).

17 декабря 1890 г. С.А. Толстая записала в дневнике, что «приехали тёмные», среди них «глупый толстый Хохлов из купцов». «И это последователи великого человека! Жалкое отродье человеческого общества, говоруны без дела, лентяи без образования» (ДСАТ. 1. С. 133). С.А. Толстую Хохлов «раздражал своей молчаливостью и бесцветностью» (там же). Раздражал ещё и по другой причине. 2 января 1895 г. она записала в дневнике: «Сегодня ночью в 4 часа разбудил меня звонок. Я испугалась, жду, - опять звонок. Лакей отворил, оказался Хохлов, один из последователей Лёвочки, сошедший с ума. Он преследует Таню, предлагает на ней жениться! Бедной Тане теперь нельзя на улицу выйти. Этот ободранный, во вшах, тёмный, везде за ней гоняется. Это люди, которых ввёл теперь Лев Николаевич в свою интимную семейную жизнь, — и мне приходится их выгонять» (ДСАТ. 1. С. 224). Иногда настроение С.А. Толстой менялось: «Стало мне болезненно жалко сошедшего с ума Хохлова...» (запись 21 февраля 1895 г.; там же. С. 237).

    Толстой иначе относился к Хохлову. В воспоминаниях А.Г. Русанова приводится размышление Толстого о Хохлове, «которому вскоре предстояло отбывать воинскую повинность»: «Ужасно мне жаль Хохлова, — сказал Лев Николаевич, — мучается он оттого, что задался высокими целями, которые трудно достижимы; трудно, приходится бороться, ну и терпи и не мучай других из-за этого, и главное — не превращайся в человека, нарушающего из-за этого простые правила общежития. И что тут думать, что сказать и как поступить? Если искренне хочешь на деле осуществлять свои убеждения, помни слова евангелия: в то время Дух Святой будет говорить за вас. Иначе это придуманные, не свежие, не искренние и речь и поступок» (Русанов. С. 125). 9 марта 1894 г. Толстой писал Б.Н. Леонтьеву: «Вы спрашиваете про Хохлова. Он всё это время продолжал быть в том же тяжёлом неопределённом и нерешительном положении. На его несчастье с его воинской повинностью случилось какое-то недоразумение, ему дали паспорт с надписью, что он зачислен в ополчение, и до сих пор не требовали его. Я думаю, что для него было бы гораздо легче, если бы его призвали. А то эта неопределённость дурно влияла на него. Вчера ещё я долго беседовал с ним, уговаривая его жить пока с отцом, и он, казалось, соглашался; нынче же он утром зашёл проститься, сказав, что идёт на юг, сам не зная куца. Что с ним будет? Нельзя предвидеть, но думаю, что он будет служить делу Божьему. Как? Нельзя себе представить; но в нём слишком много не хорошего, но сознанного Божеского, чтобы он не был так или иначе слугой его» (67: 75). Через три дня в письме к Л.Л. и Т.Л. Толстым: «Вчера томил меня Хохлов целый avant soiree, и мне казалось, что я уговорил его жить с отцом, удовлетвориться самым первым требованием нравственности, но нынче он пришёл утром сказаться, что он идёт ходить <...> куда глаза глядят. Очень жаль мне его, и всё в совести сосёт что-то, что не я ли и насколько я виною этого разлада» (67: 78). В начале

 

 

596

 

апреля Толстой писал Е.И. Попову: «Вчера встретил на улице Хохлова оборванного, обовшивевшего и измученного. Я много говорил с ним — и боюсь сказать, чтобы не ошибиться, — но мне кажется, что он выйдет на путь. Надо бы ему выйти, потому что всё, что он делает, он делает только во имя самого хорошего. И мы не судьи. Он знает, чтó ему хорошо» (67: 97). Толстой, видимо, не был до конца уверен в психическом нездоровье Хохлова; 22 октября 1894 г. он опять писал Попову, уже из Ясной Поляны: «Вчера пришёл сюда Хохлов. Вот тоже искушение. Он больной душевно, т.е. очень приблизившийся к полюсу безумия, и помочь ему я, по крайней мере, чувствую, что не в силах, а оставить его, отвернуться от него, тоже ещё менее в силах. Хотел он уходить, но всё остаётся. Я умолял его, чтобы он вернулся к отцу и в физически спокойном состоянии трудился бы над установлением добрых, любовных отношений с людьми, которые он все потерял и от этого ужасно несчастлив» (67: 253).

Весной 1895 г. Толстой несколько раз посещал Хохлова в Преображенской психиатрической больнице в Москве и собирался «написать о жестокости этого насилия» (запись в дневнике 27 марта): он «не ожидал такой подлости и жестокости врачей» (14 апреля). «Не знаю, как помочь ему», — запись 28 апреля. 31 августа Хохлов исчез из больницы. Толстой писал его отцу: «Если бы он пришёл к нам. Сейчас извещу вас. Очень соболезную и ему и вам и сам душою страдаю о нём» (68: 185). Судя по письмам, Толстой действительно страдал душою за Хохлова, уделяя ему и время, и внимание. Покинув больницу, тот в конце октября появился в Ясной Поляне, и Толстой подробно в письме рассказал жене эту ситуацию: «Хохлов пробыл здесь день. Я уговорил его ехать назад к отцу и взять от меня 3 р. на дорогу. Это стоило мне большого нравственного усилия. Вообще все разговоры с ним. Он решительно душевно болен и очень жалок». Далее описывались встреча и диалог с T.Л. Толстой, после чего, продолжал писатель, «он был очень сконфужен, но, по крайней мере, в этом отношении успокоился. Я всячески убеждал его поселиться у отца и там, отдохнув от той аскетической жизни, которую он ведёт, — он в лаптях, во вшах, — избрать себе какое-нибудь дело, а главное, сделать так, чтобы люди не боялись его, как теперь, а любили бы его, постараться быть полезным и приятным людям.

Он слушается меня, когда я говорю ему, но потом опять — забывает. У него нет воли, — инициативы никакой (84: 229).

 

 Н.И. Бурнашёва

ХЭПГУД Изабелла Флоренс (Hapgood Isabel Florence; 1850-1928) — американская писательница, переводчица, журналистка, корреспондент, адресат, посетитель Толстого, автор работ о нём. Прекрасно владела несколькими европейскими языками, а также русским и старославянским. Переводила Пушкина, Гоголя, Тургенева, Лескова, Горького. Перевела многие произведения Толстого. В.В. Стасов писал Толстому о Хэпгуд: «...её считают лучшей переводчицей современных русских писателей на английский. Но всего лучше она переводит Вас и Гоголя <...>. Не надо мне прибавлять, что Льва Толстого она — боготворит» (ОР ГМТ). В 1887 г. написала статью «Count Tolstoi and the public censor» (Atlantic Monthly. 1887. Vol. 60. № 357). Впервые побывала у Толстого в Москве 25 ноября 1888 г. С.А. Толстая пригласила её в Ясную Поляну летом 1889 г. О своём посещении Толстого писала в статье «Count Tolstoy at home», опубликованной в «Atlantic Monthly» (1891. Vol. 68. № 409); перевод был опубликован в «Историческом вестнике» (1892. № 1). В 1892-1893 гг. для голодающих в России организовала сбор пожертвований, которые пересылала Толстому. Толстой неизменно благодарил её за труд и помощь в пользу голодающих. Хэпгуд перевела севастопольские рассказы, трилогию «Детство. Отрочество. Юность», «Так что же нам делать?», «О жизни», но в письме 28 апреля 1893 г. отказалась переводить трактат «Царство Божие внутри вас» ввиду несогласия с точкой зрения автора: «...мои убеждения не позволяют мне переводить эту книгу» (ЛН. Т. 75. Кн. 1. С. 412). По той же причине ещё ранее отказалась переводить «Крейцерову сонату», полагая, «что эта книга не принесёт никакой пользы людям» (Nation. 1890. 17 April). Принимала участие в подготовке 22-томного собрания сочинений Толстого в Соединённых Штатах (N.Y., 1902). Опубликованную в 1891 г. в журнале «Independent» статью «Прогулки по Москве с графом Толстым» включила впоследствии в свою книгу: Hapgood, I.F. Russian Rambles. - NY, 1895. В яснополянской библиотеке сохранились переводы Хэпгуд произведений Толстого; на книгах — дарственные надписи переводчицы.

 

Г.В. Алексеева

 

 

568

 

Ц

ЦВЕЙГ Стефан (1881-1942) — австрийский писатель, новеллист, романист; автор литературных биографий. Ещё в гимназические годы и позднее, в Венском и Берлинском университетах, он углублённо читал русских классиков. Толстой был одним из его кумиров. «Когда его читаешь, — говорил писатель, — кажется, что ничего другого не делаешь, как смотришь через открытое окно в действительный мир». В год столетнего юбилея Толстого мастер жанра «романизированной биографии» создал этюд «Лев Толстой». В этюде Цвейга Толстой, переживший духовный кризис, представлен как человек «непоколебимой жизненной силы», вступивший в борьбу с «невыразимым трагизмом тленности», которая «чёрной бездной» разверзается «за спиной бытия». Цвейг, филигранно используя возможности слова, рисует картину, когда у Толстого «из мистического страха перед пустотой вырастает новый творческий трепет перед Вселенной, из совершенного самоотречения для художника возникает задача ещё раз — и теперь уже в моральном плане — построить свой мир». Цвейг видит, как происходит чудо воскресения и как рождается тот «Толстой, которого не только как художника, но и как самого человечного человека боготворит всё человечество».

В этюде австрийского писателя преображение Толстого, «гиганта воли», привело к тому, что он стал «искусственным христианином», борющимся с грехами, соблазнами, суевериями этого мира, проповедуя созданное им учение — по-своему истолкованное «евангельское слово». Толстой всегда «пламенный и неудовлетворённый», по мнению Цвейга, «никогда не был христианином»» нашедшим «покой в Боге» и живущим «в терпеливом смирении». Он был «вечно беспокойным богоискателем», пытавшимся «благодаря насильственному обращению» стать «слугой Бога», «братом своим братьям». Цвейг проводил мысль о несостоятельности толстовского учения, стержнем которого является принцип непротивления злу насилием. Обосновывал он это тем, что учение Толстого покоится на неверной идее, согласно которой моральные усилия, предпринимаемые человеком, способны радикально преобразить его эгоистическую плоть, а значит, и мир вокруг него. Цвейг опровергал эту неверную, по его мысли, идею примером жизни самого Толстого: «обращение» действительно кардинально изменило его взгляды, но не «его натуру». «Жизнь, — писал Цвейг, — допускает исправления, шлифовку, заострение, и этическая страсть может — правда, упорной работой — поднять нравственные, моральные качества, но никогда не может просто стереть основные черты нашего характера, перестроить в ином архитектурном плане плоть и дух».

Вне всякого сомнения, отмечал Цвейг, грандиозные попытки Толстого нравственно переустроить мир «с небывалой силой углубили совесть» поколения. Но не должно без оглядки верить тому, что «воздержание определяет всю жизнь», что следует «обескровить нашу земную мирскую страсть и обременять себя только обязанностями и библейскими изречениями». Нельзя забывать о «созидательном живительном могуществе радости» жизни. В оценке Цвейгом учения Толстого отчётливо видны его симпатии теории Фрейда, которой автор был увлечён в период создания этюда о Толстом.

Иначе, чем учение Толстого. Цвейг оценивал итоги жизни этого «величайшего и могущественнейшего мужа своей эпохи». Его жизненный путь отразил

 

 

598

 

нравственные чаяния всех людей и обрёл значение символа — победы совести над злом мира. Жизнь Толстого стала «возвышенной легендой человечества», примером для всех поколений. Он был «больше человеком, чем другие, более нравственным, зрячим, бдительным и страстным», «его героическое стремление к облагораживанию мира испытанием и совершенствованием собственной души» способствовало «возвеличиванию всего человечества».

 

 М.А. Лукацкий

 

ЦВЕТКОВ Николай Васильевич (1853-1916) — яснополянский крестьянин; охотник, рыбак. Ученик школы Толстого 1860-х гг., его тетрадь по Священной истории хранится в ГМТ. В школьные годы Коля Цветков был близок к дому Толстых. С семьёй Толстых ездил по окрестностям и в Тулу. Т.А. Кузминская вспоминала: «...мальчишка с деревни, ученик Льва Николаевича — Николка Цветков, чёрненький, живой мальчик, очень затейливый, начитавшийся школьных книг. Дорогой он часто повторял наизусть разные прочитанные им монологи». При поездке в Тулу в октябре 1863 г. «Николка на своей лошадёнке плетётся сзади. Он и в темноте не остаётся спокойным, выкрикивая протяжным голосом: “Генерал-фельдмаршал князь Барятинский!” Николка начитался про Барятинского, ему нравится это имя, и он сам чувствует в себе воинственный дух. Или же, слыша у нас в доме пение тогдашнего модного романса “Скажите ей”, Николка громким голосом запевал: “Скажите ей... — и говорком продолжал: — что у меня портки худые. Или: — Скажите ей... что меня пчёлы искусали!” При этом я слышу в темноте добродушный смех Льва Николаевича» (Кузминская. Ч. II. Гл. XVI). У Толстого бывали какие-то общие дела с Цветковым, в 1880-е гг. они часто встречались.

 

 Н.И. Шинкарюк

ЦИНГЕР Александр Васильевич (1870-1934) — знакомый и посетитель Толстого; автор воспоминаний «У Толстых»; физик, профессор Московского университета; автор научных книг и учебников.

«Первая встреча с Толстым... <декабрь 1889 г. — В.А.> Мы с двоюродным братом Ив. Раевским едем <...> в Ясную Поляну, чтобы участвовать там в домашнем спектакле (“Плоды просвещения”)... Мы едем в розвальнях; лошадью умело правит случайно выехавший за нами... сам Лев Николаевич. Он сидит рядом с нами, сгорбившись, в полушубке и, улыбаясь, занимает разговором девятнадцатилетних смущённых седоков.

— Ну, что же вы? В отца? — дружелюбно спрашивает он. — Тоже математик?.. Я всегда любил математику. Но ужасно в своё время плохо учился. Ведь я действительно выдержал университетский экзамен только потому, что перед самым экзаменом подготовил бином Ньютона, да и то ничего не понимал» (Цингер А.В. У Толстых // МТА. С. 374-375).

Рассказы о Толстом 1850-1860-х гг. Цингер слышал от своего отца Василия Яковлевича Цингера, профессора чистой математики Московского университета: «Интересен ли был в те времена Толстой? — До чрезвычайности. Он был обаятелен своей одарённостью, и тут дело было совсем не в его писательском таланте, который тогда, до “Войны и мира”, только что развёртывался, а в общей привлекательности могучей, самобытной, кипучей натуры. Мысли свои он высказывал и защищал всегда очень горячо. В спорах бывал часто резок, раздражителен, мог быть даже неприятен, если бы всех его резкостей не искупала всегдашняя беспредельная искренность до самого дна души. Видно было, что он сам страдал, когда не умел высказать мысли настолько ясно, чтобы убедить собеседника» (Цингер А.В. Воспоминания о Льве Толстом // Наука и жизнь. 1973. № 11. С.121).

В январе 1900 г. Цингер по просьбе писателя привёз из университетской лаборатории в хамовнический дом Толстого необходимую аппаратуру и произвёл там ряд опытов с жидким воздухом. Ещё в раннем детстве из «Русских книг для чтения», написанных в 1874-1875 гг. Толстым, Цингер впервые узнал о «скрытой теплоте». И теперь целью Толстого было на опыте детально разобраться в этой так называемой «скрытой теплоте».

Цингер нередко бывал и в Ясной Поляне. Общение с ним Толстому было порой необходимо, особенно в последние годы жизни, на фоне ощутимого интеллектуального и духовного одиночества, когда мысли об уходе всё чаще посещали его. 29 августа 1909 г. он записал в дневнике: «И весь вечер мучительно тяжело. Уйти? <...> Только с Цингером хороший, для меня полезный разговор о математике, высшей геометрии...» (57: 127). 25 октября 1909 г.: «Приехал Цингер, и я с ним говорил о науке вообще и о физике, потом читал о физике в Брокгаузе и нашёл подтверждение своих мыслей о пустяшности “науки” и физики с своими гипотезами эфира, атомов, молекул» (57: 160).

 

Лит: Цингер А.В. У Толстых // МТА.

 

 В.В. Алексеева

599

 

Ч

ЧАЙКОВСКИЙ Пётр Ильич (1840 - 1893) – композитор, дирижёр, педагог, музыкально-общественный деятель, профессор Московской консерватории (1866- 1878 гг.). Окончив Училище правоведения (1859), в чине титулярного советника был определён на службу в Министерство юстиции. Через три года получил чин коллежского асессора. В Москве, уже после окончания Петербургской консерватории, получил по выслуге лет чин надворного советника. Ушёл в отставку в 1867 г., будучи профессором Московской консерватории. В 1884 г. Александр III наградил Чайковского орденом Владимира 4-й степени. С декабря 1887 г. получал ежегодную пенсию от государя в три тысячи рублей.

Судьба Чайковского-композитора уникальна. Он родился в Приуралье, где его отец служил начальником Камско-Воткинского завода. Хотя дома, а затем в Училище правоведения Чайковский занимался музыкой, но профессионально он стал изучать музыкально-теоретические науки, композицию, игру на фортепиано, органе и флейте, уже будучи чиновником Министерства юстиции, в только что открывшейся на базе Русского музыкального общества Петербургской консерватории. Его основными учителями были А.Г. Рубинштейн и Н.И. Заремба. По окончании консерватории Чайковский был приглашён преподавать в только что открывшуюся Московскую консерваторию, где прослужил 12 лет. Одним из самых выдающихся его учеников стал С.И. Танеев.

Творческая работоспособность Чайковского была огромна, тем более что профессионально музыкой он стал заниматься лишь в 21 год, а в 53 года его жизнь оборвалась. За 28 лет сознательной творческой жизни он прошёл путь от ученических работ до абсолютных, великих шедевров, став первым русским композитором, получившим ещё при жизни мировое признание. Чайковский написал 13 опер (среди них пушкинские «Евгений Онегин», «Мазепа», «Пиковая дама»), шесть симфоний и программную симфонию «Манфред» на сюжет поэмы Д. Байрона. Он сочинил свыше 100 романсов, множество пьес для фортепиано и других инструментов. Славу его составляют и три балетных шедевра: «Лебединое озеро», «Спящая красавица», «Щелкунчик». Он оставил в каждом из музыкальных жанров уникальные творения: три квартета, секстет для струнных «Воспоминание о Флоренции», три фортепианных концерта, концерт для скрипки с оркестром и т.д.

Мир образов музыки Чайковского охватывает всю человеческую жизнь. Это образы детства, молодости; любовь, которая часто сопряжена с трагическим крушением надежд на счастье; образы природы, красота бескрайних просторов России... В его музыке звучат темы рока, непреодолимости препятствий на пути к счастью. Извечное единство жизни и смерти запечатлено Чайковским с потрясающей силой в произведениях последних лет.

Толстой и его сочинения — мощнейший фактор духовной жизни Чайковского, начиная с юности и до последних вершинных лет его творчества. Однако для Толстого Чайковский и его сочинения занимали гораздо более скромное место, хотя писатель частично знал его музыку. В 1876-1877 гг. Чайковский интересовал его как личность. Этот момент приходится на период работы над романом «Анна Каренина».

 

 

600

 

Каковы же причины этой бесконечной глубины влияния мира Толстого на личность и творчество Чайковского? Толстой был уже известным писателем, когда Чайковский только начинал свой творческий путь. Читая Толстого, молодой музыкант узнавал в его героях, их размышлениях свои собственные мысли и чувства.

Другая причина — это общие черты в личности и жизненных ситуациях художников: оба рано потеряли мать, оба с детства порой до слёз любили музыку, часто понимая её как грёзу (в творчестве Чайковского многократно встречается слово «грёзы», в т.ч. и в названиях его сочинений: «Зимние грёзы», которые очень нравились Толстому, «Прерванные грёзы», «Вечерние грёзы», «Сладкая грёза»); много общих имён в литературных и музыкальных привязанностях...

Чайковский и Толстой виделись лишь однажды. Это случилось между 13 и 18 декабря 1876 г. Позднее, вспоминая об этом, композитор писал в своём дневнике 1 июля 1886 г.: «Может быть, ни разу в жизни я не был так польщён и тронут в своём авторском самолюбии, как когда Л.H. Толстой, слушая andante моего Первого квартета и сидя рядом со мной, — залился слезами» (цит. по: Гусев. Летопись. 1. С. 464). Использованная Чайковским во второй части квартета песня «Сидел Ваня на диване», вызвавшая восторг Толстого, была записана композитором летом 1869 г. на Украине, в Каменке, от плотника, уроженца Калужской губ. Разудалая кабацкая песня со словами не совсем приличного содержания была преобразована композитором в идеальной лирической высоты и совершенства музыку, которая потрясла Толстого. Чайковский вспоминал эту встречу всю жизнь и не раз возвращался к ней в своих письмах, дневниках, записных книжках, размышляя, даже как бы продолжая начатый в Москве в декабре 1876 г. разговор. Для Толстого же это событие стало одной из многочисленных встреч в его жизни.

19-21 декабря, вернувшись в Ясную Поляну, он написал Чайковскому письмо и послал ему сборник народных песен (в настоящее время он неизвестен). 24 декабря Чайковский ответил Толстому: «Как я рад, что вечер в консерватории оставил в Вас хорошее воспоминание! Наши квартетисты в этот вечер играли как никогда. Вы можете из этого факта вывести то заключение, что пара ушей такого великого художника, как Вы, способна воодушевить артиста в сто раз больше, чем десятки тысяч ушей публики».

С.Л. Толстой позднее писал, что встречу и концерт в Московской консерватории организовал Н.Г. Рубинштейн, выполняя желание писателя «набраться побольше музыкальных впечатлений». Почему был выбран именно Первый квартет, сочинение, написанное Чайковским и впервые исполненное уже пять лет тому назад? Сам Чайковский никак не пояснял обстоятельства встречи с Толстым, а лишь делился своими впечатлениями. 23 декабря 1876 г. он писал сестре А.И. Давыдовой: «На днях здесь провёл несколько дней граф Л.Н. Толстой. Он у меня был несколько раз и в том числе провёл два целых вечера. Я ужасно польщён и горд интересом, который ему внушаю, и со своей стороны вполне очарован его идеальной личностью». 25 декабря 1876 г. С.И. Танееву: «В последнее время я очень часто виделся и близко познакомился с писателем графом Л.Н. Толстым. Прелестная личность и очень любящая музыку». В первые дни 1877 г. брату М.И. Чайковскому: «А перед праздниками, братец, очень я близко сошёлся с писателем графом Толстым, и очень они мне понравились, и имею я теперь от них очень милое и дорогое для меня письмо». 30 августа 1877 г. Чайковский приоткрыл содержание бесед с Толстым Н.Ф. фон Мекк: «Нынешней зимой я имел несколько интересных разговоров с писателем графом Л.Н. Толстым, которые раскрыли и разъяснили мне многое. Он убедил меня, что тот художник, который работает не по внутреннему убеждению, а с тонким расчётом на эффект, тот, который насилует свой талант с целью понравиться публике и заставляет себя угождать ей, — тот не вполне художник, его труды не прочны, успех их эфемерен. Я совершенно уверовал в эту истину».

В феврале-марте 1879 г. в письме к фон Мекк Чайковский прямо называл Толстого инициатором их встречи-знакомства: «...2 года тому назад писатель граф Л.Н. Толстой выразил желание со мной познакомиться. Он очень интересуется музыкой. <…> “Я хочу с Вами поближе сойтись, — сказал он, — мне хочется с Вами потолковать про музыку”. И тут же, после первого рукопожатия, он изложил мне свои музыкальные взгляды. По его мнению, Бетховен бездарен. С этого началось. Итак, великий писатель, гениальный сердцевед, начал с того, что с тоном полнейшей уверенности сказал обидную для музыканта глупость. Что делать в подобных случаях! Спорить! Да, я и заспорил, — но разве тут спор мог быть серьёзен? Ведь, собственно говоря, я должен был прочесть ему нотацию. Может быть, другой так и сделал бы. Я же только подавлял в себе страдания и продолжал играть комедию, т.е. притворял-

 

 

601

 

ся серьёзным и благодушным. Потом он несколько раз был у меня, и хотя из этого знакомства я вынес убеждение, что Толстой — человек несколько парадоксальный, — но прямой, добрый, по-своему даже чуткий к музыке (он при мне расплакался навзрыд, когда я сыграл ему по его просьбе Andante моего 1-го квартета), но всё-таки знакомство его не доставило мне ничего, кроме тягости и мук, как и всякое знакомство».

В октябре 1878 г. Толстой писал И.С. Тургеневу: «Что “Евгений Онегин” Чайковского? Я не слышал ещё его, но он меня очень интересует» (ПРП. 2. С. 185). Всего месяцем раньше был издан клавир оперы, о чём писали газеты. Опера была исполнена лишь в марте 1879 г. на сцене Малого театра силами учащихся и преподавателей Московской консерватории. C.Л. Толстой вспоминал, что эту оперу Чайковского позже Толстой знал по фортепианному переложению.

Среди произведений Чайковского, которые слышал Толстой, — романсы: многие из них не нравились писателю, он удивлялся неразборчивости композитора в выборе поэтических текстов. Некоторые мелодии Чайковского (например, в романсе для фортепиано ор. 5, посвящённом Д. Арто) называл сентиментальными. В Ноктюрне № 1 ор. 10 одну из тем считал искренней, вторую - искусственной. В книге В.Ф. Булгакова «Л.Н. Толстой в последний год его жизни» есть запись: «Лев Николаевич не любит Чайковского, но «Колыбельная» и «Осенняя песня» <«Октябрь» из цикла «Времена года». — П.В.> ему очень понравились» (Булгаков. 23 июня).

    Получив известие о неожиданной смерти Чайковского в Петербурге от холеры, 26 (27?) октября 1893 г. Толстой писал А.А. Толстой: «Мне очень жаль Чайковского, жаль, что как-то между нами, мне казалось, что-то было. Я у него был, звал его к себе, а он, кажется, был обижен, что я не был на “Евгении Онегине”. Жаль, как человека, с которым что-то было чуть-чуть неясно, больше ещё, чем музыканта. Как это скоро, и как просто и натурально, и ненатурально, и как мне близко».

 

Лит.: Толстой С.Л. Лев Толстой и Чайковский. Их знакомство и взаимоотношения // История русской музыки в исследованиях и материалах. Под ред. К.А. Кузнецова. Т. 1. - М., 1924.

 

 П.Е. Вайдман

 

ЧЕЛЫШЕВ Михаил Дмитриевич (1866-1915) — член Гос. думы III созыва от г. Самары, самарский городской глава. Челышев интересовал Толстого как «противник вина, поднявший этот вопрос в Думе», и как человек, который мог бы поставить в Думе вопрос об уничтожении частной земельной собственности по системе Г. Джорджа. По выражению Л.Л. Толстого, «единственный порядочный член Думы» (ЯПЗ. 4. С. 66). «Он — Челышев — против государственного, правительственного вмешательства в духовную свободу человека», — говорил Толстой о том, что ему было близко в Челышеве. Он «единственный свежий человек в Думе» (ЯПЗ. 4. С. 69, 84).

1 сентября 1909 г. Толстой читал брошюру Челышева «Главная причина нашего несчастия», а 8 октября 1909 г. Челышев приехал в Ясную Поляну. «Челышев, — записал Д.П. Маковицкий, — богатырского сложения, с энергичными движениями, красив лицом, с чёрными, как смоль, усами, густой, длинной гривой, в рубашке и чёрной курточке. Говорил с убеждением и, может быть, преувеличенным пафосом. Л.Н. интересовало, что он рассказывал о родителях-крестьянах и про своё детство. Родители были странноприимные. Один старик-странник остался у них жить: был болен. Челышев мальчиком спал с ним на печке и с благодарностью вспоминает его поучения. Ещё Л.Н. оценил в Челышеве его убеждённость во вреде водки и в том, что должны с пьянством бороться, прекратить его. Челышев приехал к Л.Н. поговорить о борьбе с пьянством и просить его помочь ему склонить к этой борьбе Маклакова в Думе». Челышев, по своему собственному признанию, был очарован Толстым. Толстой же в письме к С.Д. Николаеву прямо заявил о своих симпатиях: «Он <Челышев. - М.Б.> мне очень полюбился» (80: 129). В.Г. Черткову 12 октября 1909 г. Толстой писал: «Был у меня на днях Челышев, член Думы, занятый борьбою с пьянством. Я, сколько могу, обещал помогать ему, а ему советовал поднять вопрос о земле. Он может. Он умный, думающий своим умом человек». 17 октября 1909 г. Толстой получил от Челышева письмо, где тот «выражал охоту делать, о чём говорили с ним, и просил ярлык на бутылки с водкой» написать рукой Толстого (ЯПЗ. 4. С. 79). О посещении Челышевым Ясной Поляны и о беседе его с Толстым сообщили многие газеты, однако газетные заметки послужили поводом лишь для присылки Толстому анонимных ругательных писем, которые он получил 18 октября. Решение опубликовать их со своими комментариями в газете «Русь» было продиктовано стремлением лишний раз привлечь общественное внимание к

 

602

 

проблеме отмены смертной казни, о чём тоже шла речь во время приезда Челышева. Разговор на эту тему с Челышевым и стал предметом критики в «ругательных письмах».

Надежда Толстого на то, что Челышев поднимет в Думе вопрос о едином налоге, не оправдалась, однако именно благодаря его приезду в Ясную Поляну разговор об отмене смертной казни получил продолже-ние.

 М.Ю. Белянин

 

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ Николай Гав­рилович (1828-1889) — писатель, критик, идейный вождь русского революционно- демократического движения в 1850—1860-е гг. Ранним произведениям Толстого посвятил шесть статей, все они вышли в журнале «Современник» (1855-1857 гг.). В статье «Детство и отрочество. Сочинение графа Л.Н. Толстого. Военные рассказы графа Л.Н. Толстого» (1856) Чернышевский первый из критиков определил новатор­ство молодого писателя в постижении им внутренней жизни человека, впервые ввёл и раскрыл понятие «диалектика души». Критик подчёркивал, что предметом ана­лиза у Толстого является «сам психический процесс, его формы, его законы». Художник открывает «едва уловимые», «таинственней­шие движения психической жизни», пере­даёт «психический процесс возникновения мыслей» и чувств. Он следит за «чрезвы­чайной быстротой и неистощимым разно­образием» в их смене, за «драматическими переходами одного чувства в другое, одной мысли в другую». Чернышевский проница­тельно определил источник психологиче­ских открытий молодого писателя - самона­блюдение. Именно оно позволило Толстому «написать картины внутренних движений человеческой мысли» и стало основанием для глубинного изучения человека, пости­жения его характера и поступков.

«Непосредственную чистоту нравствен­ного чувства» Чернышевский определил как вторую оригинальную особенность таланта молодого автора. Критик писал, что «толь­ко при этой непосредственной свежести сердца можно было рассказать “Детство” и “Отрочество” с тем чрезвычайно верным колоритом, с тою нежною грациозностью, которые дают истинную жизнь этим пове­стям <...> без непорочности нравственного чувства невозможно было бы не только ис­полнить эти повести, но и задумать их». В статье определена сущность художествен­ного метода писателя и заложены основы понимания его творчества. Критик следил за развитием таланта Толстого, в связи с «Утром помещика» он отметил стремление автора изобразить действительность шире и указал на ещё одну важнейшую сторону его таланта - новаторское умение передать крестьянский «взгляд на вещи».

Чернышевский и Толстой познакоми­лись в конце 1855 г., когда молодой пи­сатель приехал из Севастополя в Петер­бург. Позднее Толстой вспоминал, что Чернышевского он впервые увидел у Н.А. Некрасова: «Курчавый, розовый, больше молчал» (Сергеенко П.А. Записи // ТВС. 1960. 2. С. 128). Ведущий критик «Со­временника» хотел получить «некоторую власть» над молодым автором, что считал полезным для журнала: «Однажды, - вспо­минал Толстой, — пришёл ко мне и начал говорить самоуверенно, что “Записки мар­кёра” — лучшее моё произведение, что в ис­кусстве нужна идея...» Однако Толстой был верен себе и не стал «полезным деятелем» в духе Чернышевского. Вместе с тем в его дневниковых записях остались лаконичные и вполне доброжелательные характери­стики: «Чернышевский, мил» (18 декабря 1856 г.); «пришёл Чернышевский, умён и горяч» (11 января 1857 г.).

Впечатления от личных встреч не совпа­ли с уже сложившимся у Толстого мнением о Чернышевском-критике. 2 июля 1856 г. он писал Некрасову, что статья, автором кото­рой был Чернышевский, ему «ужасно» не понравилась. Толстой согласился с выска­занными в статье мыслями, однако не при­нял манеру критика вести спор с оппонен­том: автор статьи позволил себе «скверно-­матерно» обругать другого критика. Такая манера Чернышевского свидетельствовала, по мнению Толстого, о новой тенденции в культурной жизни: появились «отврати­тельные» подражатели В.Г. Белинского, унаследовавшие не глубину, а только форму его высказываний, в моду вошёл возму­щённый, жёлчный и озлобленный человек, не способный «сделать добро и ясно ви­деть вещи». Как считал Толстой, Некрасов совершил «великую» ошибку, расстав­шись с критиком А.В. Дружининым и вы­брав Чернышевского. Солидаризируясь с Дружининым, Григоровичем и Тургеневым, Толстой дал Чернышевскому как ведущему критику «Современника» весьма резкую характеристику: «теперь срам с этим кло­повоняющим господином. Его так и слы­шишь тоненький, неприятный голосок, говорящий тупые неприятности и разгораю­щийся ещё более оттого, что говорить он не умеет и голос скверный». Так же отри­цательно Толстой отнёсся к публиковавше­муся в «Современнике» с декабря 1855 г. по декабрь 1856 г. критическому сочинению

 

603

 

Чернышевского «Очерки гоголевского периода русской литературы». Поддерживая мнение Дружинина, он, не дожидаясь окончания публикации, заметил: «Безобразие Чернышевского, как вы называете, всё лето тошнит меня» (19 октября 1856 г.).

В 1862 г. Толстой, начав издавать журнал «Ясная Поляна», обратился к Чернышевскому, имевшему огромное влияние на демократические слои читателей, с просьбой «внимательно прочесть его и сказать о нём искренно и серьёзно <...> мнение в “Современнике”». Критик откликнулся резкой рецензией (Современник. 1862. № 3), вызвавшей глубокое раздражение Толстого, так как «в неприличной статье этой нет ни одного довода и ни одной мысли» (8: 426).

Общее неприязненное отношение к Чернышевскому сохранилось у Толстого на всю жизнь. «Он мне всегда был очень неприятен, и писания его неприятны», — говорил он в 1908 г. (Гусев Н.Н. Два года с Толстым. М., 1973. С. 92). В последний год жизни Толстой вновь обратился к критическим работам Чернышевского, но мнение своё о нём не изменил: «Читал Чернышевского. Очень поучительна его развязность грубых осуждений людей, думающих не так, как он» (дневник, 1 июня); «очень неприятна эта самоуверенность. Он говорит о Шопенгауэре, о Канте, как будто это все дураки, один он, Чернышевский, умён» (Гольденвейзер А.Б., запись 26 июня 1910 г.).

К отдельным позициям Чернышевского поздний Толстой относился заинтересованно: сочувственно отозвался о его статье, посвящённой теории Ч. Дарвина, включил его высказывания о науке в 18-й выпуск сборника «Путь жизни». В 1896 г. критик В.В. Стасов в беседе с Толстым выражал своё восхищение положениями магистерской диссертации Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности» (1855). «Великое», по определению Стасова, слово Чернышевского: «искусство есть та человеческая деятельность, которая произносит суд над жизнью», — поразило Толстого. «Толстой, — писал Стасов, — этого никогда не знал, не слыхал, понятия не имел». Размышления Стасова о предназначении искусства в свете идей Чернышевского чрезвычайно заинтересовали Толстого: «Настоящего искусства, — утверждал Стасов, — почти нет ещё на свете, его речь ещё впереди. Всё это поражало сильно Толстого, и он меня слушал, я уже не знаю как сказать, с каким вниманием, и, смело скажу, <...> — с почтением» (Стасов В.В. Письма к Д.В. Стасову // ТВС. 1960. 2. С. 87). По прочтении писем Чернышевского из Сибири, опубликованных в 1910 г., Толстой заметил: «У него много очень хороших, высоких в нравственном отношении мыслей: о войне, о половом вопросе, или мысль о том, что всё нравственное — разумно, а разумное — нравственно...» (Гольденвейзер А.Б., запись 26 июня 1910 г.).

В своих художественных произведениях Толстой вступал в полемику с Чернышевским-романистом. В черновиках «Анны Карениной» есть прямая отсылка к роману «Что делать?»: «Что делать? Что делать?» — вопрошает Долли. Каренин отвечает ей: «Нельзя жить втроём». Ситуация «любовного треугольника» и тема женской любви к мужу и к другому человеку в «Анне Карениной» были рассмотрены иначе, чем в романе «Что делать?». Анна с ужасом просыпается, увидев кошмарный сон о двух мужьях. Очевидна и перекличка пьесы «Живой труп» с романом Чернышевского. Тема тройственной любви в поздней толстовской пьесе, по сравнению с романом Чернышевского, существенно осложнена. Психологическое зерно, из которого разрастается драматическое действие, — «одновременная» любовь героини к мужу и его другу, а также далеко не простое чувство Протасова к оставленной жене. Цыганка Маша предлагает Протасову поступить по примеру Лопухова: разыграть смерть. Она спутала этого героя с Рахметовым, фамилию которого назвала тоже ошибочно (Рахманов). Однако, по Толстому, «разумные» рецепты в духе теории Чернышевского не могут снять драматизм складывающихся в жизни героев положений. Толстовские герои, оказавшиеся в «любовном треугольнике», не будут счастливы при любом выбранном ими решении. Сила позиции Толстого по отношению к представлениям Чернышевского обусловлена глубиной толстовского постижения многосложных человеческих чувств.

 

 Н.Г. Михновец

(заболей и сдохни, дрянь!)

 

ЧЕРНЫШЁВ Александр Иванович (1785/86-1857), светлейший князь (1849) — генерал от кавалерии, генерал-адъютант, военный и гос. деятель.

Участник войн с Наполеоном в 1805, 1806-1807 гг., был награждён за храбрость (в т.ч. Георгиевским крестом). В 1810 — 1812 гг. находился во Франции в качестве дипломатического курьера, исполняя в действительности функции резидента русской военной разведки. Вёл тайные переговоры со шведским правительством о союзе с Россией. Во время Отечественной войны

 

 

604

 

1812 г. командовал армейским партизанским отрядом. В кампанию 1813 г. занял Берлин, был во многих сражениях, многократно награждён за храбрость. Во время следствия по делу декабристов входил в состав Следственной комиссии, за что был отличен и приближен Николаем I, а декабристам запомнился своей грубостью и бесцеремонностью. С 1827 г. — сенатор и глава Военного министерства.

Репутации Чернышёва сильно повредила попытка завладеть состоянием его однофамильца, осуждённого по делу декабристов богатейшего графа Захара Чернышёва. После этого случая министра отказывались принимать в некоторых великосветских домах и за ним закрепилась слава человека бесчестного и беспринципного.

Тем не менее на протяжении всего царствования Николая I карьера Чернышёва шла по нарастающей. К концу жизни он был председателем Гос. совета и Комитета министров. В 1856 г. при новом императоре вышел в отставку и через несколько месяцев умер.

Как историческое лицо Чернышёв неоднократно появлялся в произведениях Толстого. Он упоминался в черновиках «Войны и мира» как лицо из окружения Александра I. В окончательной редакции книги упомянут как флигель-адъютант, один из второстепенных представителей власти, петербургского духа.

В этом же качестве Чернышёв фигурировал в редакциях и вариантах повести «Хаджи-Мурат», где Толстой подчёркивал, что Николай I Чернышёва «только терпел, считая его пока незаменимым человеком, но, зная его старания погубить в процессе декабристов Захара Чернышёва и попытку завладеть его состоянием, считал большим подлецом» (35: 65). Подобно В.А. Долгорукову Чернышёв — своего рода двойник Николая: он подражал ему в манерах и носил парик-накладку, как у императора. Подчёркнутая Толстым его старость усиливала образ отжившей, инертной, но страшной гос. власти.

 

 В.М. Бокова

ЧЕРТКОВ Владимир Владимирович («Дима»; 1889-1964) — последователь Толстого; его знакомый, корреспондент и адресат.

В 1950 г. он писал в автобиографии: «Родители мои (В.Г. Чертков и А.К. Черткова) по происхождению дворяне, до моего рождения отпали от православия и считали себя исповедующими свободно-религиозное мировоззрение. Мои родители меня не крестили, а потому согласно существующим царским законам я был лишён дворянского звания и всех гражданских прав и наследства» (ОР ГМТ). В.В. Чертков — сын близких друзей и единомышленников Толстого, которые воспитывали его в соответствии со своими убеждениями. После поездки к Чертковым на хутор Ржевск Толстой написал им, что ему понравился их «неизбалованный натуральный, здоровый мальчик» (7 апреля 1894 г.). Толстому нравилось, как воспитывали маленького Диму (так называли его близкие), нравилось, что его не балуют, что у него не много игрушек, что ему внушают потребность зарабатывать на жизнь своим трудом. Юность Димы прошла в Англии, куда в 1897 г. был выслан его отец за сочувствие и помощь русским сектантам. В Англии мальчик получал домашнее бессистемное образование; учителями были не профессиональные учителя, а друзья и соратники родителей, воспитывавшие его в свободно-христианском духе.

После возвращения в Россию Чертковы поселились в Тульской губ. на хуторе Телятинки, недалеко от Ясной Поляны. Хотя Дима знал английский язык и английский образ жизни лучше, чем русский, он легко установил дружеские отношения с деревенскими ребятами, с радостью с ними работал и развлекался. Ему оказался близок крестьянский мир, всерьёз увлекли занятия сельским хозяйством. Новые друзья запросто приходили в дом Чертковых и за общим обедом принимали участие в серьёзных разговорах, которые велись собиравшимися там единомышленниками Толстого, порой с участием и самого писателя. В свою очередь Толстого очень интересовала внутренняя жизнь этих молодых людей и самого Димы, получившего необычное в их среде воспитание. Когда В.Г. Чертков уезжал из Телятинок, Толстой опекал его семью. Черткову он писал: «Димочку мало вижу, а хотелось бы поговорить с ним, покопаться в его молодой душе. Страшна молодость с своей стремительностью и неведением» (12 мая 1909 г.); «С Димочкой говорил, чего мне давно хотелось. Расспросил его об его отношениях с девушками, сказал ему всё, что можно сказать юноше, предостерегая его от опасности. Ответы его мне понравились. Я заключил из них, что он вне опасности и что ему легко быть правдивым» (25 мая 1909 г.). Вместе со своими деревенскими друзьями В.В. Чертков организовал один из первых крестьянских драматических театров. А.П. Сергеенко вспоминал, как в этом театре ставили старую шуточную пьесу Толстого «Первый винокур» и автор «живо интересовался всей подготовкой

 

605

 

спектакля: распределением ролей, устройством сцены, декорациями, костюмами. И удивителен и трогателен был этот его интерес к попытке организации народного театра в его 82 года» (О народном театре // Октябрь. 1982. № 10. С. 198). Специально для этого театра Толстой написал пьесу «От ней все качества».

В делах сына принимал участие и В.Г. Чертков, он много общался с его друзьями, читал им лекции и оказывал немалое влияние на формирование их мировоззрения. В 1909 г. ему было запрещено жить в Тульской губ., вблизи Толстого. Вместе с женой В.Г. Чертков уехал в Московскую губ., а Толстой навещал оставшегося в Телятинках Диму, он по-прежнему любил беседовать с ним и его друзьями, крестьянскими парнями и девушками, стараясь понять их интересы, их представления о жизни, о вере. Чертковым он сообщал: «Ездил я дня два тому назад к Димочке в Ларинское на их работу — постройку хаты <В.В. Чертков с товарищами строил избу в с. Ларинском близ Засеки для двух бедных старых крестьянок. – Ю.Я.>. Очень хорошее получил впечатление от всех товарищей его и, главное, его самого. Бодрые, весёлые, спокойные, чистые, простые. Особенно резко чувствую эту разницу с моей жизнью, особенно в тот 29 авг., когда я у него был на другой день после 28 у нас с мороженым, шампанским и гостями» (31 августа 1909 г.). В 1913 г. В.В. Чертков женился на крестьянке Матрёне Павловне Кузевич. Он организовал потребительское общество и сельскохозяйственную артель в Тульской губ., сам работал там наряду с крестьянами. Через год он поступил в народный университет им. А.Л. Шанявского. Работая впоследствии по специальности финансиста в различных банках, он оставался последователем учения Толстого: всегда был строгим вегетарианцем, участвовал в международных антивоенных конференциях, переписывался с деятелями международного антивоенного движения, сторонниками ненасильственных форм борьбы, в т.ч. с М. Ганди. В своей деятельности В.В. Чертков всегда стремился поддержать всё то, что способствовало объединению людей и противостояло их конфронтации.

 

 Ю.Д. Ядовкер

 

ЧЕРТКОВ Владимир Григорьевич (1854-1936) — друг и сподвижник Толстого; общественный деятель; публицист, переводчик, редактор, создатель и руководитель издательств «Посредник», «Свободное слово» и др.; главный редактор Полного собрания сочинений Л.Н. Толстого (Юб.) в 90 томах.

 

Л.Н. Толстой и В.Г. Чертков. 1909 г.

 

Толстой и Чертков познакомились в Москве в 1883 г., и через полгода Толстой записал в дневнике: «Он удивительно одноцентренен со мною» (6/18 апреля 1884 г.). Спустя четверть века, словно продолжая начатую тогда мысль, Толстой писал Черткову: «И сближаемся не потому, что хотим этого, но потому что стремимся к одному центру — Богу, высшему совершенству, доступному пониманию человека. И эта встреча на пути приближения к центру великая радость» (24 июля 1909 г.).

Чертков родился в С.-Петербурге, в придворно-аристократической семье, но именно в семье усвоил демократические и просветительские традиции, впитал понятие о жизни как о высоком служении. Отец его, Г.И. Чертков, близкий родственник А.Д. Черткова, известного историка и археолога, основателя первой публичной библиотеки в Москве, был флигель-адъютантом при Николае I и генерал-адъютантом при Александре II. Мать Черткова, рожд. графиня Е.И. Чернышёва-Кругликова, племянница декабриста З.Г. Чернышёва, славилась своей красотой и смелым независимым характером. В 19 лет, получив хорошее домашнее образование, Чертков поступил в конногвардейский полк. Красивый, образованный, остроумный и богатый, он пользовался успехом в свете и до поры благосклонностью императора. Его ожидала блестящая карьера военного или гос. деятеля, но он отказался идти этой проторённой для него дорогой. В 1909 г. Чертков написал небольшую книжечку «Дежурство в военных госпиталях. Страница из воспоминаний» (М., 1914), где «исповедально» рассказал о своей молодости: «Это было в середине 70-х годов. Двадцатилетним офицером я тогда прожигал свою жизнь “во все нелёгкие”. Всем трём классическим порокам –

 

 

606

 

вину, картам и женщинам — я предавался без удержу, живя как в чаду, с редкими промежутками душевного отрезвления. В эти периоды внутреннего просветления я чувствовал отвращение к своему беспутному поведению и мучительно тяготился своим положением. Ища из него выхода, я напряжённо задавался основными вопросами жизни и религии. Одним из обстоятельств, имевших на меня нравственно-благотворное влияние, были повторявшиеся от времени до времени мои дежурства в военных госпиталях» (с. 3). С детства приученный матерью к серьёзному и вдумчивому чтению Евангелия, он читал его вслух больным и всё чаще сам обращался к этой книге в поисках ответов на мучившие его вопросы. У себя в полку Чертков организовал кружок молодёжи для религиозных бесед. Размышляя над страницами философских книг, над произведениями Достоевского, он искал ответы на вопросы о цели и смысле жизни, искал свой путь к Богу. Поиски привели его к Толстому. Познакомившись с первыми философско-религиозными сочинениями писателя, он «признал в нём лучшее и более последовательное понимание того», как «следует в жизни применять учение Христа» (дневник Черткова 21 янв. 1884 г.; ОР ГМТ). Это стало основой дружбы Толстого и Черткова.

В 1884 г. умер отец Черткова. Опасаясь, чтобы сын не раздал состояние и землю крестьянам, он завещал всё большое наследство в пожизненное владение своей жене, с тем чтобы она делила с сыном лишь доходы. Но ещё в октябре 1882 г., несмотря на уговоры отца, Чертков вышел в отставку в чине лейб-гвардии штабс-ротмистра и уехал в родовое имение Чертковых Лизиновку Воронежской губ. Теперь Чертков стремился вникнуть во все крестьянские дела и проблемы, освоить разнообразные крестьянские работы, «пройти через все приёмы и мелочи крестьянского хозяйства для того, чтобы стать ближе к ним» (8-9 марта 1884 г.). Он принял большое участие в работе земства, стал земским гласным, попечителем над школами, почётным мировым судьёй, членом присутствия по крестьянским делам, открыл в своём имении ремесленное училище на 60 учеников, школу, библиотеку, читальню, амбулаторию, потребительские лавки, чайную... Деятельность Черткова не осталась незамеченной: по распоряжению Александра III за ним был установлен негласный надзор.

Встреча с Толстым стала решающей для Черткова. Первый вопрос, который он задал писателю, был вопрос о несовместимости христианства с военной службой.

Вместо ответа Толстой начал читать ему рукопись статьи «В чём моя вера?», над которой тогда работал. Чертков понял, что теперь он не одинок в своих исканиях и сомнениях. Разносторонне одарённый, очень честолюбивый, он пожертвовал своими амбициями, посвятив жизнь собиранию, хранению, переводу, изданию, распространению сочинений и идей Толстого. По словам сына писателя, «он верил, что Лев Толстой — основатель новой религии, а он — Чертков — его первый ученик, апостол и продолжатель его дел» (Очерки былого. Гл. «Владимир Григорьевич Чертков»), Однако с первых же писем он чётко определил свою самостоятельную позицию в их отношениях: «...советы Ваши служили бы для меня лишь справкою. Я в них очень нуждаюсь, уверяю Вас, Лев Николаевич, но вовсе не буду и не могу непременно с ними соглашаться» (8-9 марта 1884 г.). Чертков всегда отличался бескомпромиссностью и беспощадной откровенностью, он не только редактировал Толстого, делал ему критические замечания, давал советы, но порой властно вмешивался в его творчество. Благодаря огромному организаторскому дару Черткова в феврале 1885 г. началась работа издательства «Посредник», а в марте вышла в печать первая книга этого издательства — три народных рассказа Толстого.

Для Черткова Толстой теперь сподвижник, друг, духовный наставник; в письмах к нему он открывался «свободно, без оглядки, как перед Богом» (5 октября 1895 г.).

С 1894 г. Чертковы снимали дачу в 5 верстах от Ясной Поляны. Проводя лето вблизи Толстого, Чертков занимался разбором его бумаг, их переписыванием. Ещё с 1889 г. по его инициативе началось копирование рукописей Толстого (один экземпляр копии отправлялся на хранение Черткову), он находил постоянных переписчиков, приобрёл печатную машинку, а для распространения запрещённых сочинений завёл копировальный аппарат — гектограф. Он же организовал правильную регистрацию и копирование всех писем Толстого, которые прежде пропадали бесследно, разлетаясь по всему миру. Начатое С.А. Толстой дело собирания рукописей Толстого Чертков поставил на профессиональную основу.

В середине 1890-х гг. внимание Черткова привлекли различные неофициальные религиозные течения. В 1895 г. сосланные прежде на Кавказ духоборы были жестоко наказаны за то, что, протестуя против призыва их на военную службу, собрали и сожгли всё своё оружие. Чертков вместе с Бирюковым и И.М. Трегубовым составил в

 

607

 

защиту духоборов брошюру «Помогите!», напечатанную с послесловием Толстого в Англии. За это Черткову грозила ссылка в Сибирь, но благодаря заступничеству императрицы-матери, ему было разрешено заменить Сибирь высылкой за границу. Семья уехала в Англию, и там Чертков смог ускорить переселение духоборов, создать сельскохозяйственную колонию, читать лекции в университетах, участвовать в митингах, выступать против частной собственности на землю, смертной казни и войн. Вскоре он основал в Англии своё издательство «Свободное слово» и хорошо оборудованную типографию, в которой были напечатаны почти все новые произведения Толстого, а также прежде искажённые или запрещённые русской цензурой сочинения, пять изданий романа «Воскресение», «Полное собрание сочинений, запрещённых в России, Л.Н. Толстого» (в 10 т.). Кроме того, Чертков издавал листки и сборники «Свободного слова», а позднее журнал «Свободное слово», книги и брошюры по религиозным, социальным и другим актуальным вопросам различных авторов, близких по духу Толстому. Эти издания распространялись за границей и разными способами переправлялись в Россию, благодаря чему писания Толстого смогли прочитать миллионы людей в разных частях света. Одновременно Чертков организовал издательство «Free Age Press», выпускавшее книги на иностранных языках и имевшее филиалы в разных странах. Он привлёк к этому делу лучших переводчиков и сам был одним из главных переводчиков сочинений Толстого на английский язык. Чертков стал посредником между Толстым и издателями его сочинений в России и за границей, он напряжённо занимался редакторской работой и сам писал статьи на волновавшие общество темы.

Больше десяти лет прожил Чертков в Англии, и все события этого времени нашли своё место в его переписке с Толстым. Эта переписка часто носила деловой характер: работа издательства, помощь духоборам и др. Но для Толстого особенно важны были крупицы духовного общения. «А последнее время все эти пустяковые дела заслонили, затуманили нашу связь, — писал он Черткову 28 мая 1899 г. — И мне стало грустно и жалко и захотелось бросить всё, что мешает, и почувствовать опять ту дорогую, потому что не личную, а через Бога, связь мою с вами, очень сильную и дорогую мне. Ни с кем, как с вами (впрочем, всякая связь особенная), нет такой определённой Божеской связи — такого ясного отношения нашего через Бога». Толстой постоянно обсуждал с другом свои сочинения и внимательно относился к его мнению. На замечания Черткова к статье «Что такое искусство?» он отвечал: «Совет ваш хорош и мне нужен. Мне вообще недостаёт вас — вашей критики, — которой я часто пользовался и люблю пользоваться, — критикой того, что в моих писаниях недобро — нехристианско» (21 января 1898 г.). Он всегда с интересом следил за работами самого Черткова: «Интересуюсь прочесть вашу статью о революции. Я думал об этом. Совпали ли наши взгляды? Прощайте пока. Пишите почаще», — писал он 11 января 1903 г.

В течение всего времени пребывания Черткова в Англии Толстой посылал ему в Крайстчерч (в 150 верстах от Лондона) свои рукописи, черновики, копии писем и дневники. Так Чертков собрал большой и очень ценный архив, который хранил в специально построенном из огнеупорных материалов здании, оснастив его самой современной системой вентиляции и сигнализации.

В 1908 г. Чертков с семьёй вернулся в Россию и поселился на хуторе Телятинки недалеко от Ясной Поляны. Толстой часто навещал друзей. Ему нравился уклад и быт их дома, где за одним столом собирались все: и хозяева дома, и многочисленные гости, и местные крестьяне, и прислуга. Живя в Англии, Чертков серьёзно увлёкся фотографией, приобрёл новейшую технику и уже в Телятинках оборудовал современную фотолабораторию. Каждая встреча Черткова с Толстым в последующие годы сопровождалась фотографированием, в результате чего появилась уникальная коллекция (около 3000 фотографий), запечатлевшая во всей многогранности облик писателя в последние годы его жизни (1908 — 1910 гг.).

Однако в марте 1909 г., по доносам некоторых тульских помещиков, Чертков получил постановление о высылке его из Тульской губ. «ввиду вредного влияния на окружающее население», а в сущности — подальше от Толстого. 18 сентября в Крёкшине (Московской губ.), где поселились Чертковы, произошло одно из важных событий в жизни Толстого - тайно от семьи он подписал там первый вариант своего завещания. Чертков играл большую роль в составлении всех вариантов завещания, и это осложнило уже и прежде напряжённые его отношения с женой и, частично, с детьми писателя. История с завещанием обострила все противоречия в семье Толстого. 30 июля 1910 г. он написал в дневнике: «Чертков вовлёк меня в борьбу, и борьба эта очень и тяжела, и противна мне».

 

 

608

 

И всё же в тяжёлые дни последнего года жизни Толстому особенно был нужен такой близкий человек, как Чертков, которому он мог откровенно высказывать свои мысли и чувства, с которым он постоянно вёл открытый, исповедальный разговор в письмах: «...знаю, что вы любите не меня Льва Толстого, а мою душу. А моя душа — ваша душа, и требования её одни и те же» (14 июля 1910 г.); «Не переставая думаю о вас, милый друг. Благодарен вам за то, что вы помогали и помогаете мне нести получше моё заслуженное мною и нужное моей душе испытание...» (20 июля 1910 г.). За два дня до ухода Толстой писал Черткову: «Нынче в первый раз почувствовал с особенной ясностью — до грусти — как мне недостаёт вас... Есть целая область мыслей, чувств, которыми я ни с кем иным не могу так естественно делиться, — зная, что я вполне понят, — как с вами» (26 октября 1910 г.).

Последние дни жизни Толстого Чертков провёл около него в Астапове.

После кончины писателя он вместе с А.Л. Толстой стал главным исполнителем его завещания. Вся дальнейшая жизнь его была посвящена изданию и распространению произведений Толстого. В 1913 г. из своего несгораемого помещения в Англии он перевёз большую часть рукописей Толстого и сдал на хранение в Российскую академию наук; а в 1926 г. передал их в дар ГМТ. Вместе с А.Л. Толстой он издал три тома «Посмертных художественных произведений Л.Н. Толстого» и два тома его дневников. На выручку от этих изданий удалось выполнить главное желание Толстого: выкупить и отдать крестьянам яснополянскую землю.

После революции Чертков остался в России. В 20-е гг., действуя через В.И. Ленина, М.И. Калинина, В.Д. Бонч-Бруевича, ему удалось спасти от заключения и расстрела немало людей, в т.ч. помочь А.Л. Толстой. Чертков всегда мешал любой власти, и в 1922—1923 гг. ему вновь грозила высылка из России «за анархо-непротивленческие идеи толстовского толка». Однако он оказался нужен. С 1918 г. началась подготовка издания Полного собрания сочинений Л.Н. Толстого в 90 т., осуществляемая двумя группами под руководством Черткова и A.Л. Толстой. Работа эта продвигалась тяжело. Имея в целом поддержку новой власти, Чертков добивался наиболее полного исполнения посмертной воли Толстого: чтобы все его писания были изданы без каких-либо сокращений или изменений, чтобы они не могли составлять ничьей собственности, в т.ч. государственной, и чтобы была разрешена свободная безвозмездная перепечатка писаний Толстого всеми желающими. Исполняя с 1928 г. должность главного редактора, Чертков не получал ни зарплаты, ни гонораров; и он, и А.Л. Толстая зачастую вынуждены были платить сотрудникам из своего кармана. Из собственности, оставленной его матерью в Англии, Чертков вкладывал деньги в издания сочинений Толстого в России и за рубежом.

9 ноября 1936 г. Чертков скончался (похоронен на Введенском кладбище) в Москве. К этому времени были готовы к печати и им подписаны 72 тома Юбилейного издания.

 

Лит.: Подсвирова Л.Ф. Мещерские хроники. (По воспоминаниям, дневникам и письмам) // Мещерские хроники. — Чехов, 2002; Муратов В.М. Л.Н. Толстой и В.Г. Чертков по их переписке. — М., 1934.

 

 Ю.Д. Ядовкер

 

ЧЕРТКОВА Анна Константиновна (рожд. Дитерихс; «Галя»; 1859-1927) — жена В.Г. Черткова; друг и сподвижница Толстого. Вместе с мужем принимала участие в издательской и общественной деятельности.

Черткова родилась в многодетной дворянской семье потомственного военного. Окончив гимназию в Киеве, поступила на словесное отделение Высших женских курсов (Бестужевских) в Петербурге, а через два года перешла на более популярное в те годы естественное отделение. Как и многие образованные девушки её времени, увлеклась модными тогда революционными настроениями и материалистическим учением. Она с увлечением читала философскую литературу и сочинения Чернышевского, с сочувствием относилась к организации «Земля и воля». Её коротко остриженные волосы воспринимались современниками как приверженность нигилизму. Миниатюрная, хрупкая, трепетная, с тонкими чертами лица и большими, яркими, одухотворёнными глазами — такой изобразил её в 1883 г. на картине «Курсистка» художник Н.А. Ярошенко. Созданный художником портрет остался в истории как образ поколения. Но девушка-нигилистка вряд ли могла вызвать сочувствие Толстого: она подкупила его совсем другими чертами своей натуры. «Её совершенно необычайная непосредственность, немедленная отзывчивость ко всему хорошему, ко всему страдающему и нуждающемуся в духовной и телесной поддержке, её упорная, неустанная работоспособность, при никогда не покидавшей её крайне изнурительной болезни, и

 

 

609

 

вместе с тем полное отсутствие малейшего самомнения...» — эти качества отмечали в ней близкие (Чертков В.Г. Послесловие к сборнику «Памяти А.К. Чертковой». Неосуществлённое издание. ОР ГМТ). Она всегда выделялась горячим стремлением делать добро, ещё в годы учения преподавала в воскресных и вечерних школах для рабочих, а летом, выезжая в деревню, лечила и учила крестьян. Но истинное своё призвание Анна нашла в работе издательства «Посредник». Отбор, редактирование, переводы стали её главным делом. Она и сама написала ряд сочинений для взрослых и для детей, печатая их анонимно или под своими инициалами. В 1886 г. она стала женой основателя и руководителя издательства «Посредник» В.Г. Черткова. Теперь письма Толстого часто бывали обращены к ним обоим. А.К. Черткова стала постоянной корреспонденткой Толстого и в первом же адресованном ему письме подняла самые важные вопросы человеческого бытия — вопросы о жизни и смерти: «И не самый факт смерти меня пугал, а страшно было того, что умрешь “прожив даром” на свете... Нет во мне той постоянной внутренней гармонии, при которой сами собой разрешаются все вопросы главные и второстепенные... Рассудочно, принципиально можно решать что угодно, но до тех пор, пока всем существом не проникнешься смыслом первой заповеди: возлюби Бога всем сердцем и разумением твоим, до тех пор в жизни, на деле часто будут колебания и ошибки. Вот тогда, когда я проникнута сознанием, что только в отречении от своей личной воли — всё благо, тогда я счастлива, мне ничего не надо, ни подвигов, ни перемены обстановки, нет и страха смерти. Как хороши эти минуты внутренней гармонии и как тяжелы те, в которых отклоняешься от воли Бога, теряешь разумение» (12-16 сентября 1886 г.; 85: 400). Толстой отвечал ей: «Личная жизнь — борьба, жизнь разумная есть единение. <...> Жизнь личная уничтожается смертью. Для жизни разумной нет смерти» (85: 395-396). Письмо А.К. Чертковой так задело в Толстом самые сокровенные мысли, что он не ограничился подробным ответом, но, продолжая размышлять над поднятыми ею вопросами, написал одно из важнейших своих сочинений — трактат «О жизни» (1886-1887). Вопросы жизни и смерти волновали А.К. Черткову не только теоретически, так как с самых ранних лет она была подвержена серьёзным болезням, особенно усилившимся после смерти её первого ребёнка — двухлетней Оли. Толстой поддерживал в те дни друзей своими письмами: «Теперь о Гале. Не верю я и не могу верить, чтоб она была слаба. В ней бездна жизни. Она полна ею, и такое она на меня производила и оставила впечатление. Пускай её лечат, но чтоб она не лечилась, не думала о своём здоровье иначе, как так, что у ней много сил, которые она может и должна употреблять для других» (16 ноября 1889 г.). В одном из своих писем Толстой называл её среди тех, у кого он учится, «как больному жить, не переставая служить» (21 мая 1901 г.). Он всегда внимательно и сочувственно расспрашивал о её здоровье. В 1902 г., узнав о том, что она вновь больна, писал Черткову: «Вообще люди, а особенно женщины, для которых высший и живой идеал есть пришествие царства Бога, особенно редки. А она именно такая. Очень люблю её и очень скорблю о ней» (19 декабря 1902 г.). Писатель высоко ценил работу А.К. Чертковой, её редакторский талант и вкус. Предлагая ей работу для переделки, он писал: «Кое-что надо поправить, сократить. Анна Константиновна, верно, сделает это прекрасно» (24-25 апреля 1887 г.); «Вот работа Гале. Переделать её — выпустить лишнее и неверное и перевести на хороший язык. Она так хорошо сделала Тихона» (14(?) июня 1891 г.).

  В 1897 г., когда Чертков был выслан из России за поддержку преследуемых сектантов, А.К. Черткова с маленьким сыном последовала за ним в Англию. Там она помогала мужу в создании издательства «Свободное слово» (издавали на русском, английском и др. языках сочинения Толстого и др. авторов, запрещённых в России), выполняла обязанности редактора, корректора, переводчика и конторщика. Вернувшись в 1908 г. в Россию, Черткова вновь занималась подготовкой к изданию произведений Толстого, сама писала статьи и заметки, вела обширную переписку, рассылала литературу, хлопотала за единомышленников, поддерживала многих и словом и делом. Толстой писал ей с благодарностью: «Спасибо, спасибо, милая Галя, за доброту. Как эта доброта нужна всем нам» (8—9 (?) октября 1910 г.).

После смерти Толстого огромная часть его корреспондентов перешла к Чертковым, к ним потянулись единомышленники и последователи писателя. Отвечая на письма, А. Черткова бывала всегда внимательна, для каждого находила нужное слово. В доме Чертковых, где бы они ни жили (на хуторе Ржевск, в Англии, в Телятинках, в Москве), всегда бывало много людей, для всех находились кров, кусок хлеба, поддержка. Вместе с мужем А. Черткова многих сумела спасти от преследований властей и до 1917 г., и после.

 

610

 

Но особое место в её жизни занимала музыка: в юности она занималась пением с хорошими педагогами. Позднее записывала песнопения разных русских религиозных течений: малеванцев, духоборов, молокан, скопцов, хлыстов и др. В 1912 г. в изд. Юргенсона вышли три выпуска сборника «Что поют русские сектанты», сборник песен и гимнов под заглавием «Сеятель», пять выпусков её собственных «Мелодий» для пения и сборник «Песенки и каноны для детских голосов».

Последние годы жизни Черткова, несмотря на тяжёлую болезнь, была занята подготовкой к изданию Полного собрания сочинений Л.Н. Толстого (Юб.). В послесловии к сборнику «Памяти А.К. Чертковой» Чертков писал о ней: «Не было почти отрасли в моей деятельности, в которой я не опирался, а во многом и всецело не полагался на неё, не говоря о её самостоятельных работах в связи с её собственными писаниями, с перепиской с единомышленниками, с её музыкальными изданиями и пр.».

 

Лит.: Черткова А.К. Мои первые воспоминания о Толстом // Лев Николаевич Толстой. Юб. сб. М.-Л., 1928; Черткова А.К. Из воспоминаний о Л.Н. Толстом // ТВС. 1.

 Ю.Д. Ядовкер

 

ЧЕХОВ Антон Павлович (1860-1904) — писатель, драматург. Родился в Таганроге. Дед его со стороны отца был крепостным помещика Черткова в Воронежской губ. Он выкупил на волю себя и своих детей. Отец Чехова имел в Таганроге бакалейную лавку. Разорившись, уехал в Москву, и Чехов, подросток, остался в Таганроге один, учился в гимназии Я зарабатывал на жизнь репетиторством. На его долю выпали унижения и бедность. В 1884 г. Чехов окончил медицинский факультет Московского университета, но его влекло к литературе. Печататься начал ещё в студенческие годы в юмористических журналах. С 1885 г. его рассказы публиковались в «Петербургской газете» и с 1886 г. в «Новом времени» (Толстой читал эти издания). В 1886-1890 гг. Чехов выпустил сборники «Пёстрые рассказы», «В сумерках», «Хмурые люди»; его повести и рассказы появлялись в толстых журналах. Пьесы Чехова «Иванов», «Чайка», «Дядя Ваня», «Три сестры», «Вишнёвый сад» ставились на сценах столичных и провинциальных театров.

Толстой и Чехов познакомились 8 августа 1895 г. в Ясной Поляне, где Чехов провёл два дня. Приехав утром, он увидел Толстого в аллее парка и принял его предложение искупаться в реке Воронке. Первый их разговор происходил «по горло в воде» (Л.Н. Толстой и А.П. Чехов: рассказывают современники, архивы, музеи… / Сост. и автор коммент. А.С. Мелкова. М.: Наследие, 1998. С. 223. Далее: Толстой и Чехов, с указанием страницы). В Ясной Поляне в те дни были Н.Н. Страхов, С.И. Танеев, И.И. Горбунов-Посадов, В.Г. Чертков, С.Т. Семёнов. Говорили о книге Чехова «Остров Сахалин», о богатствах Сибири. Чертков и Горбунов-Посадов читали начало романа «Воскресение». Чехов высоко оценил картину суда над Масловой и сделал замечание по поводу срока наказания. Он вызвал живой интерес у С.А. Толстой и её дочерей.

15 февраля 1896 г. Чехов и А.С. Суворин были у Толстых в Хамовниках. Говорили о картине Н.Н. Ге из жизни Христа, о Софокле, о поэте Верлене, о декадентах, о работе Толстого над романом «Воскресение». Толстой подарил Чехову свою фотографию с дарственной надписью.

28 марта 1897 г. Толстой навестил Чехова в клинике профессора А.А. Остроумова на Девичьем поле в Москве. Чехов оказался там из-за сильного лёгочного кровотечения. Гуляя по коридору, они беседовали о бессмертии, о рассказе К. Носилова «Театр у вогулов», о романе Толстого «Воскресение» и статье «Что такое искусство?».

Весной 1899 г. Чехов жил в квартире, которую снимал в доме Шешкова на Малой Дмитровке. Туда 22 апреля пришёл Толстой. Он познакомился с сестрой Чехова Марией Павловной и застал там актёров А.Л. Вишневского и А.И. Сумбатова (Южина). Возник разговор о Малом театре и МХТ’е, пьесе Чехова «Дядя Ваня». Говорили и о романе Толстого «Воскресение». На следующий день Чехов был у Толстого в Хамовниках. Слушали игру на рояле А.Б. Гольденвейзера; говорили о Горьком и о литературном критике М.О. Меньшикове, о его желании познакомить Т.Л. Толстую и М.П. Чехову.

В сентябре 1899 г. Чехов поселился в собственном доме в Крыму, в деревне Аутке, под Ялтой (сейчас Дом-музей А.П. Чехова входит в черту города Ялты). Переехать на юг Чехову советовали врачи. С 8 сентября 1901 г. по 25 июня 1902г. недалеко от Ялты, в Гаспре, жили Толстые. Все дальнейшие встречи Толстого и Чехова происходили на даче в Гаспре.

12 сентября 1901 г. Чехов навестил Толстого. Говорили о Крыме, о женитьбе Чехова на актрисе О.Л. Книппер, о матери Чехова и их одиночестве зимой в Аутке, о повести Чехова «В овраге» и его пьесах. П. А. Сергеенко сделал фотографии на верхней

 

 

611

 

террасе дачи. 5 ноября 1901 г. Чехов — снова в Гаспре: в этот день С.А. Толстая сделала фотографии Толстого с Чеховым. 14 ноября 1901 г. Чехов приехал в Гаспру с М. Горьким и поэтом К.Д. Бальмонтом. Толстой говорил о женских образах у Тургенева, о Рёскине и его мысли о воспитательном значении искусства.

17 января 1902 г., в свой день рождения, Чехов (с врачом И.Н. Альтшуллером) посетил Толстого. Разговаривали о повести А.И. Куприна «В цирке». Чехов советовал Толстому прочитать в журнале «Русское богатство» очерк В.Г. Короленко «У казаков». 31 марта 1902 г. Толстой и Чехов виделись в последний раз. У Толстого были доктора С.Я. Елпатьевский и Д.В. Никитин; позже пришли М. Горький, Л.A. Сулержицкий. Говорили об отмене выборов в почётные академики Горького, о предложении Короленко выйти из Академии; о французских поэтах. Толстой сказал Чехову, что его пьесы хуже, чем у Шекспира.

  Толстого и Чехова связывали глубокие и прочные симпатии, но большая разница в возрасте — Чехов на 32 года моложе Толстого — мешала Чехову стать в более близкие отношения с Толстым. Странно, но Толстой и Чехов не переписывались. Только однажды фамилия Чехова стоит под коллективной поздравительной телеграммой Толстому по случаю его 75-летия — 27 августа 1903 г. от редакции журнала «Русская мысль». Толстой подарил Чехову три своих фотографии с дарственными надписями. Эти три подписи-автографа — единственные письменные обращения Толстого к Чехову. Известно большое число дарственных надписей Чехова на книгах и фотографиях, но ни одна из них не была адресована Толстому. Чехов всегда был крайне сдержан в выражении своих симпатий. Толстой активнее шёл навстречу Чехову: ещё 5 января 1893 г. вместе с И.Е. Репиным он искал в Москве встречи с ним, не зная, что Чехов с марта 1892 г. жил в Мелихове Серпуховского уезда. Чехов более двух лет медлил с «ответным визитом».

Своеобразный характер отношений двух писателей отметил C.Л. Толстой: «Отец чувствовал, что Антон Павлович, хотя относится к нему с большой симпатией, не разделяет его взглядов. Он вызывал его на спор, но это не удавалось; Антон Павлович не шёл на вызов. Мне кажется, что моему отцу хотелось ближе сойтись с ним и подчинить его своему влиянию, но он чувствовал в нём молчаливый отпор, и какая-то грань мешала их дальнейшему сближению» (Очерки былого. 1968. С. 215).

То, что испытывал Чехов к Толстому, можно сравнить с невысказанной любовью. «В своей жизни я ни одного человека не уважал так глубоко, можно даже сказать, беззаветно, как Льва Николаевича», - признавался Чехов в письме Горбунову-Посадову 9 ноября 1898 г. Наиболее сильно выразил Чехов свои симпатии к Толстому в письме М.О. Меньшикову 28 января 1900 г.; «Я боюсь смерти Толстого. Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось бы большое пустое место <...> я ни одного человека не люблю так, как его...»

  Только после смерти Чехова, в 1908 г., Толстой познакомился с этим чеховским признанием. В дневнике Д.П. Маковицкого 25 марта записан разговор Толстого с сыном Сергеем о статье Меньшикова «Толстой в плену», где цитировалось это письмо: «Сергей Львович: “Читал ты, папа, в фельетоне Меньшикова письмо Чехова к нему о тебе?” — Л.Н. кивнул головой и сказал: “Я не знал, что он меня так любил”».

7 декабря 1901 г. Толстой приехал из Гаспры в Ялту, где снимала квартиру его дочь Мария Львовна. Он хотел навестить Чехова, но тот был болен. Толстой позвонил ему по телефону. А.М. Горький 31 марта 1902 г. в Гаспре наблюдал отношение Толстого к Чехову: «Чехова он любил и всегда, глядя на него, точно гладил лицо А.П. взглядом своим, почти нежным в эту минуту. Однажды А.П. шёл по дорожке парка с Александрой Львовной, а Толстой, ещё больной в ту пору, сидя в кресле на террасе, весь как-то потянулся вслед им, говоря вполголоса: “Ах, какой милый, прекрасный человек: скромный, тихий, точно барышня! И ходит, как барышня. Просто — чудесный!”» (Горький М. Лев Толстой. Письмо).

Толстой впервые прочитал рассказы Чехова, когда тот только начал печататься в журналах и газетах, и сразу отметил его талант. В библиотеке писателя в Ясной Поляне сохранились и сборники рассказов Чехова, выходившие в свет в те годы. Как бы заново Толстой открыл Чехова, когда были изданы его собрания сочинений (СПб.: Изд. А.Ф. Маркса. 1899-1902: В 10 т. и Полн. собр. соч. СПб.: Изд. А.Ф. Маркса, 1903: В 16 т.). Страницы этих изданий хранят многочисленные пометы Толстого. Особенно много помет и вычёркиваний в тексте рассказа «Душечка» (т. XII). Много помет и на страницах журнала «Книжки “Недели”» (СПб., 1899. Январь) — в тексте рассказа «По делам службы».

   В начале 1903 г. Толстой составил, видимо, для издания в «Посреднике», список наиболее любимых им рассказов Чехова, разделив их на два сорта: «1 сорт: 1) “Детвора”, 2) “Хористка”, 3) “Драма”, 4) “Дома”, 5) 'Тоска”, 6) “Беглец”, 7) “В суде”,

 

 

612

 

8) “Ванька”, 9) “Дамы”, 10) “Злоумышленник”, 11) “Мальчики”, 12) “Темнота”, 13) “Спать хочется”, 14) “Супруга”, 15) “Душечка”. 2 сорт: 1) “Беззаконие”, 2) “Горе”, 3) “Ведьма”, 4) “Верочка”, “На чужбине”, 6) “Кухарка женится”, 7) “Канитель”, 8) “Переполох”, 9) “Ну, публика!”, 10) “Маска”, 11) “Женское счастье”, 12) “Нервы”, 13) “Свадьба”, 14) “Беззащитное существо”, 15) “Бабы”» (Толстой и Чехов. С. 21-22).

О том, как Толстой относился к его творчеству, Чехов узнавал из писем общих знакомых. В январе 1899 г. в журналах «Семья» (М.) и «Книжки “Недели”» (СПб.) были опубликованы рассказы Чехова «Душечка» и «По делам службы». Толстой был в восторге от них и читал их несколько раз своим гостям. Меньшиков в письме 19 января 1899 г. передавал Чехову содержание письма к нему одной дамы: «Читал (Лев Н.) вчера нам два рассказа Чехова. Оба хороши. <...> Он находит, что Чехов — великий талант, великий писатель». Горбунов-Посадов писал Чехову 24 января 1899 г. о чтении Толстым рассказов «Душечка» и «По делам службы». О «Душечке»: «Лев Н. в восторге от неё. Он всё говорит, что это перл, что Чехов — это большой-большой писатель. Он читал её уже чуть ли не 4 раза вслух и каждый раз с новым увлеченьем. Ах, как он чудно читает!» (Толстой Л.Н. Толстой и А.П. Чехов, и Чехов. С. 152 — 153). Рассказ «Душечка» Толстой включил со своими поправками в «Круг чтения». И к рассказу написал «Послесловие»: он не соглашался с автором, который «хочет посмеяться» над женщиной, не имеющей своего мнения, повторяющей слова мужчин, любимых ею: «не смешна, а свята, удивительна душа Душечки, с своей способностью отдаваться всем существом своим тому, кого она любит».

Образ сотского Лошадина из рассказа «По делам службы» Толстой считал художественным открытием Чехова. Об этом — в его дневнике 7 мая 1901 г.: «Видел во сне тип старика, который у меня предвосхитил Чехов. Старик был тем особенно хорош, что он был почти святой, а между тем пьющий и ругатель. Я в первый раз ясно понял ту силу, какую приобретают типы от смело накладываемых теней». Толстой не завидовал Чехову, но восхищался им. Он дал очень верное определение его таланта. Чехов узнал об этом из письма к нему 5 сентября 1903 г. юриста и писателя Б.А. Лазаревского, посетившего Толстого в Ясной Поляне: «Чехов — это Пушкин в прозе...» (Толстой и Чехов. С. 201).

После смерти Чехова в интервью корреспонденту газеты «Русь» (СПб.) А.В. Зенгеру Толстой дал глубокую оценку творчества и личности Чехова: «Чехов, видите ли, это был несравненный художник... Да, да... Именно несравненный... Художник жизни... И достоинство его творчества то, что оно понятно и сродно не только всякому русскому, но и всякому человеку вообще... А это главное. Я как-то читал книгу одного немца, и там вот молодой человек, желая сделать своей невесте хороший подарок, дарит ей книги, и чьи? Чехова... Считая его выше всех известных писателей... Это очень верно; я был поражён тогда...

Он брал из жизни то, что видел, независимо от содержания того, что видел. Зато если уж он брал что-нибудь, то передавал удивительно образно и понятно, — до мелочей ясно... То, что занимало его в момент творчества, то он воссоздавал до последних чёрточек... Он был искренним, а это великое достоинство: он писал о том, что видел и как видел... И благодаря искренности его, он создал новые, совершенно новые, по-моему, для всего мира формы письма, подобных которым я не встречал нигде! Его язык — это необычный язык. Я помню, когда я его в первый раз начал читать, он мне показался таким странным, «нескладным»; но как только я вчитался, так этот язык захватил меня. Да, именно благодаря этой «нескладности» или, не знаю, как это назвать, он захватывает необычайно и, точно без всякой воли вашей, вкладывает вам в душу прекрасные художественные образы. <…> Я повторяю, что новые формы создал Чехов и, отбрасывая всякую ложную скромность, утверждаю, что по технике он, Чехов, гораздо выше меня!.. Это единственный в своём роде писатель. <...> Я хочу вам сказать ещё, что в Чехове есть ещё большой признак: он один из тех редких писателей, которых, как Диккенса и Пушкина и немногих подобных, можно много, много раз перечитывать, — я это знаю по собственному опыту. <…> Одно могу сказать вам: смерть Чехова — это большая потеря для нас, тем более что, кроме несравненного художника, мы лишились в нём прелестного, искреннего и честного человека... Это был обаятельный человек, скромный, милый...» (Толстой и Чехов. С. 287—288).

 А.С. Мелкова

613

ЧИСТЯКОВ Матвей Николаевич (1854-1920) — управляющий хозяйством у В.Г. Черткова на хуторе Ржевск Воронежской губ. Корреспондент и адресат Толстого. Часто бывал в Ясной Поляне с поручениями от Черткова, Толстой называл его «живой грамотой» от Черткова. «Чистяков мелкий, но ясный, умный, простой. Ходил с ним», — записал Толстой в дневнике 19 октября 1889 г. (50: 159). Через день: «Разговор с Чистяковым о его женитьбе. Что-то ненатурально в роли учителя и советчика, которую они заставляют меня играть». 4 декабря—записи о том, что «приехали Эртель, Чистяков и Переплётчиков» и Толстой «много говорил и горячо об искусстве», после завтрака и до обеда работал — пилил с Чистяковым и Переплётчиковым дрова. Через три дня в письме И.Д. Ругину: «На днях был у нас Чистяков. Какой хороший!» (64: 342).

В 1891 г. Чистяков работал с Толстым на голоде. Из Бегичевки, где находился главный пункт распределения помощи голодающим, Толстой почти ежедневно писал жене, и почти в каждом письме упоминал о М.Н. Чистякове, который «хорошо и много помогает» (84: 102), с которым обсуждали дела «вместе спокойно и любовно» (84: 106). «Матвей Николаевич всё у нас. Я его не пускаю, и он ждёт, и нам полезен и приятен», — сообщал он С.А. Толстой 19 ноября 1891 г. (84: 101). С Чистяковым T.Л. Толстая ездила в дальние деревни открывать столовые. Когда «милый Чистяков» уехал, Толстой радовался, что он «оставил дела в большом порядке» (84: 154), и писал ему 11 февраля 1892 г. из Бегичевки: «Дорогой друг Матвей Николаевич. <...> Поминаем вас с самым хорошим чувством все. Много нового, есть новые помощники, но вас никто заменить не может. <...> Но я говорю и думаю, что М.Н. везде нужен» (66: 158-159).

  Порой между Толстым и Чистяковым возникали разногласия, в частности по вопросам веры. В дневнике 1 апреля 1891 г. Толстой отметил: «Прекрасное было письмо от Черткова. Он писал о М.Н., как он, добрый человек, сначала увлёкся христианством, как чем-то родственным его душе; но когда он понял, что требование христианства - отдать всё, всего себя, и не чувствовать за это никакого достоинства, то он ужаснулся и отклонился. Но это только на время» (52: 28). В письме к самому Чистякову 9 декабря 1892 г., отвечая на его письмо, Толстой объяснял своё отношение к Богу, к молитве: «Вы там говорите, что я как будто не признаю Бога. Тут недоразумение. Я ничего не признаю, кроме Бога» (66: 285).

 Н.И. Бурнашёва

 

ЧИЧЕРИН Борис Николаевич (1828 — 1904) — близкий знакомый Толстого. Юрист-государствовед, философ, историк, публицист и общественный деятель. Учился в Московском университете, в 1856 г. защитил магистерскую диссертацию на тему «Областные учреждения России в XVII веке». С 1861 г. профессор кафедры русского права Московского университета. В 1866 г. в качестве докторской диссертации защитил книгу «О народном представительстве». В 1868 г. вышел в отставку вместе с группой профессоров в знак протеста против нарушения университетского устава, жил в родовом имении Караул Тамбовской губ.

Толстой был ровесником Чичерина, их первое знакомство произошло в декабре 1856 г. в Петербурге, куда Чичерин приезжал для защиты диссертации. Вновь они встретились в Москве в конце января 1856 г., Чичерин Толстому «очень, очень понравился». Прошёл год, прежде чем они сблизились настолько, что виделись почти ежедневно, о чём говорят и дневники Толстого и воспоминания Чичерина. Он писал о своём отношении к Толстому: «Меня привлекала эта чуткая, восприимчивая, даровитая, нежная, а вместе с тем крепкая натура, это своеобразное сочетание мягкости и силы, которое придавало ему какую-то особенную прелесть и оригинальность. Мы виделись почти каждый день, иногда ездили ужинать вдвоём и вели долгие беседы» (Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. М., 1929. С. 213). Они сразу стали говорить друг другу «ты», что для Толстого было большой редкостью: в своей жизни он был на «ты» всего с двумя-тремя людьми, Чичерин был в их числе.

Толстой тогда очень нуждался в близком друге, в которого мог бы «перелить все накипевшие чувства». И он принял за такого друга рассудочного и педантичного Чичерина. В свою очередь Чичерин писал Толстому, как упорно хотел он с ним сблизиться, как к нему он «почувствовал такое горячее влечение, какое некогда чувствовал к наставнику или к любимой женщине, но никогда ещё в такой степени к сверстнику» (Письма Толстого и к Толстому. М., 1928. С. 264). Вероятно, личные отношения достигли апофеоза к середине февраля 1858 г. 12 февраля в дневнике Толстой записал: «Чичерин говорил, что любит меня. <…> Я благодарен ему и горд этим. Он мне очень полезен». 13 февраля, перед отъездом из Москвы в Ясную Поляну, Толстой половину ночи провёл с Чичериным в модном тогда ресторане Шевалье. Позднее он писал Чичерину о своём желании «пофилософствовать»

 

614

 

«о бессмертии души и о прочем» и вспоминая вечер у Шевалье: «Я думаю иногда, что многое, многое во мне изменилось с тех пор, как мы, глядя друг на друга ели guatre meridiants у Шевалье <буквально: «четыре нищих», десерт от Шевалье из инжира, изюма, орехов и миндаля. -Л.Д.>...» (60: 315). Это написано полтора года спустя после московского вечера у Шевалье. Толстой приглашал Чичерина приехать в Ясную Поляну, поговорить, или, как он выразился, «пощупаться», уверяя, что в деревне «никакое ломанье невозможно».

«Польза» Толстому от общения с Чичериным, широко образованным, блестящим молодым историком, была прежде всего в том, что Толстой узнавал метод исторического подхода к событиям жизни человечества. Прочитав статью Чичерина «Промышленность и государство в Англии», Толстой нашел её «страшно интересной» и записал в дневнике 20 марта 1858 г.: «С некоторого времени всякий вопрос принимает для меня громадные размеры. Много я обязан Чичерину. Теперь при каждом новом предмете и обстоятельстве <...> я невольно ищу его место в вечном и бесконечном — в истории».

Но натуры их были слишком разными: догматический, систематизирующий, рассудочный, «слишком умный» и «страшно узкий» Чичерин и вечно ищущий и размышляющий Толстой с его кредо: «Сжечь всё то, чему поклонялся, поклониться тому, что сжигал».

18 апреля 1861 г. Толстой выехал из Веймара в Дрезден, здесь нашёл два письма Чичерина, в которых тот свысока читал ему наставления. В ответ Толстой написал ему очень резкое письмо: «Мы играли в дружбу. Её не может быть между двумя людьми, столь различными, как мы. <...> Мы же взаимно презираем склад ума и убежденья друг друга». Это письмо не было отправлено. Переписка продолжилась, но утратила дружеский характер.

Они встречались, Чичерин приезжал в Ясную Поляну и в 1879, и в 1890 гг., Толстой навещал больного Чичерина в 1900 г.... Но общего уже ничего не было, осталась только память о прежних отношениях. В 1891-1894 гг. Чичерин написал воспоминания, где враждебно отозвался о Толстом, назвав его религиозно-нравственные искания «умственным самодурством старости». А Толстой, в разговоре о Шекспире, сказал, что нельзя верить тому, что говорит «какой-нибудь Чичерин о Шекспире, Чичерин, который, в сущности, ничего не может чувствовать и любить» (ЯПЗ. 1. С. 340). И тогда же, как бы подводя итог их взаимоотношениям, отозвался о нём: «У Чичерина нет ничего своего. Он талантливый компилятор» (ЯПЗ. 1. С. 374).

Взгляды Толстого и Чичерина на устройство государства, на искусство, христианство были всегда слишком различны, и сближение не могло не быть кратковременным, но отношения поддерживались почти полвека.

Незадолго до своей кончины Чичерин прислал Толстому трогательное стариковское письмо: «Ты хочешь со мною потолковать о Ницше — но я о нём всё давно забыл, и вспоминать не имею ни малейшего желания. Для меня это давно прошедшее. Эти пустые фразы мне надоели. Я стою на своём, и меня утомляет дальнейшее движение мысли. Ах, если б ты мог приехать сюда, хоть на одну минуту, поглядеть мне на тебя и обнять по старой дружбе. Твой давнишний друг Б. Чичерин».

 

 Л.С. Дробат

ЧУКОВСКИЙ Корней Иванович (наст. имя Корнейчуков Николай Васильевич; 1882-1969) — критик, литературовед, детский писатель. Юношеский дневник Чуковского говорит, сколь велико было воздействие Толстого на будущего литератора. Молодой Чуковский живо откликался на каждое новое произведение писателя, он был «не согласен ни с одной мыслью Толстого» (Чуковский К.И. Дневник. 1901—1929. М., 1991. С. 10), но восхищён «образной художественной силой» его гения. «Анна Каренина» для него — «это дивное окно, открытое в жизнь», «Крейцерова соната» потрясла его: «Она меня как доской придавила. Ужас — и больше ничего» (там же. С. 12, 15). В 1902 г., когда газеты сообщали о тяжёлой болезни Толстого и возможной его скорой смерти, Чуковский написал стихотворение «Памяти Толстого», в котором автор «Воскресения» представлен в образе спасителя человечества, он ведёт «серое, испуганное стадо» сквозь мрак и тьму к «святому Эльдорадо».

Как корреспондент газеты «Одесские новости» в 1903 г. Чуковский отправился в Лондон. В его лондонских статьях не раз появляется имя Толстого, чьи произведения и философия подаются как важнейший факт не только русской, но и мировой культуры.

С 1905 г. Чуковский жил в Петербурге и печатался в столичных изданиях. В это время он написал статью «Толстой и интеллигенция» (1905), где полемизировал с представителями различных идейно-политических течений, стремившихся доказать принадлежность Толстого к их лагерю.

 

615

 

Он утверждал, что мировоззрение писателя всегда было независимо от взглядов так называемой «прогрессивной интеллигенции», а она сама казалась Толстому «какими-то пузырями огромного моря, имя которому народ».

Уже не публицистический а литературно-критический характер носила статья Чуковского «Толстой как художественный гений» (1908). Критик видел противоречие между Толстым-мыслителем и Толстым-художником: «Лев Толстой хоть и говорит», что «мир прогнил насквозь — но не может оторвать от него своих очарованных глаз». Автор называл Толстого «гением поневоле», который не мог не быть художником, даже стремясь создавать дидактические произведения. Основной чертой его художественной манеры Чуковский считал то, что «Толстой не изображает людей, он преображается в них». «Он создал не только множество людей, но и множество миров. Он как бы предоставил каждому своему персонажу его собственную вселенную...» Героев Толстого, по мнению критика, нельзя раз и навсегда поместить в рамки какого-то определённого литературного типа: «никто не поймёт, что такое “каренинство”, или “безуховщина”, или “ростовизм”». Потому что «они для этого слишком живы, слишком сложны, слишком неопределимы, слишком динамичны, — и, кроме того, каждый из них слишком переполнен своею неповторяемою, непередаваемою, но явно слышимою душевною мелодией»; «они живут перед нами — изо дня в день, из года в год». Суждение Чуковского было известно Толстому, о чём он беседовал в 1910 г. с В.Г. Короленко. К этому времени Чуковский был уже широко популярен как оригинально мыслящий критик со своим ярким артистическим стилем, его лекции и статьи вызывали живой отклик. Известен и отзыв Толстого на его книгу «Нат Пинкертон и современная литература» (1908). 21 апреля 1910 г. В.Ф. Булгаков сделал запись о посещении Ясной Поляны Л. Андреевым: «За чаем он рассказывал Льву Николаевичу о критике К. Чуковском, который поднял вопрос о специальной драматической литературе для кинематографа. Сам Андреев этим вопросом очень увлечён. Лев Николаевич слушал сначала довольно скептически, но потом, видимо, мало-помалу заинтересовался. “Непременно буду писать для кинематографа!” — заявил он в конце беседы».

Летом 1910 г. Чуковский задумал опубликовать в газете «Речь» статьи известных людей, «чьи имена авторитетны для всего человечества» и в которых выражался бы протест против смертной казни в России. Он обратился с этой просьбой к Горькому, Короленко, Репину, Л. Андрееву. 24 октября 1910 г. он писал Толстому: «Лев Николаевич <...> пришлите мне хоть десять, хоть пять строчек о палачах и о смертных казнях, и редакция “Речи” с благоговением напечатает этот единовременный протест лучших людей России против неслыханного братоубийства, к которому мы все привыкли и которое мы все своим равнодушием и молчанием поощряем». Это письмо было получено в Ясной Поляне 26 октября, в тот же день в дневнике Толстой отметил: «Написал Чуковскому о смертной казни». Вот как об этом единственном эпизоде общения с автором «Войны и мира» позже вспоминал Чуковский: «Теперь я написал бы это письмо по-другому, но ведь оно написано полвека назад! Толстой откликнулся на моё письмо небольшой статьёй “Действительное средство”. Закончить её в Ясной Поляне ему не пришлось, он совершал тогда свой знаменитый “уход”, но и в эти трагические предсмертные дни не забыл о мучительной теме, взял с собой начатую рукопись и закончил её в Оптиной пустыни...» Статья «Действительное средство» была завершена Толстым за десять дней до смерти и стала его последним произведением. Чуковский получил рукопись от В.Г. Черткова в день похорон Толстого.

После революции Чуковский был вынужден оставить поприще литературного критика, он стал детским поэтом, а «взрослой» литературой занимался уже как учёный-литературовед. В поле его научных интересов находилась литература 1860-х гг., он обнаружил и изучил множество архивных документов этого периода. В 1928 г. в руках у Чуковского оказалась переписка Толстого с А.В. Дружининым и дневники Дружинина с неизвестными ранее сведениями о Толстом времён начала его литературной деятельности. Опираясь на эти материалы, Чуковский опубликовал статью «Молодой Толстой» (1930). Позднее эта статья была переделана в очерк под названием «Дружинин и Лев Толстой» и вошла в книгу «Люди и книги шестидесятых годов» (1934). Здесь Чуковский рассказал об отношениях молодого Толстого с литераторами 1960-х гг. — Дружининым, Анненковым, Боткиным, Фетом, о том, как сначала Толстой «страстно и наивно уверовал в них <...> и даже вообразил себя их идейным соратником», а впоследствии резко и навсегда разошёлся с ними.

 М.А. Обухова

 

616

 

Ш

 

 

ШАЛЯПИН Фёдор Иванович (1873 - 1938) — певец, бас. Пел на сценах многих театров России и Европы. В его даровании органично сочетались природная музыкальность, незаурядные вокальные данные и замечательный артистический талант. В галерее музыкальных образов, созданных Шаляпиным, преобладают персонажи русских опер: это Борис Годунов, Пимен, Варлаам в опере «Борис Годунов» и Досифей в «Хованщине» М. Мусоргского, Иван Сусанин в опере М. Глинки «Жизнь за царя», Мельник в «Русалке» А. Даргомыжского, Владимир Галицкий в «Князе Игоре» А. Бородина, Демон в одноимённой опере А. Рубинштейна и др. В операх зарубежных композиторов певец также создал незабываемые образы-шедевры: дон Базилио, Мефистофель, Дон Кихот... Творчество Шаляпина оказало огромное влияние на развитие не только русской, но и всей мировой музыкальной культуры.

9 января 1900 г. молодой Ф.И. Шаляпин пел в московском доме Толстых в Хамовниках. Как вспоминал C.Л. Толстой, «его пение не особенно понравилось отцу, может быть, потому, что ему не нравились те пьесы, которые пел Шаляпин, например, “Судьба” Рахманинова и “Блоха” Мусоргского; но, когда по его просьбе Шаляпин спел народную песню, а именно “Ноченьку”, Лев Николаевич с удовольствием его слушал и сказал, что Шаляпин поёт эту песню по-народному, без вычурности и подделки под народный стиль» (Очерки былого. Гл. «Музыка в жизни моего отца»). Сам Шаляпин об этом вечере рассказал в одном из писем: «Помню, запел балладу “Судьба”, только написанную Рахманиновым на музыкальную тему Пятой симфонии Бетховена и на слова Апухтина. Рахманинов мне аккомпанировал, и мы оба старались представить это произведение возможно лучше, но так мы и не узнали, понравилось ли оно Льву Николаевичу. Он ничего не сказал. Он опять спросил: “Какая музыка нужна людям — музыка учёная или народная?”

 

М. Горький и Ф. Шаляпин. 1901 г.

 

Меня просили спеть ещё. Я спел ещё несколько вещей и, между прочим, песню Даргомыжского на слова Беранже “Старый капрал”. Как раз против меня сидел Лев Николаевич, засунув обе руки за ремённый пояс своей блузы. Нечаянно бросая на него время от времени взгляд, я заметил, что он с интересом следил за моим лицом, глазами и ртом. Когда я со слезами говорил последние слова расстреливаемого солдата: “Дай Бог домой вам вернуться”, — Толстой вынул из-за пояса руку и вытер скатившиеся у него две слезы» (Лев Толстой и музыка. С. 181-182). О том же визите Шаляпина в дом Толстого в своём дневнике писал А.Б. Гольденвейзер: «Шаляпин пел что-то из Мусоргского, который никогда на Льва Николаевича не производил впечатления, “Судьбу” Рахманинова, показавшуюся ему фальшивой (слова Апухтина он назвал отвратительными), что-то Шуберта и Шумана и чудесную русскую песню “Ночь”. За исключением Шумана, Шуберта и песни,

 

 

617

 

Лев Николаевич ко всему остался совершенно равнодушен. Шаляпин не был в этот вечер особенно “в ударе”, но пел всё-таки чудесно, и я думаю, что пение его мало дошло до Льва Николаевича отчасти из-за выбора вещей, а главное, из-за того, что Лев Николаевич был не в духе» (там же. С. 182). В тот вечер Толстой подарил гостю свою фотографию. В дальнейшем писатель не проявлял интереса к творчеству Шаляпина, хотя в семье Толстых нередко упоминалось его имя.

 Н.И. Бурнашёва

 

ШАМИЛЬ (1799-1871) — имам (религиозный вождь) Дагестана и Чечни (1834—1859), глава мусульманского военно-теократического государства. Родился в семье аварского узденя (крестьянина) в ауле Гимры, воспитывался в среде высшего мусульманского духовенства. Умелый оратор, соединивший в себе способности воина и администратора, приобрёл популярность в народе. Шамилю удалось объединить горцев и подчинить себе влиятельных феодалов. Избранный третьим имамом Дагестана, поддерживаемый знатью и религиозными деятелями, провозгласил газават — священную войну против «неверных» (впоследствии это движение получило название мюридизм) и стал во главе государства.

Более четверти века боролся Шамиль с могущественной Российской империей, обращая на себя внимание всей Европы своим умением подчинить суровой деспотической власти вольные дагестанские общества. Основой всей системы, созданной Шамилем, были наибы — заместители имама. В начале правления Шамиля их было только четверо, в 1856 г. уже насчитывалось 33. Наибы осуществляли всю полноту власти на подвластной им территории и отвечали там за соблюдение законов, собирали налоги, исполняли приговоры шариатского суда, но главное — выполняли функцию, обеспечивающую командование людьми и их боеготовностью.

Шамиль учредил обязательную военную службу. Всё мужское население поголовно обучалось военному делу. Шамиль насаждал и осуществлял шариат — вероучение, исповедующее мусульманский образ жизни. Под страхом смерти запрещалось курение и употребление алкоголя, предписывалась особая одежда для женщин, скрывающая их лица. Музыка и танцы допускались только на свадьбах. При мечетях открывались исламские школы, где детей и взрослых обучали правилам поведения правоверных.

В середине 1840-х гг. поселившись после ряда военных неудач в селении Дарго, среди дремучих ичкерийских лесов, Шамиль поднял против русских войск Нагорную, Большую и Малую Чечню и присоединил часть Дагестана. В период своего правления он мог собирать под знамёна свыше 60 тысяч пехоты и конницы, имел литейные и пороховые заводы. В ходе Кавказской войны Шамиль не раз наносил серьёзные поражения русской армии. Но в 1859 г. военное счастье изменило ему. Осаждённый в своём последнем убежище, высокогорном селении Гуниб, он сдался главнокомандующему Кавказской армией генералу А.И. Барятинскому. Уважая заслуги пленённого противника, Барятинский позволил оставить при нём личное оружие и от имени государя гарантировал ему и его семейству безопасность. Шамиль сказал генералу: «Я простой уздень, тридцать лет дравшийся за религию, но теперь народы мои мне изменили, наибы мои передались вам, да и сам я утомился борьбой. Я стар, мне 63 года. Поздравляю вас с владычеством над Дагестаном и от души желаю государю успеха в управлении горцами для их собственного блага» (Указатель по Кавказскому военно-историческому музею; Тифлис. 1907. С. 97).

С пленением имама фактически закончилась долгая Кавказская война. Шамиль принял присягу на верность России. Он жил с семейством в Калуге и Киеве в отведённых для него резиденциях. В 1869 г. царь Александр II разрешил Шамилю отправиться в паломничество в Мекку. Там он умер и похоронен в Медине в 1871 г.

 

Шамиль. Конец 1860-х гг.

 

Толстой — участник Кавказской войны (июнь 1851 — январь 1854 гг.). Имена Шамиля и одного из его наибов Хаджи-Мурата были ему хорошо известны. Спустя много лет писатель возвратился к событиям на Кавказе. Работая над повестью «Хаджи-Мурат», он изучал материалы о Шамиле и его наибах, о военных действиях и обычаях горцев... Шамиль стал одним из персонажей повести Толстого «Хаджи-Мурат».

 

Лит.: Казиев Ш. Имам Шамиль. М., 2001; Лев Толстой и уроки Кавказской войны // Материалы XXVII Международных Толстовских чтений. — Тула, 2002.

 

 Л.Ф. Подсвирова

ШАХОВСКОЙ Дмитрий Иванович (1861-1939), князь — общественный деятель,

 

618

 

статистик, историк, один из создателей и лидеров партии кадетов. Внук декабриста кн. Ф.П. Шаховского. Депутат и секретарь 1-й Гос. думы; министр Временного правительства.

В 1891-1892 гг. участвовал в помощи голодающим, организованной Толстым. В 1912-1913 гг. проводил Всероссийские кооперативные съезды в Петербурге, Киеве и Москве. В 1915 г. был учредителем и председателем совета Исполнительного бюро всесословного потребительского общества «Кооперация» в Москве.

В годы Гражданской войны — активный деятель антибольшевистского подполья. С 1921 г. работал в кооперации и Госплане. В 1920-х гг. занимался краеведением, историей движения декабристов; подготовил издание сочинений своего двоюродного деда П.Я. Чаадаева. В 1938 г. арестован; в 1939 г. расстрелян.

С Толстым Шаховской познакомился в 1880 г., бывал у него в Ясной Поляне и Москве, фактически был другом семьи; нередко упоминался в переписке Толстого. В 1880-х гг. он, по его собственным словам, «отдал дань» увлечению «толстовскими идеями» и вступил в Петербурге в кружок (участвовали также Ф.Ф. и С.Ф. Ольденбурга, В.И. Вернадский, И.М. Гревс, А.А. Корнилов и др.) для изучения народной литературы и литературы для народа, составления её общих и рекомендательных каталогов, издания книжек для народа и т.п. В 1885 г. на почве общих интересов кружок сблизился с членами редакции «Посредника» и на заседаниях его бывали В.Г. Чертков, П.И. Бирюков, А.М. Калмыкова, Е.П. Свешникова.

17 января 1895 г. перед депутациями от земств и дворянства Николай II произнёс речь, в которой предостерёг земских деятелей от увлечения «бессмысленными мечтаниями» об участии в делах внутреннего управления и заявил, что будет «охранять начала самодержавия так же твёрдо и неуклонно, как охранял его незабвенный покойный родитель». Через несколько дней, 26 января, в Москве по инициативе Шаховского было созвано совещание представителей либеральной интеллигенции под председательством П.Н. Милюкова для обсуждения вопроса о выражении протеста против речи императора. Среди собравшихся был и Толстой, которого просили написать текст протеста для оглашения его за границей, но Толстой отказался. В дневнике он писал: «Были на собрании Шаховского. Напрасно были. Всё глупо и очевидно, что организация только парализует силы частных людей» (53: 4).

Свои впечатления о встречах и беседах с Толстым Шаховской рассказал в статье «Толстой и русское освободительное движение» (Минувшие годы. 1908. № 9). В 1930-х гг. Шаховской помогал в работе над Юб. (консультировал; см. например, 85: 340-341).

 

 В.М. Бокова

 

ШВЕЙЦЕР Альберт (1875-1965) — немецко-французский философ, гуманист, теолог, протестантский пастор, этнограф, врач, музыкант. Лауреат Нобелевской премии мира (1952). Он родился в Эльзасе и прожил долгую 90-летнюю жизнь, оставил после себя много научных трудов, но главное — сделал много добрых дел, на протяжении 50-ти с лишним лет помогая больным и нуждающимся.

Его отец был руководителем общины евангелистов, мать тоже происходила из семьи священнослужителя. Будущий мыслитель закончил Страсбургский университет, стажировался в Сорбонне и Берлинском университете. В 1899 г. получил учёную степень доктора философии (диссертация «Философия религии Канта»), в 1900 г. стал доктором теологии, с 1913 г. — доктор медицины.

Имя и сочинения Толстого вошли в жизнь Швейцера ещё в его студенческие годы. «Творения Толстого я открыл в 1893 г., начав учиться в Страсбургском университете, — позднее писал Швейцер в статье «Воспитатель человечества Толстой». — Люди, которые не жили в те годы, когда по Западной Европе распространилась слава Толстого, не могут представить себе, что это означало для нас. Прежде всего, это было событием в литературе. Ни с чем не сравнимое совершенство романов Толстого приводило всех в восхищение. Но в дальнейшем люди всё больше убеждались, что великий писатель является провозвестником неких новых истин. В романах своих он говорил о том, каким должен быть человек, и сам стремился этого идеала достичь. У нас было такое чувство, что перед нами вырос пророк, владеющей тайной Слова. Ощущение это было не только у молодёжи, но и у представителей старшего поколения» (Вопросы литературы. 1976. № 5. С. 315-316).

«Начиная с 1900 года меня стала занимать проблема нашей цивилизации, — писал далее Швейцер. - Я спрашивал себя, обладает ли эта цивилизация тем нравственным содержанием, которое мы вправе от неё требовать? И конечно, не что иное, как влияние Толстого, натолкнуло меня на мысль этим заняться и помогло выработать

 

619

 

те взгляды, которые я отстаивал в своей книге «Культура и этика»... Тем, что он побудил меня к этому, Толстой оказал решающее влияние на мои взгляды. Мне никогда не забыть, как я ему обязан» (там же).

Как и многие европейские интеллигенты, Швейцер был потрясён проповедью русского писателя-философа, будившего человеческую совесть. Много позже в интервью советскому журналисту Н. Португалову он говорил: «А ведь вы, молодые люди, и не представляете, что значили для нас в прошлом веке книги Льва Толстого. Мы тогда вдруг увидели и поняли, что человек может и должен быть человеком» (Альберт Швейцер — великий гуманист XX века. М., 1970. С. 125).

С тех пор Толстой незримо всегда был рядом. «Он писал не для того, чтобы развлекать нас, а потому, что должен был сказать нам кое-что», он «побуждает нас задумываться над собственной нашей жизнью и ведёт нас к простому и глубокому гуманизму, — говорил Швейцер. — Когда в 1902 году я был уже не студентом, а лектором Страсбургского университета и в плане философском меня занимала проблема возврата нашей цивилизации к идеалам гуманизма <…> духовные узы, связывающие меня с Толстым, стали ещё теснее» (Швейцер А. Гениальная простота. О Л.Н. Толстом // Литературная газета. 1960. 17 ноября).

Они не были знакомы лично, но творчество Толстого всегда вдохновляло Швейцера. Его бескорыстное стремление помогать людям, отрицание насилия, национальных, расовых различий родились не без влияния Толстого. Не только в теоретическом, философском отношении Швейцер явился продолжателем толстовской философии любви и ненасилия, но и в практическом плане - как человек, всю жизнь помогавший людям, - он был полноправным наследником толстовского гуманизма.

Жизнь Швейцера круто изменилась в 1905 г., когда он, философ, органист, музыковед и специалист по христианству, вдруг, неожиданно для своих близких, решил поступить на медицинский факультет. Этому «чудачеству» подивились все, кто знал Швейцера, но удивление возросло ещё больше, когда стало известно, что он намерен бросить всё и ехать в Экваториальную Африку, чтобы работать там врачом, оказывать медицинскую помощь больным неграм. Этот проект казался уж совсем фантастическим. Другой континент, другой климат, далёкое от цивилизации местное население, да и, в конце концов, финансовый вопрос делали затею Швейцера более чем сомнительной. И всё-таки в 1913 г. он уехал в Африку и открыл в посёлке Ламбарене (ныне — территория государства Габон) больницу для местного населения, где проработал, с перерывами, до конца своих дней.

Имя Толстого часто упоминалось в работах Швейцера. В письме к В. Петрицкому философ отмечал: «Моя основная работа — философское исследование “Культура и этика”. Провести это исследование меня побудил, в частности, Толстой, который произвёл на меня большое впечатление». В «Культуре и этике» Швейцер упоминал факт разрыва писателя с официальной церковной моралью и подчёркивал своеобразие Толстого не только как художника, но и как философа-моралиста. Как и Толстой, Швейцер считал, что сущность христианской религии в единении с Богом через любовь к людям.

В нобелевской речи 1954 г. Швейцер говорил о значительном вкладе Толстого в отстаивание идей и дела мира на Земле. Имя Толстого он назвал в одном ряду с именами Конфуция, Лао-цзы, Эразма Роттердамского и Канта. Толстой-поборник мира упоминался и в статье «Размышления о философии Лао-цзы».

В 1960 г., когда весь мир отмечал 50-летие со дня смерти писателя, Швейцер послал в Россию письмо, которое озаглавил «Гениальная простота. О Л.Н. Толстом». «Я удовольствовался выпавшим на мою долю счастьем вспахивать то же поле, что и он, и навсегда остался ему благодарным за влияние, которое он оказал на меня», — писал знаменитый эльзасец (Литературная газета. 1960. 17 ноября).

«Влияние» было очевидным: Швейцер, как и Толстой, критиковал разрушение нравственных основ современного общества и верил в лучшее будущее человечества; критиковал казённый патриотизм, считая, что любовь к родине не должна противоречить общечеловеческим интересам; выступал против войн и гонки вооружения, за мир между народами, полагая, что человеческая жизнь (как и жизнь других существ) священна и уничтожать её недопустимо ни под каким предлогом.

И Толстой, и Швейцер стремились к универсальности, к созданию всеобъемлющей картины мира, разрешению основных проблем человеческого существования. Им были чужды европоцентризм, узость мышления и присуще внимательное отношение к восточным религиям. Подобно Толстому, Швейцер трактовал категорию дао как путь любви, как высшую форму отношения человека к людям и к миру.

 

 

620

 

Толстой и Швейцер, в различной мере отрицая ценность и даже правомерность существования промышленной цивилизации, поскольку сомнительные её достижения покупаются ценой отчуждения людей от природы и друг от друга, с недоверием относились к техническому прогрессу, новейшим техническим усовершенствованиям, справедливо полагая, что цивилизация, лишённая нравственной основы, обречена на гибель, что «подлинную культуру необходимо спасать от духа растления, исходящего от больших городов и их жителей», который «оказывает неблагоприятное воздействие на состояние духовной жизни общества».

Швейцер всегда отмечал нравственную силу проповеди русского писателя: «Произведения Толстого никогда не устареют. Во все века люди будут воодушевляться тем духовным побуждением, которое составляет их силу, — стремлением сделаться человечнее, чем ты есть» (Вопросы литературы. 1976. № 5. С. 315-316).

 

Лит.: Харитонов К.С. Проблема урбанизации в творчестве Л.Н. Толстого и А. Швейцера // XXIV Международные Толстовские чтения. Тула, 1998. С. 104—105; Чистякова Г.Т. Религиозный гуманизм Толстого и Швейцера // Толстой и религия. М., 1996. С. 33-37; Петрицкий В.А. Эстафета гуманизма (Лев Толстой и Альберт Швейцер) // Альберт Швейцер — великий гуманист XX века. М., 1970. С. 198-212.

 

 Ю.В. Прокопчук

ШЕВИЧ Лидия Дмитриевна (рожд. Блудова; 1815-1882) — младшая дочь Д.Н. Блудова. В 1833-1835 гг. фрейлина императрицы. Семья Блудовых принадлежала к кругу аристократических знакомых Толстого в Петербурге. В середине 1850-х гг., бывая в Петербурге, Толстой посещал дом Шевич, проводил время в её компании. Осенью 1856 г. имя Шевич часто упоминалось в дневнике: «Ездил на острова с Шевич. Приятно» (47: 69); «...у Шевич слушал дурной рассказ, у Дружинина приятно» (47: 174). Были и такие записи: «...был у Шевич, скучно, играл» (47: 103). «Вечер у Шевич с Козловой. Тупоумны» (46: 161). «У Блудовых Лидия конфузила меня своим выражением привязанности. Я боюсь, что это мешает мне видеть в ней много дурного; простились с ней» (47: 72). Со временем, вероятно, их отношения стали более отдалёнными.

 

 Т.В. Белова

 

ШЕЛЛИНГ Фридрих Вильгельм Йозеф (1775-1854) — видный представитель немецкой классической философии. Взгляды Шеллинга в течение его творческой деятельности претерпели существенную эволюцию. Объединяющим все воззрения Шеллинга стал поиск немецким философом Абсолюта. На первом этапе творческого пути в фокусе внимания Шеллинга оказывалась природа, которую он понимал как целостный и живой организм, как органическую и неразрывную связь всех существующих в мире вещей, как органическое единство духовного и материального. На втором этапе предметом рассмотрения Шеллинга стал Абсолютный разум, в котором полностью совпадали, становились едиными и тождественными субъект (познающий человек) и объект (предмет познания). Для третьего этапа творчества Шеллинга характерно обращение к проблемам религии и мистики. На этом этапе немецкий философ приходил к выводу о необходимости признания религиозного начала в качестве основы всех философских изысканий. Абсолют теперь трактовался им как Бог, сотворяющий и одухотворяющий всё сущее в мироздании.

Труды Шеллинга оказали чрезвычайно сильное влияние на судьбы русской философии и культуры. Шеллинг вплоть до конца XIX в. оставался в России властителем дум, во многом задававшим направление интеллектуальному, нравственному, эстетическому поискам отечественной гуманитарной мысли. Атмосфера почитания идей Шеллинга, сложившаяся в России, не могла не найти отражения в творчестве Толстого. Уже в ранней рукописи трилогии (1851) появился образ Васеньки, брата главного героя, ученика московского коммерческого училища: «Иной день он только и говорит, что о большом свете, и с презрением смотрит на всё, что не большой свет, другой день он сидит за каким-нибудь Шеллингом, которого не понимает, и всё пустяки, кроме философии» [1; 333]. В «Отрочестве» внимательно читал Шеллинга и Николенька Иртеньев, увлёкшийся философскими вопросами. Он примеривал на себя идеи философского скептицизма, воображая, что «никого и ничего не существует во всём мире, что предметы не предметы, а образы», которые являются только тогда, когда на них обращают внимание. Эта игра со своим воображением приводит Николеньку к выводу: «Одним словом, я сошёлся с Шеллингом в убеждении, что существуют не предметы, а моё отношение к ним» [I: 137]. Неоднократно упоминался Шеллинг и в эпилоге романа «Война и мир», и в вариантах

 

 

621

 

к нему, в тех местах, где шла речь о вопросах философии истории. Вдумывался в философские построения Шеллинга и Левин в «Анне Карениной». Он, серьёзно задумываясь над проблемами смысла жизни, «перечитал и вновь прочёл и Платона, и Спинозу, и Канта, и Шеллинга, и Гегеля, и Шопенгауэра, тех философов, которые не материалистически объясняли жизнь» (ч. 8, гл. IX).

Толстой относил труды Шеллинга, как и труды Платона, Декарта, Спинозы, Канта, Фихте, Гегеля, Шопенгауэра к «истинно философским книгам». Об этом он писал 30 ноября 1875 г. своему другу философу Н.Н. Страхову. Из содержания письма видно, что Толстой высоко оценивал труды Шеллинга, в первую очередь связывая их с предпринятой философом попыткой найти ответы на поднятые Кантом вопросы: «что такое моя жизнь, что я такое?»

Толстой и Шеллинг были близки в своих нравственных поисках. И один и другой не принимали официального церковного культа, стремились очистить христианство от заблуждений и псевдопонимания. Оба были устремлены к обоснованию Добра и Любви как пути к Богу.

Не устраивало Толстого в позиции Шеллинга то, что тот приписывал красоте мистическую связь с добром. И поэтому Толстой был не согласен с трактовкой Шеллингом искусства как первоосновы жизни людей, а эстетики не только как завершения философии, но и как вершины знания вообще. Именно с этими воззрениями Шеллинга и вступил Толстой в спор в трактате «Что такое искусство?». Согласно Шеллингу, писал Толстой, «искусство есть соединение субъективного с объективным, природы и разума, бессознательного с сознательным. И потому искусство есть высшее средство познания. Красота есть созерцание вещей самих в себе...» (30: 47). Такое определение искусства и красоты воспринималось писателем, с одной стороны, как справедливо констатирующее их значимость, а с другой — как мистическое и весьма неопределённое. По мнению Толстого, искусство действительно один из «органов прогресса человечества», но только настоящее, а не поддельное. С помощью образов искусства, утверждал он, человек «общается чувством со всеми людьми не только настоящего, но прошедшего и будущего» (30: 167). Высокая же миссия искусства будет осуществима тогда, подчёркивал Толстой, когда «искусством будут считаться только те произведения, которые будут передавать чувства, влекущие людей к братскому единению, или такие общечеловеческие чувства, которые будут способны соединять всех людей» (30: 179).

 

 М.Л. Лукацкий

ШЕНТЯКОВ Павел Фёдорович (1826-1899) — яснополянский безземельный крестьянин, лихой ямщик, шорник в усадьбе Толстых, недолго был кучером. Сильно пил. Упоминается в рассказе «Тихон и Маланья» под именем Пашки Шентяка. Семья у Павла большая и бедная. В «Записках христианина» Толстой описывал печальную картину бедности и запущенности двора Шентяковых.

Толстой часто общался с Павлом, помогал ему в работе, деньгами, советами и содействием. Жена у Павла, как записал Толстой, была непутёвая, приблудная. Павел же человек мастеровой и добрый. Несмотря на свою нужду, он приютил бездомную Ганю с детьми, которых бросил отец. Когда Ганя умерла, Павел вместе с Толстым рыли ей могилу и похоронили. Шентяков шел к Толстому со всеми своими бедами. Когда у него в 1893 г. умерла от чахотки 26-летняя дочь Ирина, он пришёл к Толстым поделиться горем.

 Н.И. Шшкарюк

 

ШЕНШИНА-ФЕТ Мария Петровна (рожд. Боткина; 1828-1894) — сестра известного литературного деятеля XIX в. В.П. Боткина и выдающегося русского врача, академика С.П. Боткина (всего у неё было 9 родных братьев и сестёр и 5 сводных). С 1857 г. – жена поэта А.А. Фета, искренне любившего её. Однако сын Толстого Сергей Львович так характеризовал этот брак: «Жена Афанасия Афанасьевича, Марья Петровна, рождённая Боткина, сестра Василия и Сергея Петровича Боткиных, была некрасива и неинтересна, но добрейшая женщина и прекрасная хозяйка. Трудно предположить, что Афанасий Афанасьевич был когда-нибудь влюблён в неё. Думаю, что этот брак был заключён по расчёту. Жили они мирно. Марья Петровна заботилась о муже, а он был с нею предупредителен, по крайней мере при людях» (Очерки былого. Гл. «Афанасий Афанасьевич Фет»). Это представление восходило к старшему поколению Толстых, которые проявляли

 

М.П. Шеншина-Фет

 

622

 

подчас редкую бесцеремонность. Однажды брат Толстого, Сергей Николаевич, «будучи всегда очень откровенен и искренен, вдруг спросил его: “Афанасий Афанасьевич, зачем вы женились на Марии Петровне?” Фет покраснел, низко поклонился и молча ушёл. Сергей Николаевич с ужасом впоследствии рассказывал об этом» (Т.А. Кузминская об А.А. Фете / Публикация Н.П. Пузина // Русская литература. 1968. № 2. С. 174).

Шеншина-Фет познакомилась с Толстым осенью 1857 г. на музыкальных «четвергах», которые устраивали молодые супруги Фет на новой квартире в Москве. С этого момента началась тесная дружба Фета и Толстого, продолжавшаяся долгие годы и ознаменованная перепиской и встречами в имении Фета Степановке, в Спасском-Лутовинове И.С. Тургенева и в Никольском-Вяземском брата Толстого, Николая. После смерти Н.Н. Толстого (1860) и ссоры Толстого с Тургеневым (1861) встречи Толстого и Фета происходили, в основном, в Ясной Поляне, куда практически всегда Фет приезжал с женой. Отношения Марии Петровны с Толстым носили довольно формальный характер, и во время пребывания у Толстых она общалась с женской половиной семьи. Несмотря на доброе отношение к ней домочадцев Толстого, они все воспринимали её как приложение к талантливому мужу, как его «заботливую няню» (Кузминская Ч. III. Гл. XVI).

 

 Т.О. Земледельцева, М.В. Строганов

 

ШЕСТОВ Лев Исаакович (наст, фамилия: Шварцман; 1866-1938) — религиозный философ, литературный критик. Основные темы его религиозной философии; земная судьба и миссия человека, его путь к Богу, связь мудрости жизни и мудрости веры, соотношение умозрения и откровения, борьба добра со злом, возвращение человека, идущего дорогой соблазнённого библейским змием и согрешившего Адама, на стезю, где он, «причастный Божественному всемогуществу», пребывал до грехопадения. Шестов — автор книг «Шекспир и его критик Брандес», «Власть ключей», «На весах Иова (странствования по душам)», «Киркегард и экзистенциальная философия (глас вопиющего в пустыне)», «Афины и Иерусалим», «Умозрение и откровение», «Sola fide — только верою» и др., высоко оценённых мировым философским и литературным сообществом.

Весной 1902 г. Толстой, находившийся в Гаспре, читая книгу Шестова «Добро в учении гр. Толстого и Ф. Нитше (философия и проповедь)» и назвал её «забавной» (Горький М. Лев Толстой). 2 марта 1910 г. Шестов, с разрешения Толстого, приехал в Ясную Поляну: эта встреча оказалась единственной. В тот день Толстой записал в дневнике: «Приехал Шестов. Мало интересен — “литератор” и никак не философ» (58: 21). Более подробно встречу Толстого и Шестова описал В.Ф. Булгаков: «После обеда приезжал из Москвы философ Лев Шестов и оставался до десяти часов вечера. Говорил он со Львом Николаевичем у него в кабинете, наедине с ним, очень долго, часа полтора.

— Поговорили так, как можно только вдвоём, а третий был бы излишен, — привёл после Лев Николаевич английскую пословицу. Однако особенного впечатления гость на него, по-видимому, не произвёл. Сам Лев Николаевич после говорил про Шестова: “Он не философ, а литератор”.

У Шестова я тоже не заметил особенного удовольствия или душевного подъёма после его разговора с Толстым. “Разве можно в такой короткий срок обо всём переговорить?” — ответил он мне на вопрос о том, какое впечатление произвёл на него Лев Николаевич. Одним словом, что называется, “не сошлись характерами”» (Булгаков. С. 101).

То, что Толстой воспринимал Шестова в основном как литератора, подтверждают и записи А.Б. Гольденвейзера. На следующий день после посещения Шестовым Ясной Поляны на вопрос о том, какое впечатление он произвёл, Толстой ответил «одним словом: “литератор", а потом прибавил:

— Разница между литератором и мыслителем в том, что мыслитель думает для себя, как какой-нибудь Шопенгауэр, а литератор прежде всего хочет сказать что-нибудь другим, а потом уже думает и для себя» (Гольденвейзер А.Б. Вблизи Толстого. - М., 2002. С. 279).

  Отношение к Шестову как к литератору, а не мыслителю, нашло отражение и в оценке книги Р.В. Иванова-Разумника «О смысле жизни. Ф. Сологуб, Л. Андреев, Л. Шестов», которая 5 мая 1910 г. была получена и тогда же просмотрена Толстым; о ней он упомянул в ненапечатанной статье «О безумии» (1910). Затрагивая в статье проблему самоубийства и смысла человеческого бытия, Толстой ссылался на эту книгу: «...на днях я получил книжку, озаглавленную “О смысле жизни”. В книжке этой автор отыскивает смысл жизни в сочинениях Сологуба, Андреева и Шестова... Точно не было ни браминизма, ни Будды, ни Соломона, ни Марка Аврелия, ни Сократа, Платона, ни Христа, ни Руссо, ни Канта, ни Шопенгауэра. Точно всё человечество

 

623

 

до Сологуба, Л. Андреева, Шестова и Льва Толстого жило, не имея никакого понятия о смысле жизни, который вот-вот будет разъяснён людям Шестовыми, Андреевыми, Сологубами, Толстыми» (38: 400).

Скептическим было и отношение Шестова к Толстому-мыслителю. Хорошо зная труды Толстого и оценивая его вклад в культуру, Шестов писал: «Толстой огромен. Не только в русской, но и в мировой литературе не много найдётся писателей, которые по огромности своей могут сравниться с Толстым» (Шестов Л.И. Ясная Поляна и Астапово. К двадцатипятилетию со дня смерти Л. Толстого // Л.Н. Толстой: pro et contra. — СПб., 2000. — С. 130). Вместе с тем Шестов относился критически к религиозно-философским взглядам Толстого, не соглашаясь с теми, кто признавал его рационально мыслящим философом, отдающим разуму первенство перед верой. Толстой действительно, писал Шестов, «приступает... к исканию религии... под верховным руководством разума». Но в итоге этого поиска рождаются произведения, содержащие «помимо вольтеровского, разумного, общечеловеческого <...> много собственно толстовского, то есть презирающего разум». Шестов утверждал, что «какое-то чувство или инстинкт подсказывал Толстому, что если Евангелие есть действительно слово Божие, то сущность его нужно искать в наиболее непонятных и загадочных словах Христа, то есть именно в тех, с которыми разум никак сладить не может, которые разум отрицает всем своим существом». Толстой, считал Шестов, находит то, что ищет, «выбирает из таинственной книги самые таинственные и загадочные слова: “Вы слышали, что сказано древним: око за око, зуб за зуб. А Я вам говорю: не противьтесь злому”». Эти слова невозможно понять, так как они противоречат голосу разума. Толстой берётся за «неслыханное» дело, «доказывает, что разум может и умеет объяснить слова Христа о непротивлении злу». Но когда на долю разума выпадает такая «руководящая и ответственная роль», уделом его труда становятся «бедные и обидные результаты». Таковыми и являются выводы учения Толстого, констатировал Шестов (Шестов Л.И. Разрушающий и созидающий миры. По поводу 80-летнего юбилея Толстого // Русские мыслители о Льве Толстом. - Тула, 2002. - С. 196-197, 207).

Регулярно отправляя Толстому по почте свои книги, Шестов желал, чтобы Толстой узнал о том, как он толкует его религиозно-философские воззрения. В яснополянской библиотеке сохранились эти книги: «Апофеоз беспочвенности» (с дарственной надписью), «Добро в учении гр. Толстого и Ф. Нитше (философия и проповедь)», «Достоевский и Нитше», «Начало и концы. Сборник статей». И в статье «Разрушающий и созидающий миры» (1908) Шестов предлагал свою интерпретацию его взглядов, с сожалением полагая, что, «вероятно, статья эта не попадётся на глаза Толстому», так как о нём «всегда <…»> много пишут» и «он едва ли в состоянии прочесть и сотую долю посвящаемых статей» (там же. С. 130).

Фигура и творчество Толстого приковывали к себе внимание Шестова на протяжении всей его жизни. Несмотря на расхождение с Толстым в религиозно-философских взглядах, Шестов постоянно подчёркивал колоссальную значимость феномена Толстого для России и всего мира.

 М.А. Лукацкий

ШИБУНИН (Шабунин) Василий (отчество не установлено; 1837 <по другим данным — 1842> — 1866) — рядовой 65-го пехотного Московского полка, квартировавшего в Ясенках, неподалёку от Ясной Поляны; в 1866 г. Толстой выступил в его защиту в военно-полевом суде. Дело было так: летом 1866 г. А.М. Стасюлевич рассказал Толстому о том, как солдат-писарь «ударил по лицу ротного командира» (37: 68), и предложил писателю выступить защитником солдата на военном суде. Толстой согласился и «с надеждой на успех взялся за это дело» (37: 69). Он познакомился с Шибуниным, о чём уже в конце жизни написал в «Воспоминаниях...»: «...войдя в кирпичную низкую избу, я был встречен маленьким скуластым, скорее толстым, чем худым, что очень редко в солдате, человеком с самым простым, не переменяющимся выражением лица. <...> Он от себя мало говорил и только на мои вопросы неохотно, по-солдатски отвечал: “Так точно”. Смысл его ответов был тот, что ему очень скучно было и что ротный был требователен к нему. “Уж очень он на меня налегал”, — сказал он» (37: 69). Ненависть в душе писаря копилась долго, но когда в очередной раз «ротный просто вернул ему бумагу и наказал, исправив, опять переписать» (37: 70), солдат не выдержал.

Шибунин был, по слухам, незаконнорождённым сыном какого-то довольно важного барина, начал помнить себя в деревне. В военную службу поступил «охотником», т.е. за деньги нанялся за другого рекрута. Через какое-то время, когда он был уже унтер-офицером, за дерзость воинскому начальнику его судили и перевели на три года в разряд штрафованных. Там

 

 

624

 

он заболел нервной горячкой. По выздоровлении его назначили писарем во 2-ю роту полка. В своей речи на суде в защиту солдата Толстой рассказал, что «Шибунин — мещанин, сын богатых, по его состоянию, родителей, он был отдан учиться сначала, как он говорит, к немцу, потом в рисовальное училище» (Бирюков. 1. С. 323). «В 1855 г. он поступил на службу и вскоре, как видно из послужного списка, бежит, сам не зная куда и для чего, и вскоре так же бессознательно возвращается из бегов. Через несколько лет Шибунин производится в унтер-офицеры, как надо предполагать, единственно за своё уменье писать, и в продолжение всей своей службы занимается только по канцеляриям. Вскоре после своего производства в унтер-офицеры Шибунин вдруг без всякой причины теряет все выгоды своего положения на службе вследствие своего ничем не объяснённого поступка: он тайно уносит у своего товарища <…> казённый мундир и тесак и пропивает их. <...> Подсудимый не имеет никаких вкусов и пристрастий, ничто не интересует его. Как только он имеет деньги и время, он пьёт вино <...>. Он доходит до совершенного идиотизма, он носит на себе только облик человека, не имея никаких свойств и интересов человечества; целые дни в 30-градусные жары эта физически здоровая сангвиническая натура сидит безвыходно в душной избе и пишет безостановочно целые дни какие-нибудь один-два рапорта и вновь переписывает их. <...> Дни его проходят в канцелярии или в сенях у ротного командира, где он подолгу дожидается, или в одиноком пьянстве. Он пишет и пьёт, и душевное состояние его доходит до крайнего расстройства» (там же. С. 323-324). Далее Толстой делал вывод, что Шибунин «одержим душевной болезнью», «душевнобольной» (там же. С. 325). «Л.Н. Толстой отлично сознавал отчаянное положение дела Шибунина как солдата, но он верил в возможность его защиты как человека, и если не оправдания, то значительного смягчения наказания (Бирюков. С. 322). «Речь, которую я произнёс, была чисто юридическая, так я и старался, чтобы была такая, — вспоминал Толстой в 1905 г. — Хорошо было то, что я, произнеся её, расплакался» (ЯПЗ. 1. С. 308). Страстная и убедительная речь графа Толстого не смогла защитить Шибунина: суд приговорил его к смертной казни.

Толстой срочно обратился к своей тётке А.А. Толстой, фрейлине, «прося, её ходатайствовать перед государем — государем тогда был Александр II, — о помиловании Шибунина», «но по рассеянности не написал имени полка, в котором происходило дело». Какое-то время ушло на уточнение, «и когда уже не было препятствий для подачи прошения государю, казнь уже была совершена» (37: 71): Шибунин был расстрелян 9 августа 1866 г. в Ясенках. «Случай этот имел на всю мою жизнь гораздо более влияния, чем все кажущиеся более важными события жизни: потеря или поправление состояния, успехи или неуспехи в литературе, даже потеря близких людей» (37: 67), — писал Толстой в конце жизни.

О своём участии в защите солдата В. Шибунина 16 июля 1866 г. Толстой рассказал в статье <«Воспоминания о суде над солдатом»> (название дано редактором; см. т. 37), написанной в мае 1908 г. в форме письма П.И. Бирюкову. «Не помню, в какой связи Л.Н. рассказал обстоятельно про суд над солдатом, которого он защищал в 60-х годах, — записал Д.П. Маковицкий 17 апреля 1908 г. — Один из трёх судей, Колокольцев, поддался внушению председателя и голосовал за казнь. Стасюлевич — против. Л.Н. хочет сам писать об этом, т.к. в описании П.И. Бирюкова изложено неверно» (ЯПЗ. 3. С. 64). Узнав от Н.Н. Гусева о намерении Толстого, Бирюков в письме от 27 апреля попросил писателя рассказать об этом, «осветить теперешним взглядом».

1 мая 1908 г. Н.Н. Гусев записал в дневнике: «Сегодня Лев Николаевич диктовал мне для составляемой П.И. Бирюковым его биографии воспоминания о своей защите в 1866 году в военном суде солдата, приговорённого за удар офицеру к смертной казни. Три раза плакал Лев Николаевич во время диктования: первый раз при упоминании о том, что общение с офицером Стасюлевичем, принимавшим участие в этом суде, “было приятно и вызывало смешанное чувство сострадания и уважения”; второй раз после слов: ”Я прочёл свою слабую, жалкую речь, которую мне — не скажу странно, но просто стыдно читать теперь. Я тут ссылаюсь на законы, статьи такие- то, такого-то тома, когда речь идёт о жизни и смерти человека”; и в третий раз после слов: “Да, не бойтесь тех, кто губит тело, а тех, кто губит тело и душу. И душу эту убили и убивают всё больше и больше”» (Гусев Н.Н. Два года с Толстым. М., 1973. С. 162).

Позднее, вспоминая своё участие в судьбе солдата, Толстой писал: «Да, стыдно мне теперь читать эту жалкую, глупую защиту» (37: 71). «Да, случай этот имел на меня огромное, самое благодетельное влияние. На этом случае я первый раз почувствовал первое — то, что каждое насилие для своего

 

625

 

исполнения предполагает убийство или угрозу его и что поэтому всякое насилие неизбежно связано с убийством. Второе — то, что государственное устройство, не мыслимое без убийств, не совместимо с христианством <...>. Теперь это для меня ясно, тогда же это было только смутное сознание той неправды, среди которой шла моя жизнь» (37: 75).

 

Лит.: Сергеенко П.А. Дело Шибунина. Эпизод из жизни Л.H. Толстого // Звезда. – 1978. — № 11. — С. 158-163.

 Н.И. Бурнашёва

ШИЛЬДЕР Николай Карлович (1842-1902) — русский историк; генерал-лейтенант (1893). Участник Русско-турецкой войны 1877-1878 гг., с 1899 г. директор Императорской Публичной библиотеки в С.-Петербурге.

Историей занимался с 1870-х гг.; благодаря связям при дворе имел доступ во все основные (в т.ч. секретные) гос. архивы. Сотрудничал в журналах «Русская старина» (в 1892-1894 гг. его редактор), «Исторический вестник», «Русский архив», «Военный сборник».

Главные труды — фундаментальные биографии российских императоров: Император Павел Первый. СПб., 1901; Император Александр I. Его жизнь и царствование. Т. 1. СПб., 1897-1898; 2-е изд. 1904-1905; Император Николай I. Его жизнь и царствование. Т. 1-2. СПб., 1903. Исследования написаны на основе огромного комплекса документальных материалов, сохранили доныне научную ценность и являются наиболее полным сводом фактических данных об этих лицах и их правлении.

В 1903 г. Толстой получил от А.С. Суворина книги Шильдера об Александре и Николае и основательно их проштудировал, работая над «Хаджи-Муратом» и «Посмертными записками старца Фёдора Кузмича» (Шильдер упомянут и в тексте сочинения как один из тех, кто верил в уход Александра I). «Вчера читал Николая I. Очень много интересного», \— писал Толстой в дневнике 4 июня 1903 г. (54: 177). И через пять дней, 9 июня: «Рассказ о бале и сквозь строй» (там же). Чтение трудов Шильдера увлекало писателя, рождало творческие замыслы.

 

 В.М. Бокова

 

ШКАРВАН Альберт Альбертович (1869-1926) — словацкий друг и единомышленник Толстого; автор статей и воспоминаний о нём; врач.

В студенческие годы познакомился с сочинениями писателя, которые полностью перевернули его мировоззрение. В 1895 г., отбывая воинскую повинность в качестве врача, под влиянием учения Толстого Шкарван отказался от службы. «Я решил не возвращаться более к своим военным обязанностям, — писал он, — решил перестать быть солдатом... Отказываюсь я от этого потому, что это противоречит моим убеждениям, моему образу мыслей, моим познаниям, моему религиозному чувству...» (42: 405). За это он был помещён в психиатрическую больницу, а впоследствии отдан под суд. Шкарвана приговорили к четырём месяцам тюремного заключения, после чего он был обязан вернуться на службу в качестве рядового. Этот поступок очень взволновал Толстого. 10 февраля 1895 г. он писал Д.П. Маковицкому: «...очень был тронут и поражён сообщаемым вами известием о поступке нашего общего друга Шкарвана», а в дневнике 15 февраля среди событий, «поразивших» его, записал: «Ещё событие: отказ Шкарвана...» (53: 8). После выхода из тюрьмы Шкарван был снова помещён в больницу для душевнобольных. Этот эпизод имел большой резонанс не только на родине Шкарвана, в Словакии, но и далеко за её пределами. Поднялся шум в прессе, и власти были вынуждены выпустить его.

Когда Шкарван отбывал наказание, он написал записки «Мой отказ от военной службы. Записки военного врача». Толстой в письме автору так отзывался о них: «Ваши записки в высшей степени интересны и важны. Я с умилением и большой духовной радостью читал их. Такое же впечатление они производят и на других» (68: 277).

В 1896 г. Шкарван приехал в Россию. Он остановился у В.Г. Черткова и неоднократно посещал Толстого (к тому времени между ними уже шла переписка, которая продолжалась вплоть до октября 1910 г.). По приглашению Толстого Шкарван некоторое время жил в Ясной Поляне: «В Ясной Поляне я играл пассивную роль, больше молчал и наблюдал, чем говорил. После трёх дней моего пребывания в Ясной Поляне Толстой мне сказал: “Шкарван похож на моего брата: мудро наблюдает и ничего не делает. Это хорошее качество. Ведь и Тургенев говорил “Лучше ничего не делать, чем делать ничего”» (ЛН. Т. 75. Кн. 2. С. 152).

Толстой тепло и сердечно относился к Шкарвану, в одном из первых писем 14 ноября 1895 г. он писал: «Письмо ваше мне было особенно радостно, потому что по всем чувствам и мыслям, выраженным в нём, я узнавал в нём брата по духу. Радостно <...> найти нового спутника по

 

626

 

дороге...» «Вообще всё, что вас касается, вашей частной жизни, ваших отношений к матери вашей, к вашим родным, друзьям, того, как вы материально устроили свою жизнь, всё это очень близко трогает меня, потому что я вас очень полюбил». Шкарван по просьбе Толстого занимался переводом его сочинений на немецкий н словацкий языки. «Возьмётесь ли вы переводить мои непереведённые вещи по-немецки? — спрашивал Толстой в том же письме. — ...Если же кончу какую-либо новую работу и вы согласны, то я пришлю вам...»

В феврале 1897 г. Шкарван решил не возвращаться на родину. Вместе с Чертковым он эмигрировал в Англию. Там он закончил свои «Записки военного врача», которые были изданы Чертковым. В 1898 г. он покинул Англию и переселился в Швейцарию.

В 1910 г. Шкарван вернулся в Словакию, где прожил до конца жизни, занимаясь врачебной практикой и переводами.

 

 Е.В. Нелюбина

 

ШМИДТ Мария Александровна (1844-1911) — близкий друг и единомышленница Толстого. Родилась в Москве в семье профессора фармакологии, немца по происхождению. Кончила курс в Александро-Мариинском институте, долгие годы работала классной дамой в Тульском епархиальном училище.

С Толстым познакомилась в Москве в 1884 г. Ещё до личной встречи увлеклась религиозно-философскими сочинениями писателя; чтобы привести свою жизнь в согласие с новыми взглядами, оставила службу в училище, некоторое время работала в земледельческой общине на Кавказе. В 1893 г. поселилась рядом с Ясной Поляной сначала в небольшом имении T.Л. Толстой Овсянникове, потом в избе, специально построенной для неё. Шмидт все работы в доме и огороде делала сама, продавала тульским дачникам молоко от своей коровы и овощи со своего огорода. Толстому очень нравилось, что она кормилась трудами своих рук, он и сам мечтал об этом, живя в условиях «роскоши» в Ясной Поляне. Зимой, когда было больше свободного времени, Шмидт переписывала для себя и друзей рукописи Толстого. Всё её богатство состояло из копий сотен неизданных писем Толстого к разным адресатам, а также копий ещё не появившихся в печати статей писателя. Внезапный ночной пожар уничтожил избушку и всё, что в ней было. Шмидт некоторое время жила в доме Толстых, в верхней библиотеке, за ширмами, пока ей не построили новое жильё.

 

Л.Н. Толстой с М.А. Шмидт и А.Н. Дунаевым. 1905 г.

 

До сих пор на стене последнего кабинета Толстого в яснополянском доме висит фотография маленькой старушки с аскетическим лицом. Это М.А. Шмидт, тихая, скромная, малоразговорчивая, безгранично преданная Толстому. Именно она в последние месяцы жизни Толстого была для него лучшим другом, он советовался с ней, собираясь покинуть Ясную Поляну навсегда. Он говорил, что не знал и не знает ни одной женщины духовно выше её. «Я всегда, как думаю о вас, радуюсь, стремлюсь душой к вам и чувствую себя виноватым, что ничем не служу вам» (66: 267), — писал ей Толстой.

Шмидт только на год пережила Толстого. Завещала похоронить себя в Овсянникове, между огородом и проезжей дорогой, под несколькими старыми берёзами. Могила её не сохранилась.

 

Лит.: Горбунова-Посадова Е.Е. Друг Толстого — Мария Александровна Шмидт. М., 1929.

 

 Л. С. Дробат

 

ШМИТ Ойген Генрих (Schmitt Eugen Heinrich; 1851-1916) — венгерский писатель, публицист, журналист; представитель религиозного анархизма, основатель союза «Religion des Geistes» («Религия духа»). В 1894—1895 гг. издавал в Будапеште журнал с таким же названием. Шмит никогда не встречался с Толстым, но долгие годы (1894-1910) состоял с ним в переписке, присылал номера своего журнала, которые Толстой прочитывал с «величайшим интересом и удовольствием» (68: 114). Особенно понравилась ему статья об анархизме «Аnаrсhiе». В ней автор излагал идеал такого строя, при котором будет уничтожен всякий эгоизм, а вместе с ним и всякое принуждение — государство и закон. Для журнала Толстой послал свой «правдивый рассказ о новом движении среди духоборцев на Кавказе и об их вожде Веригине» (68: 68). В 1897-1899 тт. под редакцией

 

627

 

Шмита выходила газета «Ohne Staat» («Без государства»).

Дневники и письма Толстого содержат многочисленные отзывы о венгерском публицисте. Известно более 30 писем писателя, адресованных ему. Письма Шмита, его статьи и книги радовали Толстого, т.к. в них он находил созвучие своим идеям. Он высоко оценил сочинение Шмита «Religionslehre für die Jugend» («Религиозное учение для юношества»), которое представляет собой переложение Евангелия, адресованное молодому поколению. Идея подобного произведения была близка устремлениям самого Толстого, составившего за год перед этим свою версию Евангелия для детей. Книга с автографом Шмита хранится в яснополянской библиотеке писателя; здесь есть его пометы: Толстой отчеркнул главу «Где обитает Бог?». Утверждения Шмита, что Бог обитает в душе человека, живёт в каждом из нас, нашли отклик в душе автора статьи «Царство Божие внутри вас». Толстой отметил прекрасное изложение глав «Нагорная проповедь», «Чудесное насыщение народа», «Неверные виноградари». Оценке «очень хорошо» удостоились главы «Забота о духовной и телесной жизни», «Иисус и грешница», «Притча о сеятеле». Толстому нравились в писаниях Шмита «искренность и огненность» (68: 190). Он назвал прекрасной брошюру «Mammon und Belial» («Маммон и Велиал»), в которой венгерский анархист отрицал присягу и богатство, подчинение гос. власти.

За границей Шмит был известен как популяризатор творческого наследия Толстого. В Иене в 1901 г. вышла его работа «Leo Tolstoi und seine Bedeutung für unsere Kultur» («Лев Толстой и его значение для нашей культуры»). «...Невозможно лучше, точнее и яснее изложить моё мировоззрение» (73: 81), — отозвался о ней Толстой. Шмит пользовался у него большим доверием; писатель часто благодарил его за статьи о себе, иногда даже за те, с которыми не был знаком. Так, ещё не прочитав статьи «Leo Tolstoi als Gnostiker» («Толстой как гностик» // Zeitschrift für Kunst und Leben. Wien, 1902, 15 Marz), он писал её автору: «...всё, что вы обо мне пишете, совершенно правильно, и иначе оно не может быть, потому что ваше мировоззрение одинаково с моим и вы проникнуты теми же идеями, что и я» (73: 285). Хранящиеся в яснополянской библиотеке книги и статьи Шмита с изложением взглядов Толстого на государство, церковь, науку были тщательно изучены и высоко оценены писателем. О книге «Neue Horizonte. Leo Tolstoi’s Ideen über die Trennung von Kirche und Staat» («Новые горизонты. Идеи Л. Толстого об отделении церкви от государства») Толстой писал: «Ваша новая книга, как и все ваши книги, доставила мне большое удовольствие. <...> Вы так смело, учитывая самоуверенность нашей цивилизации, говорите о возможном возвращении большинства к земледельческой жизни. Очень рад был узнать о вас и о том, что мы так же близки в наших взглядах, как и прежде, и что вы делаете ту же работу, что и я» (77: 161-162).

Шмит переводил вместе с А. Шкарваном «Круг чтения» Толстого. Перевод с названием «Für alle Tage» («На каждый день») вышел в 1907 г. в Дрездене. Толстой нашёл его очень хорошим.

По почерку Шмита, согласно собственной графологии, Толстой обнаруживал в своём корреспонденте ум и чрезвычайное самолюбие. Познакомившись ближе с деятельностью венгерского философа, Толстой ещё больше утвердился в своём предположении. Так, он писал Шкарвану, что видит в Шмите «человека искреннего, очень даровитого и, главное, принадлежащего к разряду людей нематериалистов, верующих в духовную жизнь, и потому совпадающего центром с нами» (68: 256). В то же время писатель отмечал «большую горячность, поспешность и потому часто напыщенность и многословность его писаний» (там же). Толстой считал статьи венгерского публициста очень сильными, но «желал бы найти в них меньше гордости и больше христианской скромности, смирения» (70: 45).

Несмотря на некоторое расхождение во взглядах (Шмит в своей работе «Leo Tolstoi als Gegner der modernen Wissenschaft in Dokumenten des Fortschritts» <«Лев Толстой — противник современного научно-технического прогресса»> резко критиковал отношение яснополянского мыслителя к науке), Толстой дорожил своим общением с венгерским анархистом, их единством «взглядов в основных положениях» (82: 15).

Находясь из-за болезни в тяжёлом материальном положении, Шмит обратился к Толстому с просьбой о помощи. Писатель послал ему 300 руб., делом являя любовь к своему единомышленнику.

 

Лит:. Милица Т.В. Л.Н. Толстой и Э.Г. Шмит. (По материалам яснополянской библиотеки писателя) // XXIV Международные Толстовские чтения. Тула, 1998.

 

 З.М. Богачёва

 

ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМ (наст. имя Рабинович Соломон Наумович; 1859-1916) — еврейский писатель, корреспондент и

 

 

628

 

адресат Толстого. Родился в г. Переяславе Полтавской губ., вырос в «черте оседлости». Начав заниматься литературной деятельностью в 1883 г., Шолом-Алейхем лишь в 1909 г. получил право издания своих произведений. Они были выкуплены у частных издателей на средства, собранные еврейским населением России. Писатель говорил, что всегда был приверженцем «таланта и высокогуманного учения» Толстого. Он писал: «Я не удостоился знать Толстого лично. <...> Я имел только случай письменно снестись с ним, по поводу частного вопроса, после первого большого <...> кишинёвского погрома. <...> Он ответил мне несколькими сильными строками». Толстой получил в начале апреля 1903 г. свыше двадцати писем с просьбой высказать своё мнение о кишинёвском погроме. Профессор Н.И. Стороженко просил подписать приложенный текст коллективной телеграммы кишинёвскому городскому голове. Толстой основательно изменил текст телеграммы, придав ей большую социальную остроту, и подписал её. В мае телеграмма была напечатана в газетах. В конце апреля Шолом-Алейхем в письме к Толстому просил его принять участие в задуманном литературном сборнике в пользу жертв погрома. Толстой отвечал: «Я очень рад буду содействовать вашему сборнику...» В июле он написал три сказки: «Три вопроса», «Труд, смерть и болезнь» и «Ассирийский царь Ассархадон» — и отправил их в сборник. Сборник под названием «Гилф» («Помощь») вышел в 1903 г. в Варшаве, в переводе на еврейский язык (идиш), сделанном Шолом-Алейхемом. Работая над переводом, Шолом-Алейхем обратился к Толстому с вопросами относительно содержания, идеи и некоторых деталей и образов этих сочинений. Отвечая на вопросы, Толстой фактически написал письмо-предисловие к этим сказкам: Шолом-Алейхем напечатал его, оставив без перевода. 25 августа 1903 г. Шолом-Алейхем отправил Толстому подробное письмо о своих общих взглядах и принципах перевода, в котором писал: «Сохраняя смысл, дух и буквальное содержание Ваших сказок, я постарался сообщить им красоту, свойственную нашему народному, до чрезвычайности простому и вместе с тем образному языку. <...> В общем, я должен Вам сказать, что в переводе “Сказки” вышли так, как будто Вы их написали по-еврейски. Никаких следов перевода в них не заметно». Когда в сентябре того же года Д.В. Никитин и П.А. Буланже от имени Толстого начали переговоры с Шолом-Алейхемом об издании сказок на русском языке, Толстой написал В.Г. Черткову: «Еврейские издатели хотят напечатать по-русски в Киеве в пользу же кишинёвских евреев, и потому надо сделать так, чтобы не повредить успеху их издания» (6-7 сентября). Шолом-Алейхему Толстой писал: «Я, разумеется, очень рад, что издание по-русски увеличит хоть сколько-нибудь помощь пострадавшим» (74: 182). В ноябре, после выхода сборника, две сказки были выпущены в России издательством «Посредник». Третья сказка «Труд, смерть и болезнь» вышла в издательстве Черткова в Англии. В России из-за цензурного запрета её удалось опубликовать лишь в 1906 г. Таким образом, Толстой получил впервые издание своих трёх сказок в переводе Шолом-Алейхема в сборнике «Гилф», сохранившемся доныне в яснополянской личной библиотеке писателя. Здесь же есть книга, присланная Толстому ранее. Это первый том собрания сочинений Шолом-Алейхема с биографией и портретом писателя (издано в 1903 г. на еврейском языке в Варшаве). На обороте титульного листа — автограф Шолом-Алейхема: «Великому Писателю Земли Русской Льву Николаевичу Гр. Толстому от автора. 10.VII.03. Киев». В книге напечатаны рассказы и повести «Первый вылет», «Скрипка», «Тевье-молочник» и др.

В 1909 г. издательство «Современные проблемы» начало издавать в Москве собрание сочинений Шолом-Алейхема на русском языке. Весной 1910 г. Шолом-Алейхем известил Толстого о том, что он просил издательство выслать в Ясную Поляну вышедший первый том. В библиотеке Толстого он не сохранился, но имеется вышедший также в 1910 г. третий том собрания сочинений Шолом-Алейхема («Маленькие люди»). В.Ф. Булгаков записал в дневнике 5 апреля 1910 г.: «Лев Николаевич уже уходил спать, но остановился, обратившись к Душану, слывущему языковедом: “Душан Петрович, это еврейское Шолом-Алейхем (фамилия писателя, приславшего Льву Николаевичу свою книгу), откуда оно? Ведь это арабское селям-алейкум?”» Шолом-Алейхем умер в 1916 г. в Америке, где и похоронен.

 

Лит.: Архангельская Т.Н. Толстой и Шолом-Алейхем // ЯП. сб. 1960. — Тула, 1960.

 

 Т.Н. Архангельская

 

 

ШОПЕН Фридерик (1810-1849) — польский композитор, пианист; музыкальное образование получил в Варшаве; выступал с концертами в городах Европы. После подавления польского восстания в

 

629

 

1830-1831 гг. Шопен, пламенный патриот Польши, сторонник борьбы за её национальную независимость, не мог вернуться на родину и остался в Париже. Шопен — родоначальник польской музыкальной классики, его творчество, яркое и самобытное, поистине национально и органически связано с народной музыкой. Он автор двух концертов и четырёх пьес для фортепиано с оркестром, фортепианного трио, сонаты для виолончели и фортепиано, многочисленных сочинений для фортепиано: сонат, фантазий, баллад, скерцо, экспромтов, полонезов, мазурок, вальсов, ноктюрнов, этюдов, прелюдий, вариаций, песен... Тонкий психологизм, необычайное мелодическое и эмоциональное богатство, изящество, гармония, ярчайшая выразительность отличают его сочинения. Творчество Шопена оказало огромное влияние на развитие не только европейского, но и мирового фортепианного искусства.

Музыка Шопена занимала очень важное место в жизни Толстого. С произведениями Шопена он впервые познакомился в середине 1840-х гг. в Казани, в любительском исполнении В.И. Юшкова, мужа своей тётки. Играя Шопена, Юшков «не был им доволен, — вспоминал много лет спустя Толстой. — Вероятно, потому, что был ему не по силам (технически)» (ЯПЗ. 3. С. 302).

Тогда в Казани юный Толстой пробует свои силы в сочинении музыки — единственный его опыт на этом поприще. Он ещё не писатель и даже не помышляет о труде литератора; он вместе с приятелем Зыбиным сочиняет вальс, лёгкий, светлый, мелодичный. Вальс незатейлив и прост, несмел и наивен, писан рукой неопытной, но чистота и прозрачность мелодии, какое-то тихое изящество и грациозность — не навеяно ли это первыми впечатлениями от музыки Шопена? И не это ли неудачное, как считал автор, сочинение, быть может, несостоявшаяся попытка «подражать Шопену» вызовет позднее категоричное: «...ему никто не подражает. Потому что нельзя подражать. Это такая необыкновенная сила. <...> Они <Моцарт, Бетховен, классики. — Н.Б.> друг другу подражают, а Шопен был один» (ЯПЗ. 3. С. 78).

Для Толстого музыка польского композитора очень скоро становится большой и необходимой частью жизни. Первое упоминание о нём — в черновиках рассказа «Альберт». Звуки мазурки Шопена приводят в восторг бедного музыканта. «Ах, прелестно! прелестно! — закричал Альберт и <...> побежал слушать. — Прелестно, прелестно! — твердил он, улыбаясь, потряхивая волосами и подпрыгивая. Он взял скрипку и стал аккомпанировать» (5: 159). Так герою рассказа Толстой передал своё собственное музыкальное впечатление. Со временем Шопен всё больше входил в мир писателя. Слушая Шопена, он испытывал огромное наслаждение, граничащее с ощущением счастья. «Chopin до слёз счастливил меня», — записал Толстой в дневнике 25 сентября 1865 г. До конца жизни эта музыка неизменно трогала и волновала его, вызывая «слёзы восторга» и восхищения. В доме Толстых, в Ясной Поляне и в Москве, произведения Шопена звучали часто: играли знаменитые пианисты и начинающие музыканты, играл сам Толстой. «Лёвочка <...> разыгрывал Шопена, и ничья игра меня не трогает больше игры Лёвочки, — отмечала в дневнике С.А. Толстая; — удивительно много чувства у него, и именно всегда то выражение, которое должно быть» (ДСАТ. 1. С. 150-151).

Музыка Шопена побуждала Толстого к творчеству, в ней он черпал силу и вдохновение. «Когда играют, у меня всегда художественная жилка просыпается», — признался Толстой однажды после особенно тронувшего его исполнения А.Б. Гольденвейзером баллады Шопена. В другой раз, прослушав «что-то Шопена», он сказал музыканту: «Когда Вы играли, я совершенно слился с этой музыкой, как будто это воспоминание о чём-то, — такое чувство, будто я сочинил эту музыку» (запись 1 сентября 1908 г.). Толстому, так беспощадно громившему авторитеты и сопротивлявшемуся «эпидемическим» влияниям, музыка польского композитора представлялась образцом художественного совершенства; слушая её, писатель «испытывал чувство полной художественной удовлетворённости, чувство, что именно так это должно быть — ничего лишнего, ничего недосказанного» (Гольденвейзер А.Б. Вблизи Толстого. М., 1959. С. 379). «Шопен в музыке, — говорил он, - это то же, что Пушкин в поэзии...» (Гусев Н.Н. Два года с Толстым. М., 1973. С. 179). Отсюда рождалась и обратная ассоциация: «Полная голова стихов Пушкина. Ямбы западают, как музыка Шопена», — признавался восьмидесятилетний Толстой (ЯПЗ. 3. С. 126). В период работы над «Кругом чтения», обдумывая тематику и форму рассказов для этой книги, он услышал как-то одну из прелюдий Шопена и воскликнул: «Вот какие надо писать рассказы!»

Гольденвейзер замечал в своих воспоминаниях: «В Шопене Льву Николаевичу близка была его родственная славянская душа, — но было, по-видимому, в самой индивидуальности Шопена что-то особенно

 

 

630

 

близкое Льву Николаевичу» (Гольденвейзер А.Б. Вблизи Толстого. М., 1959. С. 379).

Видя в музыке совершенно особое средство для объединения людей, для слияния их в общем чувстве, в едином порыве, Толстой говорил: «То, что есть в музыке — у Шопена, в народных песнях: венгерских, татарских, цыганских, немецких, русских, их каждый народ понимает, — это есть ядро настоящего искусства, то есть вызывание настроения, чувства, соединяющего всех». Простота и искренность музыки Шопена заставляли Толстого «любить всеми силами души» ту правду, которую она несла в себе. Правда эта не ассоциировалась у писателя с конкретными образами, положениями, событиями. Толстой всегда был против программности в музыке; этой за- данности он не чувствовал в произведениях Шопена, который, как известно, и сам не был сторонником явной литературной программности, хотя его собственные баллады и навеяны поэзией Мицкевича. Как- то однажды на замечание' о том, что музыку «нужно выучиться понимать», Толстой возразил: «Нет, есть восприимчивая музыка, как, например, Шопен. Не могу понять, как могут быть непонятны его пьесы» (ЛН. Т. 37-18. С. 536).

В произведениях Шопена Толстой чувствовал подлинную народную основу, простоту и силу, свойственную гению; потому так любил он шопеновские мазурки, где оживала Мазовия и звучала душа мазуров: народные мелодии, «эти жемчужины народного творчества», представлялись писателю «чистым родником», откуда художники черпают вдохновение. Гений Шопена олицетворял для Толстого дух Польши, её народа. «Вот за это одно можно поляков любить, что у них Шопен был!» — говорил он (запись А.Б. Гольденвейзера. 10 июля 1907 г.).

 

Лит.: Бурнашёва Н.И. «Я сливаюсь с ним душою...» // Музыкальная жизнь. 1985. № 18. С. 16-17.

 

 Н.И. Бурнашёва

 

ШОПЕНГАУЭР Артур (1788-1860) — немецкий философ-идеалист, имевший большое влияние на европейскую интеллигенцию середины XIX в. Шопенгауэр стал популярным в России в 1860-1870-е гг. Его философия объявляла историю неподвижной, а действия индивидов рассматривала как проявление фатальной воли. Она была на руку всем, кто не хотел значительных перемен в социальной жизни. Толстой познакомился со взглядами Шопенгауэра в 1868 г. и испытывал их влияние до последних лет жизни.

Истоки мировоззрения Шопенгауэра прослеживаются в философии Канта: правда, у Шопенгауэра вместо кантовской «вещи в себе» — воля, а явления этих вещей — представления. Воля для Шопенгауэра становится универсальным понятием. Воля действует в неживой и живой природе, в обществе и в сознании людей. Воля иррациональна, она проявляется в силах природы, в тяготении и магнетизме, в естественном отборе среди животных, в причинности событий. Представление проявляется в действиях воли через множественность объектов природы и образах субъекта, познающего мир с помощью ощущений и восприятий.

Шопенгауэр развил свою теорию применительно к философии истории, к религии и этике. По его мнению, вся история людей есть проявление слепой воли через случайные события, или представления. «Народы существуют лишь в абстракции, — писал Шопенгауэр, — индивидуумы же реальны. Поэтому всеобщая история не имеет прямого метафизического значения: она представляет собственно случайную конфигурацию» (Шопенгауэр А. Афоризмы и максимы. Т. 1. СПб., 1886. С. 330). Толстой воспринял от Шопенгауэра его идею о том, что деятельным субъектом истории являются сами индивиды, т.е. простые люди. Он называл их «дифференциалами истории». В эпилоге «Войны и мира» Толстой показал, что история есть необходимость, реализующая себя через массовые случайные действия людей. Он не называл эту необходимость мировой волей, но считал её итоговой результирующей силой индивидуальных воль, или стремлений, людей. Такая историческая необходимость в мировоззрении Толстого может быть названа народной волей.

По своим религиозным взглядам Толстой был внеконфессиональным верующим, хотя сам и называл себя христианином. Однако он соединил в своей религии ненасилия и любви особенности разных понятий: черты евангельского христианского учения, идеи индуизма о духе, разлитом во Вселенной, учение Лаоцзы о дао как о пути, или законе развития мира, буддистские представления о вечном круговороте живого духа. Всебожие Толстого связано с философией Шопенгауэра, наполненной пантеистическими мотивами. Хотя Шопенгауэра часто называют безрелигиозным философом, всё же в его философии мировая воля фактически выполняет роль Бога, осуществляющего насыщение волей всей

 

 

631

 

природной среды. Толстой близок по своим взглядам пантеизму, называя Богом не творца, не личность, но неиссякаемый дух любви, который и даёт жизни направление, или путь.

В этике Шопенгауэр придерживался духа своей основной концепции. Он считал, что мировая воля в морали порождает эгоизм, злобу и сострадание. Однако только сострадание может быть регулятором социального поведения людей. Первые два фактора неизбежно приводят к разрушению общества. В этике Толстого главной категорией является любовь человека к жизни — как часть всеобщей любви, разлитой во Вселенной. Любовь Толстого включает в себя сострадание как частный случай. Она есть то, что растворяет в себе зло и насилие. У Шопенгауэра сострадание противоположно эгоизму и злу, но неспособно победить их.

Шопенгауэр как мыслитель оказал большое влияние на мировоззрение Толстого. В свои молодые годы Толстой называл Шопенгауэра «гениальнейшим из людей», в последний период жизни считал его одним из великих мудрецов человечества — наряду с Эпиктетом, Руссо, Кантом и др. Между Шопенгауэром и Толстым есть сходство по этическим вопросам (сострадание Шопенгауэра весьма близко ненасилию Толстого), они близки в понимании смысла половой любви, оба придерживались, по существу, пантеистического взгляда на мир, хотя пантеизм их и имел разные истоки. Однако их отличали разные подходы к историческому процессу, разное отношение к человеку. В целом, хотя философское учение Толстого и сформировалось под влиянием идей Шопенгауэра, оно всё же есть результат его собственного мышления. По своей гуманистической ценности оно стоит выше шопенгауэровского пессимизма.

 

 Е.И. Рачин

 

 

ШОУ Бернард (Shaw George Bernard; 1856-1950) — англо-ирландский драматург, критик, лауреат Нобелевской премии в области литературы (1925), корреспондент и адресат Толстого. Толстой впервые читал драмы и статьи Шоу в январе 1907 г. О пьесе «Man and superman» (сохранилась в яснополянской библиотеке с дарственной надписью автора и многочисленными пометами Толстого) он заметил в записной книжке 12 января 1907 г.: «Кончил Shaw. Не has got more brains than is good for him <У него больше ума, чем это для него полезно>» (56: 179). Толстой перефразирует относительно самого Шоу слова, с которыми в третьем действии драмы «Man and superman» статуя командора обращается к Дон-Жуану. Толстой отчеркнул и подчеркнул на с. 120 эти слова: «you have more brains that is good for you», загнул уголок и написал на полях: «NB». Судя по дневниковым записям 1907-1908 гг. и свидетельству Д.П. Маковицкого, первое впечатление от чтения Шоу было весьма скептическим. В 1907 г. Э. Моод просил разрешения прислать Толстому книгу новых пьес Шоу и интересовался, знаком ли он со статьёй Шоу «The Impossibilities of anarchism» («Невозможность анархизма»). Толстой отвечал 30 декабря, что будет благодарен если Моод пришлёт «Бернарда Шоу, его драмы и статьи о невозможности анархизма». Он с интересом прочёл книгу Шоу об анархизме, считая, что автор в ней ясно показывает связь социализма с насилием, о чём многие забывают. 17 августа 1908 г. он писал Шоу: «...жизнь большое и серьёзное дело, и нам всем вообще <...> надо стараться найти своё назначение и насколько возможно лучше исполнить его. Это относится ко всем людям и особенно к вам, с вашим большим дарованием, самобытным мышлением и проникновением в сущность всякого вопроса». 15 апреля 1910 г. Толстой получил от Шоу с дарственной надписью книгу: The Shewing up of Blanco Posnet: A sermon in crude melodrama / By Bernard Shaw. - London, 1909. На конверте письма Шоу пометка Толстого: «От Шоу, умно-глупое». Шоу отмечал, что «Shewing up» на простонародном американском наречии означает «разоблачение лицемера». Он писал далее о пьесе: «Она принадлежит к разряду пьес, которые Вам так необычайно хорошо удаются. Во всех известных мне драмах я не могу припомнить сцены, которая так восхищала бы меня, как сцена со старым солдатом во “Власти тьмы”» (81: 256). Толстой отвечал Шоу: «Получил вашу пьесу и остроумное письмо. Пьесу прочёл с удовольствием, сюжет её мне вполне сочувственен» (81:254). Толстой сходился с Шоу в отношении к Шекспиру. Шоу ценил Толстого, считая его основоположником нового жанра в драматургии - трагикомедии. Он считал, что Толстой — «великая разрушительная социальная сила» и его влияние крайне опасно для тупцов. К 80-летию Толстой получил адрес английских писателей: среди других была и подпись Шоу. Шоу принял участие в кампании Э. Моода по сбору средств на юбилейное собрание сочинений Толстого в Англии.

В яснополянской библиотеке сохраняется ещё одно издание пьес Шоу с пометами Толстого: John Bull’s island; <...> Major

 

 

632

 

Barbara; Also How he lied to her husband / By Bernard Shaw. — London, 1907.

Г.В. Алексеева

 

 

ШТИРНЕР Макс (наст. имя Иоганн Каспар Шмидт; 1806-1856) — немецкий философ. Штирнер — псевдоним от прозвища, данного ему друзьями за очень высокий лоб. Родился в Байрейте, в небогатой бюргерской семье. Учился в Берлинском университете, где слушал лекции Гегеля, Шлейермахера. Работал учителем в частном женском пансионе. В конце 1844 г. в Лейпциге вышла его книга «Единственный и его собственность». Сначала цензура запретила её, но вскоре разрешила, считая «слишком нелепой» и потому не представляющей опасности. Книга вызвала сенсацию, Штирнера даже называли «адвокатом дьявола», но потом книга была надолго забыта. В 1890-е гг. интерес к Штирнеру стал возрастать в связи с появлением философии Ф. Ницше.

В начале XX в. в России имя немецкого философа было популярно. Толстой получал письма от молодёжи, в которых его спрашивали о Штирнере. Близкий друг Толстого В.Г. Чертков собирался написать статью о Штирнере.

В центре философской системы Штирнера — индивидуальное «я» — единственная реальность. Вне «я» ничего не существует. Всё остальное: Бог, человек, государство, семья, мораль, право, собственность, преступление, наказание, истина и т.д. — абстракции, «призраки». Штирнер своим учением борется против всего, что «порабощает личность».

В дневниках и записных книжках Толстой высказывал подобные мысли. Например, запись 7 декабря 1868 г.: «Все личные, не основанные на ясном сознании из опыта понятия исключаются. Таковы понятия: государство, народ, преступления, воля...» (48: 88). И далее: «Истина только относительна. Отношения и зависимость могут быть верны (геометрия), но истины нет» (48: 89). Запись 28 августа 1865 г.: «Человек может быть совершенно прав только тогда, когда он говорит исключительно о себе» (48: 105).

Толстой интересовался анархизмом и, в частности, учением Штирнера. Прочитав книгу немецкого учёного П. Эльцбахера «Анархизм», где сопоставлены учения семи анархистов, в т.ч. Штирнера и Толстого, он в 1900 г. написал её автору сочувственное письмо.

Толстой писал о Штирнере в статьях «К политическим деятелям» (1903), «О значении русской революции» (1906). Для Толстого Штирнер — один из адептов анархизма. По мнению Толстого, самое ценное в учении Штирнера, как и других анархистов, то, что они доказывают вред власти для личности. Отрицательное же то, что анархисты, в т.ч. Штирнер, не верят в Бога. Толстой согласен с точкой зрения Штирнера, что «личный интерес каждого человека служит совершенно достаточным и законным руководителем поступков людей и что власть только препятствует проявлению в должной мере этого руководящего начала жизни» (35: 206). Но он считал учение Штирнера (утверждавшего, что следование каждого своему личному интересу установит справедливые отношения между всеми) совершенно оторванным от действительности. В отличие от атеиста Штирнера Толстой полагал, что духовное орудие, уничтожающее власть, только одно — путь нравственного совершенствования.

Толстому было близко отрицание Штирнером государства как формы насилия над личностью, права, собственности. Общее у Толстого и Штирнера, как и у всех анархистов вообще, — идея уничтожения государства в будущем. Толстому были близки взгляды Штирнера на государство. Оба считали, что все государства основаны на насилии. Но Толстому чужда была прежде всего теория эгоизма Штирнера. Согласно Штирнеру, в будущем государство должно быть заменено добровольным союзом эгоистов. Толстой полагал, что в будущем государство заменит общество, основанное на законе любви.

 

Лит.: Эльцбахер П. Анархизм. — М., 1917. С. 153-171.

 

 А.П. Тусичишный

633

 

Щ

 

ЩЕГОЛЁНОК Василий Петрович (Шевелёв В.П.; 1805-после 1886 г.) — крестьянин-сказитель из Олонецкой губ. Толстой познакомился с ним в Москве в 1879 г. Пригласил в Ясную Поляну, где Щеголёнок гостил летом. Толстой записал с его слов более 20 былин. Они стали основой таких сочинений писателя, как «Чем люди живы», «Два старика», «Корней Васильев», «Разрушение ада и восстановление его», «Молитва»... Толстой переработал их, некоторые вспомнил через 20 лет и использовал для «Круга чтения».

 

 Н.И. Шинкарюк

 

ЩЕПКИН Михаил Семёнович (1788-1863) — русский актёр. Щепкин начал свою артистическую карьеру, будучи крепостным. В 1816 г. был приглашён в труппу содержателя харьковского театра И.Ф. Штейна, позже работал в полтавском театре. Только в 1821 г. князь Н.Г. Репнин подписал отпускную Щепкину, его жене Елене Дмитриевне и дочерям. В 1822 г. Щепкин успешно дебютировал на московскои сцене и весной 1823 г. начал работать в Московском Императорском театре (с 1824 г. - Малый театр).

 

М.С. Щепкин

 

Щепкина принято называть основоположником реализма в сценическом искусстве. Он «был великий артист. Он создал правду на русской сцене, он первый стал нетеатрален на театре» (Герцен А.И. Михаил Семёнович Щепкин // Записки актёра Щепкина. М., 1988. С. 153). Последователи традиций, заложенных Щепкиным, считали его «первым учителем правды и простоты на сцене» (Рампа и жизнь. 1913. № 32. С. 5).

Признание особой роли Щепкина в искусстве было всеобщим. В 1855 г. праздновалось 50-летие сценической деятельности Щепкина. В Петербурге 23 ноября Толстой, только что вернувшийся из Севастополя, вместе с виднейшими литераторами того времени: И.С. Тургеневым, Н.А. Некрасовым, А.Н. Майковым, А.В. Дружининым, А.Ф. Писемским, И.А. Гончаровым, Я.В. Полонским — подписал адрес актёру Щепкину, составленный Н.А. Некрасовым.

За свою долгую артистическую жизнь Щепкин создал большое количество сценических образов, но выдающимися можно по праву считать роли Фамусова в «Горе от ума» А.С. Грибоедова и городничего в «Ревизоре» Н.В. Гоголя. Гоголь в письме Щепкину утверждал, что роль городничего без него «пропадёт». Премьера спектакля состоялась в Малом театре в Москве 25 мая 1836 г.

По воспоминаниям современников, роль городничего в исполнении Щепкина была незабываемой: «Щепкин своей игрою, точно в стереоскопе, делал рельефными лица, характеры героев до того, что они... неотвязно стояли в памяти, воображении, в душе всю жизнь» (Чаев М. Михаил Семёнович Щепкин в моих воспоминаниях // Ежегодник императорских театров. 1914. Вып 1. С. 107). А.А. Григорьев говорил, что другого городничего, «иного

 

 

634

 

Сквозника-Дмухановского почти нельзя себе вообразить», в исполнении Щепкина «городничий как будто совсем живёт перед вами всей своей натурой, во всех своих привычках» (Григорьев А.А. Летопись московского театра // Записки актёра Щепкина. С. 148-149).

Толстой увидел постановку «Ревизора» в московском Малом театре 26 января 1858 г. и записал в дневнике: «Ревизор. Щепкин строгой актёр» (48: 5). Характеристика «строгой» в записи Толстого подчёркивала определённые особенности в творчестве артиста: ещё Гоголь писал, что актёр «может царствовать» в своей роли, В. Г. Белинский признавал, что Щепкин — «по преимуществу актёр избранной публики» (Записки актёра Щепкина. С. 147). Щепкин своей игрой заставлял зрителей подняться над собственными возможностями, что способствовало по сути образованию и воспитанию театральной публики. Возможно, именно об этой «строгости» к себе самому и к зрителю говорил Толстой.

Другая запись в дневнике Толстого — 21 марта 1858 г.: «У Щепкина видел Кетчера» (48: 10). Толстой познакомился с Щепкиным у Аксаковых, Щепкин был дружен с С.Т. Аксаковым. Другие встречи с артистом, по-видимому, происходили в доме Аксаковых в период с января 1856 по 1857 г.

 

 И.Ю. Матвеева

 

ЩУРОВСКИЙ Владимир Андреевич (1852-1941) — известный московский врач-терапевт, неоднократно лечивший Толстого и находившийся при умирающем писателе в числе других докторов на станции Астапово.

Щуровский родился в Москве в семье судебного служащего. В 1875 г. стал студентом медицинского факультета Московского университета, потом работал в госпитальной терапевтической клинике университета. Позднее, при советской власти, был консультантом в Санаторном управлении Кремля.

Впервые Щуровский приехал в Ясную Поляну 5 июля 1901 г. по просьбе С. А. Толстой. В конце июня Толстой тяжело заболел, местные врачи определили малярию. Для уточнения диагноза жена писателя пригласила известного московского врача, доктора Щуровского, который подтвердил малярию и назначил лечение. Выздоровление шло медленно, и в начале осени по совету врачей В.А. Щуровского и П.С. Усова, который последние годы лечил писателя, Толстые уехали в Крым.

Они поселились недалеко от Ялты, в Гаспре — имении графини С.И. Паниной. Толстому в Крыму нравилось, он много гулял, ездил верхом, но «здоровье всё так же плохо», — записал он в дневнике (54: 113). В январе 1902 г. писатель серьёзно заболел, семья решила собрать консилиум авторитетных врачей. В нём участвовали лейб-медик из Петербурга Л.Б. Бертенсон, В.А. Щуровский из Москвы и ялтинский врач И.Н. Альтшуллер, наблюдавший Толстого в Гаспре. 23 января врачи признали состояние пациента вполне удовлетворительным. Однако уже на следующий день, когда врачи уехали, у него начался тяжелейший сердечный приступ, осложнившийся обширным воспалением лёгких. Жизнь Толстого была под угрозой. «Мой Лёвочка умирает...» — записала С.А. Толстая 26 января в дневнике (ДСАТ. 2. С. 43).

Почти две недели шла борьба за жизнь Толстого, В эти тяжёлые январские дни руководил лечением доктор Щуровский. Племянница Толстого Е.В. Оболенская писала: «Щуровский, приехавший на два дня, живёт вторую неделю, и всё это бескорыстно» (Лeтoпиcи. Кн. 12. Т. 2. С. 140). Рядом с ним был врач Альтшуллер. «Оба доктора являют столько энергии, старания, столько преданности и заботы, такую неутомимость, что мы ими всё время любуемся. Они день и ночь не отходят от постели», — вспоминала Оболенская (там же). Как-то, проходя мимо комнаты врачей, она услышала, как Щуровский сказал коллеге: «А вдруг мы его с Вами спасём?» (Летописи. Кн. 2. С. 305). И спасли: смерть отступила. 2 февраля, когда опасность миновала, А.П. Чехов писал из Ялты знакомому: «Лечат его превосходно, при нём московский врач Щуровский и ялтинский Альтшуллер. То, что Толстой остался жив, что есть надежда, я, хотя бы наполовину, отдаю на долю этих двух докторов» (Чехов. Письма. Т. 10. С. 184-185).

Позднее Альтшуллер вспоминал интересный эпизод, произошедший в одну из тех самых тяжёлых январских ночей, когда они поочередно со Щуровским дежурили у постели писателя. Сменив коллегу, Альтшуллер сел в кресло около Толстого: «Лев Николаевич лежал на спине с закрытыми глазами, тяжело дыша, температура была около сорока, пульс слабый, неправильный. Вдруг слышу, слабым голосом, почти шёпотом, он спрашивает: “Вы читали Данте “Божественную комедию”?” — “Да, отрывки”. — “По-русски?” — “Да”. — “А вот Щуровский по-итальянски”». Альтшуллер решил, что Толстой бредит, но, когда он рассказал об этом сыну писателя Сергею

 

 

635

 

Львовичу, тот подтвердил, что Щуровский приносил Данте в оригинале и читал его во время дежурства. Завершая свой рассказ, Альтшуллер заметил: «Щуровский владел несколькими языками, в том числе и итальянским, и любил этим щегольнуть» (Альтшуллер И.Н. Воспоминания о Толстом // Америка. 1979. № 8. С. 52).

4 февраля, когда Толстому стало легче, Щуровский уехал. Через месяц он писал С.А. Толстой в Гаспру: «Следя по газетным известиям за состоянием здоровья Льва Николаевича, с радостью убеждаюсь, что наступил решительный поворот к лучшему» (Свадковский Б.С. «Я нахожусь в положении лекаря» // Неман. 1989. № 10. С. 161). Она отвечала: «Часто хотелось бы спросить Вас о том и другом. Таков Вы, внушаете всем доверие, Ваше влияние всегда бодрое, живительное и надежное» (там же). В начале мая 1902 г. Щуровского в третий раз вызвали в Гаспру: у Толстого начался брюшной тиф. Только в конце июня здоровье писателя позволило семье вернуться в Ясную Поляну.

После Гаспры профессиональный авторитет Щуровского в семье Толстых очень вырос. Теперь, если у кого-то из домашних возникали проблемы со здоровьем, его стали приглашать на консультации. Через два месяца после возвращения Толстых из Гаспры опять встал вопрос, где проводить зиму? Софья Андреевна позвала для совета Щуровского и Усова. «31 августа приезжали для консилиума два доктора из Москвы: умница и способный, бодрый, живой Щуровский и милый, осторожный... П.С. Усов. Решили нам зимовать в Ясной», записала она в дневнике (ДСАТ. 2. С. 75). В начале декабря Толстой заболел. И снова С.А. Толстая просила приехать московских врачей Щуровского и Усова — всегда «милых, бескорыстных, весёлых, бодрых, ласковых». В благодарственном письме она сообщала Щуровскому: «Ваше посещение, как и всегда, принесло нам счастье, и Лев Николаевич понемногу поправляется» (Неман. 1989. № 10. С. 162). Но порой и Щуровский был бессилен. В 1906 г. доктора вызвали в Ясную Поляну: крупозным воспалением лёгких заболела дочь Толстого Мария Львовна. Болезнь приняла тяжёлую форму. Осмотрев больную, доктор понял, что спасти её уже невозможно. Щуровскому пришлось исполнить тяжёлый врачебный долг: объявить Толстому, что дочь его безнадёжна. В ответ он услышал: «Ведь она была мне другом» (Летописи. Кн. 2. С. 312). Через день, вернувшись в Москву, Щуровский получил телеграмму: «Маша тихо скончалась 12 ночи. Лев Толстой» (76: 247). Это было единственное письменное послание писателя к доктору Щуровскому.

Последний раз Щуровский приезжал в Ясную Поляну в апреле 1908 г. Его вызвали в связи с непонятными обмороками у Толстого, после которых он на короткое время терял память. В своих записках Д.П. Маковицкий подробно описал этот визит врача: «От 4 до 5 вечера Щуровский расспрашивал и исследовал Л.Н. Мастерски, логично, подробно, немного торопясь, притом авторитетно, уважительно, но говоря как с пациентом, а не с Л.Н., себя ставя на пьедестал врача (судьи). Л.Н. был пациент (подсудимый). Л.Н. отвечал на столько вопросов, временами был как бы ошеломлён, и на лице у него мелькало удивление, переходящее в добрую улыбку. Поразительно покорно, послушно отнёсся к процедуре, только раз подшутил над медициной» (ЯПЗ. 3. С. 67-68). Через несколько дней Толстой в дневнике сам дал оценку этого визита: «Меня старательно лечат. Был Щуровский. Усердие большое, но, как и все, хочет знать и верит, что знает, но ничего не знает» (56: 116). Здесь ярко проявилось противоречивое отношение Толстого к медицине. Известно, что общий взгляд писателя на медицинскую науку был резко отрицательным. В своих суждениях он всегда соотносил медицину с нравственным идеалом и всегда приходил к выводу об её безнравственности: «Думал о безнравственности медицины. Всё безнравственно. Безнравственен страх болезни и смерти, которые вызывает медицинская помощь, безнравственно пользование исключительной помощью врачей, доступной только богатым <...>. Безнравственны советы и требования врачей о том, чтобы больной следил за собой — своими отправлениями, вообще жил как можно меньше духовно, а только материально: не думал бы, не волновался, не работал» (54: 136-137). Самый большой вред медицины Толстой видел в том, что она нацеливает людей больше заниматься телом, чем духом. И, когда Щуровский во время осмотра спросил, как у него идёт работа мысли, ответил: «Интересы души — это не ваша область» (ЯПЗ. 3. С. 68). Толстой считал, что во время болезни человек самосовершенствуется: «Душа наша, как ребёнок, растёт во время болезни» (74: 5).

Толстой всегда подчёркивал, что современная ему медицинская наука так мало знает человека (а вернее сказать, «ничего не знает»), что усилия врача имеют ничтожное «влияние на естественный ход процесса» внутри пациента. Врач «не может изменить и одной тысячной того, что совершается само собой в теле людском»

 

 

636

 

(ЯПЗ. 3. С. 71). Поэтому писатель подшучивал над Щуровским, который как врач чувствовал себя на пьедестале перед пациентом — Толстым.

Но, резко отрицая медицину как теоретическую науку, Толстой с уважением относился к практической работе врачей. Он всегда выражал большую благодарность докторам, его лечившим. Часто его знакомство с врачами, консультациями которых он пользовался длительное время, перерастало в дружеские отношения. Так было и с В.А. Щуровским. Во время последнего визита Щуровского в Ясную Поляну Толстой шутливо сказал ему: «Нехорошо иметь друзей-докторов, затруднительно умереть, чтобы их не обидеть» (ЯПЗ. 3. С. 68).

  При встречах Щуровский беседовал с Толстым на самые разные темы, обсуждались философские и религиозные проблемы. Доктор не принимал религиозно-нравственного учения Толстого, горячо и увлечённо спорил с ним, отстаивая свою позицию материалиста, естественника, который свято верит в законы природы. Но эти разногласия не нарушали добрых отношений доктора и пациента. Щуровского принимали в доме Толстых не только как авторитетного врача, но и как незаурядного, интересного человека. В Москве он был известен ещё и как деловой, предприимчивый человек: купил в Подмосковье близ озера Сенеж большой участок земли, разбил на нём парк и построил 3-этажное каменное здание, в котором в 1903 г. открыл санаторий «Подсолнечный» для больных туберкулёзом (этот санаторий существует и сегодня). Уважали Толстые и спортивные качества врача. Щуровский был заядлым туристом-путешественником. Он состоял членом совета Русского горного общества. Доктор проложил и описал в Ежегоднике этого общества туристские маршруты по Кавказу. Бывая в Ясной Поляне, он много рассказывал Толстому о своих путешествиях, воскрешая в памяти писателя места его молодости.

Последний раз Щуровский видел Толстого и осмотрел его за день до смерти, 6 ноября 1910 г., в Астапове, куда он приехал по вызову коллег-врачей, находящихся у постели умирающего писателя.

 

Лит.: Порудоминский В.И. Лев Толстой в пространстве медицины. — М., 2004.

 

 А.К. Ломунова

 

637

Э

 

ЭДИСОН Томас Эльва (1847-1931) – американский физик, изобретатель фонографа; корреспондент Толстого.

22 июля 1908 г. Эдисон обратился к Толстому с просьбой дать ему «один или два сеанса для фонографа на французском или английском языке, лучше всего на обоих». В.Г. Чертков по поручению Толстого ответил Эдисону 17 августа 1908 г.: «Лев Толстой просил меня передать вам, что считает себя не вправе отклонить ваше предложение. Он согласен продиктовать что-нибудь для фонографа в любое время». 23 декабря 1908 г. Маковицкий записал в дневнике: «Приехали двое от Эдисона с хорошим фонографом для того, чтобы записать голос Л.H. и воспроизвести его». В тот же день: «Л.H. за несколько дней до приезда эдисоновских людей волновался и сегодня упражнялся, особенно в английском тексте. На французский язык сам себя переводил и написал. По-русски и французски хорошо наговорил. По-английски из текста “Царства Божия” нехорошо вышло, запинался на двух словах. Завтра снова будет говорить». 24 декабря «Л.H. говорил английский текст в фонограф». «Английский текст», сказанный Толстым, — это «Притча о добром человеке», которую Толстой написал на русском языке 15 ноября 1908 г. (ЯПЗ. 3. С. 286).

Фонографом, подарком Эдисона, первое время Толстой довольно часто пользовался: диктовал письма и статьи для «Круга чтения». Аппарат очень занимал его и вызывал желание говорить. Александра Львовна писала, что «фонограф очень облегчает ему труд».

Тогда же Толстой наговорил в фонограф обращение к детям, яснополянским школьникам: «Спасибо, ребята, что ходите ко мне. Я рад, когда вы хорошо учитесь. Только, пожалуйста, не шалите. А то есть такие, что не слушают, а только сами шалят. А всё, что я вам говорю, нужно для вас будет. Вы вспомните, когда уж меня не будет, что старик говорил вам добро. Прощайте, будет». Благодаря изобретению Эдисона, до нас дошёл голос Толстого. Переписка Толстого с Эдисоном опубликована (ЛH. Т. 37-38. С. 330-334).

 В.В. Алексеева

 

ЭЛИОТ Джордж (Eliot George; наст, имя Магу Ann Evans; 1819-1880) — английская писательница. В 1885 г. Толстой писал жене: «Читаю я Elliot’a “Felix Holt”. Превосходное сочинение. Я читал его, но когда был очень глуп, и совсем забыл. Вот вещь, которую бы надо перевести, если она не переведена» (83: 477). На книге издания 1867 г. сохранились пометы Толстого, видимо, сделанные им в 1885 г. Среди подчёркнутого обращают на себя внимание некоторые философские фразы, безусловно одобренные Толстым. Роман проникнут политическим скептицизмом автора, её упованием на нравственное совершенствование личности, что в конечном итоге и приведёт к освобождению людей труда. Как и Толстой, Элиот презирала социальные привилегии, но в отличие от Толстого она хотела их всё-таки сохранить. Она была по духу позитивисткой, сотрудничала с Миллем, Спенсером, Льюисом в «Westminster Review», по общему характеру своих воззрений принадлежала к кантовской «религии человечества». Роман её «Adam Bede» в трактате «Что такое искусство?» Толстой относил к образцам «высшего искусства».

 

 

638

 

По словам самой Элиот, роман «Adam Bede» является деревенской историей, овеянной дыханием коров и запахом сена. Это настоящий гимн сельской Англии, с её размеренным бытом и патриархальными устоями. В этом романе прослеживаются традиции Смолетта и Диккенса. К чтению сочинений Элиот Толстой обращался и в 1900 г., о чём есть запись в дневнике. В яснополянской библиотеке сохранились пять произведений писательницы, вышедших в серии «Collection of British Authors». В связи с серией повестей «Scenes of clerical life», а особенно «Janet’s repentance», Толстой писал 12 июня 1859 г. А. А. Толстой: «Счастливы люди, которые, как англичане, с молоком всасывают христианское ученье, и в такой высокой, очищенной форме, как евангелический протестантизм».

 

 Г. В. Алексеева

 

ЭМЕРСОН Ральф Уолдо (1803-1882) — американский философ, поэт, эссеист, глава американского философско-литературного движения трансцендентализма. Родился в семье унитарианского священника, изучал теологию в Гарвардском университете, был проповедником унитарианской общины в Бостоне. В 1832 г. отказался от церковного сана. Занимался литературной деятельностью, издавал с 1840 г. религиозно-философский журнал «The Dial» («Циферблат»). В своих философских воззрениях исходил из понимания духовного единства мира, считал, что человек не должен отдаляться от природы, которую трактовал как одушевлённую, пронизанную «сверхдушой» реальность. Призывал человека доверять себе, прислушиваться к голосу своего внутреннего «я», совершенствовать свою личность. Отвергал веру в чудеса, предлагал заменить её поклонением «бесконечности человека» и «моральному чувству», присущему всем людям. Будущее общества связывал с земледельческим трудом, ремесленничеством. Выступал против рабства и милитаризма. Автор сочинений: «Природа», «Опыты», «Представители человечества», «Нравственная философия», «Общество и одиночество».

Для Толстого Эмерсон — мыслитель, стоящий в одном ряду с Кантом, Шопенгауэром, Паскалем, Руссо, Рёскином. Он относился к Эмерсону как к выразителю открытых лучшими умами человечества неизменных истин нравственной жизни, ведущих людей к замене царствующего в мире насилия— любовью. Толстой видел Эмерсона продолжателем той линии мудрости, которая своими корнями уходит в раннее христианство, иудаизм, магометанство, античность, во времена появления учений буддизма, индуизма, конфуцианства, даосизма.

С давних пор, утверждал Толстой, существует религиозное понимание жизни, направляющее людей к добру. И «такая религия всегда была и есть: она есть и в Ведах, и в конфуцианстве, и в таосизме, и в учении римских и греческих мудрецов, и в христианстве, и в магометанстве, и в бегаизме, и в учениях Руссо, Паскаля, Канта, Шопенгауэра, Эмерсона, Рёскина, Ламене и многих и многих других» (38: 403). И религия эта, был убеждён Толстой, — действенная сила истории, так как она преображает жизнь людей, наполняет её смыслом, вносит в неё высокое этическое содержание. Человечество движется «тем, что передовые люди понемногу изменяют среду, указывая на вечно далёкое совершенство, указывая путь (Христос, Будда, да и Кант, и Эмерсон, и др.), и среда понемногу изменяется» (57: 8). Как следует из слов Толстого, Эмерсон для него — один из ключевых выразителей тех подлинных религиозных законов, которые с древности по настоящий день руководят жизнью человечества и будут в дальнейшем вести его к достижению новых горизонтов нравственного совершенствования.

Впервые Эмерсон упомянут в дневнике Толстого в 1858 г.: 24 марта в «Literarisches Zentralblatt» (№ 11 от 13 марта) Толстой читал заметку о немецком переводе двух эссе из книги Эмерсона «Представители человечества»: «Шекспир, или Поэт» и «Гёте, или Писатель». Годы спустя, в 1884 г., Толстой вновь обратился к творчеству американского писателя. Он с увлечением читал эссе Эмерсона «Доверие к себе» и отметил в дневнике: «Эмерсон — self reliance прелесть» (49: 92). Впоследствии это эссе, так понравившееся Толстому, под его редакцией вышло отдельной брошюрой в «Посреднике» (Эмерсон Р. О доверии к себе. М., 1902). Тогда же с интересом прочитал Толстой и эссе Эмерсона «Наполеон, или Человек мира сего». Дневниковая пометка: «прекрасно» (49: 108). В 1904 г., работая над «Крутом чтения», Толстой «всё это время» обращался к трудам любимых им религиозных писателей и философов, в их число входил и Эмерсон (75: 168). На страницах сборника афоризмы Эмерсона приводятся чаще, чем высказывания других американских авторов. Из 58 изречений Эмерсона, помещённых в «Круг чтения», большинство взято из эссе «О доверии к себе». В 1906-1910 гг. Толстой включил в сборники мыслей «На каждый день» и «Путь жизни» 31 и 17 высказываний Эмерсона соответственно.

 

 

639

 

Толстой хотел, чтобы русскоязычный читатель знал об Эмерсоне и его произведениях. И потому с вниманием относился к попыткам познакомить читающих на русском языке с мыслями Эмерсона. 5 июля 1885 г. он в письме просил Н.Н. Страхова поддержать издание статьи об Эмерсоне княгини В.Д. Урусовой. Статья «Ральф Уалдо Эмерсон» под ред. кн. В. Мещерского была опубликована в IX книге «Литературного приложения» к газете «Гражданин» за 1885 г. Приветствовал Толстой и намерение Н.Г. Суткового выбрать наиболее важные мысли из «Круга чтения» и «На каждый день» для последующего их популярного изложения. 9 января 1910 г. Толстой писал ему: «Рад и той работе, которую вы задумали и делаете. Изложить учение истины, одной и той же во всём мире от браминов до Эмерсона, Паскаля, Канта, так, чтобы оно было доступно большим массам людей с неизвращённым умом, изложить так, чтобы безграмотные матери могли передать их своим малышам, — и это великое, предстоящее всем нам дело. Давайте, пока живы, изо всех сил делать его» (81: 30).

  Об отношении к Эмерсону как близкому по духу мыслителю красноречиво говорят ссылки Толстого на него в статьях «Предисловие к роману В. фон-Поленца “Крестьянин”», «О значении русской революции», «О воспитании», «О безумии», «О социализме», «Редактору журнала “Жизнь для всех” В.А. Поссе». Подтверждают такое отношение к американскому мыслителю и многочисленные письма Толстого.

 М.А. Лукацкий

ЭРКМАН-ШАТРИАН (Erckman-Chatrian) — литературное имя двух соавторов — французских писателей, начавших совместную деятельность в 1848 г. Эмиль Эркман (1822-1899) и Шарль Луи Гартьен Александр Шатриан (1826-1890) — эльзасцы родом, убеждённые антибонапартисты и республиканцы. Ими создано множество рассказов, повестей, романов, драматических произведений, изображающих быт их родного Эльзаса, сцены народной жизни. Успех к писателям пришёл в 1860-е гг., когда они опубликовали серию «Национальных романов», в которых нашёл отражение общенародный протест против милитаристской политики Наполеоновской империи. Героями их сочинений были «маленькие люди», незаметные участники и вместе с тем подлинные творцы исторических событий. Изображение жизни и психологии простых людей обусловило историко-литературное значение творчества Эркмана-Шатриана. Писатели ведут повествование от имени и с точки зрения своих героев-крестьян, ремесленников, солдат.

Эти особенности сочинений Эркмана-Шатриана привлекли к себе внимание многих их современников во Франции и за рубежом. В России среди таких читателей был Толстой, работавший в это время над книгой «Война и мир». В яснополянской библиотеке писателя сохранились с его пометами романы Эркмана-Шатриана на французском языке «Госпожа Тереза или добровольцы 1792 года», «Рекрут 1813 года», «Ватерлоо». Следы внимательного чтения Толстым этих произведений можно найти на страницах реалистического описания битв под Лейпцигом, Ганнау, Ватерлоо, сцен рекрутского набора, пребывания героя в походе, на бивуаках, в госпитале, портретов Наполеона и его окружения в армии — на стоянках и в сражениях. Образ Наполеона у французских писателей чужд простому народу, он есть воплощение эгоизма и зла.

Возможно, многие моменты сочинений Эркмана-Шатриана, равно как и их форма — рассказ от имени простого человека, — укрепили Толстого в мысли дать в своём романе описание отдельных сцен через восприятие его героев, ввести определённые типы солдат, картины из военной жизни. Заинтересовало его и умение авторов провести своих персонажей не через одно, а через несколько исторических событий, что было близко к замыслу «Войны и мира».

Описания битв в сочинениях Эркмана-Шатриана и в романе «Война и мир» приводят читателей к общему выводу о противоестественности войны для всего человечества и к утверждению жизни и гармонии человека с красотой и добром окружающей природы.

К творчеству Эркмана-Шатриана Толстой обращался и впоследствии, использовав антимилитаристский отрывок из романа «Рекрут 1813 года» в качестве одного из эпиграфов к III главе статьи «Одумайтесь!», написанной во время Русско-японской войны; этот отрывок он включил и во второй том «Круга чтения». Должно быть, по просьбе Толстого В.И. Лукьянская сделала краткое изложение того же романа (в 1904 г. опубликован в издании «Посредника» под названием «Воспоминания часового мастера»). 22 апреля 1907 г. Д.П. Маковицкий записал в своём дневнике, что «за обедом Л.Н. хвалил Эркман-Шатриана “Рассказ часовщика”: “Тон хороший”» (ЯПЗ. 2. С. 418).

 

640

 

Лит.: Грызлова И.К. Исторические романы Эркмана-Шатриана и «Война и мир» Л.Н. Толстого (по материалам личной библиотеки Л.Н. Толстого в Ясной Поляне) // Толстовский сборник. 2003. XXIX Международные Толстовские чтения. Часть II. С. 346-365.

 

 И.К. Грызлова

 

ЭРЛЕНВЕЙН Альфонс Александрович (1840-1910) — учитель бабуринской школы Крапивенского уезда, знакомый, корреспондент и адресат Толстого. Отец его, доктор Йенского университета, приехал из Германии в Россию со своим другом, известным доктором Гаазом. Эрленвейн поступил на юридический факультет Московского университета, где в 1861 г. его, студента 2-го курса, застали студенческие волнения. Он оказался в списке подлежащих увольнению на один год и поехал по предложению Б.Н. Чичерина поработать в качестве учителя в одной из сельских школ. В журнале Толстого «Ясная Поляна» напечатал статьи за подписью А.Э.: «Бабуринская школа» (февраль), «Ещё о Бабуринской школе» (апрель), «Бабуринская школа за последние месяцы». Когда после женитьбы на С.А. Берс Толстой отошёл от школьного дела и студенты-учителя стали разъезжаться, Эрленвейн дольше всех продолжал работу.

В 1863 г. он издал в Москве небольшую книжку «Народные сказки, собранные сельскими учителями». Все сказки записывались учителями со слов ребят или самими ребятами в школах, открытых Толстым в деревнях Тульской губ. Крапивенского уезда: Ламинцеве, Колпне, Крыльцове, Ясенках и в Бабурине. Видимо, эта идея родилась под влиянием Толстого, который в яснополянской школе постоянно пользовался сказками из сборников Худякова и Афанасьева. Позднее у Эрленвейна появилась мысль возобновить издание книжек «Ясной Поляны». Толстой в письме 12 апреля 1872 г. одобрил эту идею. Эрленвейн выпустил ряд книжек по материалам «Ясной Поляны» с некоторыми изменениями и дополнениями, всего было выпущено 12 книжек «Из Ясной Поляны», которые выдержали семь изданий.

В качестве предисловия к первой книжке «Из Ясной Поляны», изданной в Петербурге в 1873 г., Эрленвейн использовал ранее написанный Толстым текст, где подчёркивалось, что произведение должно нравиться читателю из народа, быть доступным и способствовать «образованию нравственных убеждений» (8: 363).

 

 Н.В. Кудрявая

 

ЭРТЕЛЬ Александр Иванович (1855-1908) — прозаик, очеркист. Его дед происходил из берлинской бюргерской семьи; во время войны с Наполеоном 16-летним подростком он попал в плен под Смоленском, впоследствии стал управляющим помещичьим имением, принял православную веру.

В молодости Эртель был конторщиком, арендатором земли, но разорился. В конце 1870-х гг. появился в печати его первый рассказ «Переселенцы». С 1879 г. он начал работать над книгой «Записки Степняка», рассказы и очерки из неё публиковались в журналах «Вестник Европы», «Дело», «Русское богатство». Переехав в Петербург, Эртель заведовал библиотекой и близко сошёлся с Г.И. Успенским, В.М. Гаршиным и др., позднее с И.С. Тургеневым.

С Толстым Эртель познакомился в марте 1885 г.; они довольно часто виделись, в последний раз — 3 сентября 1907 г. в Ясной Поляне, куда Эртель приезжал вместе с И.Д. Сытиным. Толстой относился к Эртелю с искренней симпатией и доверием. В декабре 1908 г. он написал предисловие к его роману «Гарденины. Их дворня, приверженцы и враги». По признанию Эртеля, Толстой привлекал его «как необыкновенно редкое явление в сфере ума и того, что называют талантом». Писатели порой обменивались письмами: известны 8 писем Эртеля и 3 письма Толстого.

В начале апреля 1884 г. Эртель по обвинению в связях с участниками революционного движения был арестован, посажен в Петропавловскую крепость, вскоре освобождён, но без права проживания в столице. Увлёкшись этическим учением Толстого, под влиянием его народных рассказов Эртель написал повесть «Жадный мужик» (издана «Посредником» в 1884 г.). В сентябре 1885 г. Толстой старался поддержать Эртеля: «Очень жалею, что вам нельзя жить в столице, если это для вас лишение. Но ведь это, верно, ненадолго. Желаю вам всего хорошего. Попытайтесь написать рассказ, имея в виду только читателя из народа. Только бы содержание было значительное, и вы, вероятно, напишете хорошо. А обращаться исключительно к народу очень поучительно и здорово» (ПРП. 2. С. 185).

Наиболее значительным произведением Эртеля стал роман «Гарденины», печатавшийся в 1889 г. в журнале «Русская мысль» и тогда же вышедший отдельным изданием. Толстой познакомился с романом в журнальной публикации. 31 августа 1889 г. он записал в дневнике: «Читал Эртеля. Очень недурно. Но старо и не нужно».

 

 

641

 

28 сентября оценка уже иная: «Читал роман Эртеля, очень хорошо... Лёг поздно, зачитался “Гардениными”. Прекрасно, широко, верно, благородно». По мысли Толстого, достоинство романа не только в знании народного быта, но в удивительном по верности, красоте, разнообразию и силе народном языке.

10 ноября 1889 г. Эртель писал Толстому: «Я был очень рад, когда мне передали мнение Ваше о “Гардениных”, но вместе испытывал досаду при мысли о том, что Вы читали роман в его всячески оскоплённом виде, то есть в журнале. <...> Впрочем, посылая Вам теперь “Гардениных” в отдельном издании <...> я прошу Вас принять книгу как маленькое выражение моей большой любви к Вам, как слабый “знак” признательности за то крупное и хорошее в Ваших книгах, которое я чувствую в себе, которое осветило и подсказало мне многое в жизни, прежде смутное и тёмное» (ПРП. 2. С. 189).

  К «Гардениным» примыкает и другой роман Эртеля «Смена» (Русская мысль, 1891). Большой популярностью у читателей пользовались также повести писателя «Волхонская барышня» (1883), «Две пары» (1887), «Карьера Струкова» (1895-1896). «Для того, кто любит народ, чтение Эртеля большое удовольствие», — замечал Толстой, оценивая творчество писателя.

 

 Л.Ф. Подсвирова

 

ЭРЬЗЯ Степан Дмитриевич (наст, фамилия Нефёдов; 1876-1959) — скульптор. По происхождению — мордвин, отсюда псевдоним (эрзя — название этнографической группы мордвы). Первые навыки в искусстве будущий скульптор получил в иконописных мастерских Алатыря и Казани, потом учился в московском Училище живописи, ваяния и зодчества (1902-1906). В 1906-1914 гг. жил в Италии и Франции. Вернувшись в Россию в 1914 г., был призван в армию. В 1918 г. на Урале создал первые дошедшие до нас портреты в камне. Скульптор работал без эскизов, методом прямой вырубки в мраморе. В 1920- 1926 гг. он жил в Новороссийске, Батуми, Баку, где для оформления дворцов культуры создал скульптуры Маркса, Энгельса, Ленина, Руставели, монолитные портреты нефтяников Баку. Эти произведения не были похожи на официальные работы: поэтичностью, доверительностью, лаконизмом они близки произведениям народного лубочного примитива.

В 1926 г. Эрьзя эмигрировал и до 1950 г. жил в Аргентине. Основные достижения этого периода связаны с портретным жанром, в котором художник, используя редкие породы дерева, стремился к созданию экспрессивных, выразительных, героико-романтических образов великих деятелей культуры. Здесь появились портреты, полные динамизма, мощного пластического звучания: «Бетховен» (1929), «Л.Н. Толстой» (1930-1931), «Моисей» (1932).

У портрета Толстого — своя история. В 1902 г. молодой скульптор встречался с Толстым, когда тот проездом из Крыма на два дня останавливался в Москве. Тогда Эрьзя с разрешения писателя (Толстой даже минут 15 позировал ему) сделал набросок из глины. Как личное горе пережил Эрьзя известие о смерти Толстого. Позднее, уже в Париже, вытесал портрет Толстого из камня, а годы спустя, в 1930 г., в Аргентине выточил большое изображение головы Толстого из южноамериканского дерева альгарробо. В этом, втором, портрете скульптор попытался воплотить духовный образ Толстого, писателя и мыслителя, сохранившийся в его памяти от их единственной встречи. Память хранила и мысль Толстого, высказанную тогда, вернее, самый смысл слов писателя о том, что надо «жить в труде, в борьбе, в вечной тревоге. Не беда, если ошибаешься, бросаешь и снова начинаешь, чего-то лишаешься. Всё найдёшь, если будешь бороться» (Толстой и художники. С. 318). Эти воспоминания диктовали скульптору резкий поворот головы Толстого, разметавшиеся волосы и пряди бороды, крутой высокий лоб, живой и глубокий взгляд — всё это сложилось в великий, полный бурного, вдохновенного порыва образ Мыслителя. (Работа находится в Государственном Русском музее.)

В 1951 г., поверив приглашению И.В. Сталина, Эрьзя выкупил у владельцев свои скульптуры, среди которых и самые известные («Христос», «Моисей», «Толстой», «Бетховен»). Был зафрахтован океанский пароход — скульптор со своими произведениями возвращался домой, в Россию. Но обещанная персональная выставка не состоялась. Вернувшись на родину со своими работами, Эрьзя вынужден был влачить жалкое существование, живя в безвестности и нищете. Чтобы показать хотя бы часть его скульптур, Государственный музей Л.Н. Толстого организовал выставку «Образ Льва Толстого в новых работах советских художников и скульпторов». После неё замалчивать творчество скульптора стало невозможно. И состоялась другая, уже персональная выставка мастера.

 

  Лит.: Абрамов К.Г. Степан Дмитриевич Эрьзя. Саранск, 1979; Папоров Ю. Возвращение // Художник. М., 1988. № 8. С.30-37.

 

 А.А. Аленина

 

 

642

 

 

Ю

ЮЖИН Александр Иванович (наст. фамилия Сумбатов; 1857-1927) — русский актёр, драматург, театральный деятель. В 1877-1881 гг. учился на юридическом факультете Петербургского университета. С 1876 г. на профессиональной сцене. С 1882 г. — в Малом театре в Москве, с 1923 г. — директор. Князь Сумбатов (Южин) встречался с Толстым несколько раз в 1890-е гг. в Москве. Встречи наполняли его «непередаваемым бессознательным счастьем» (Сумбатов-Южин А.И. Три встречи // ТВС. 2. С. 91). В 1898 г., работая над «Хаджи-Муратом», Толстой в одну из встреч с Сумбатовым просил прислать ему книги о Кавказе. В другой раз встречался с ним в Малом театре на репетиции пьесы «Власть тьмы» и у Чехова — весной 1899 г. Был секретарём организованного в марте 1908 г. Московского комитета по подготовке чествования 80-летия Толстого. 7 января 1910 г. Сумбатов с Дранковым приезжали в Ясную Поляну. Сумбатов участвовал в похоронах Толстого, возложил на гроб писателя серебряный венок от Императорских театров. Автор воспоминаний о Толстом. Умер в Ницце. Похоронен в Москве.

 

Лит.: Сумбатов-Южин А.И. Записки. Статьи. Письма. М., 1951; Эфрос Н.Е. А.И. Южин. М., 1922.

 

 А.Н. Полосина

 

ЮНГЕ Екатерина Фёдоровна (рожд. гр. Толстая; 1843—1913) — младшая дочь известного художника-медальера гр. Ф.П Толстого от его второго брака, троюродная сестра Толстого. Мемуаристка, профессиональная художница (её натюрмортами, в основном пышными букетами южных роз, восхищался хорошо знакомый с Юнге Максимилиан Волошин).

Толстой познакомился с сестрой только в 1856 г., когда некоторое время жил в Петербурге. Юнге была ещё девочкой. Потом их пути надолго разошлись: Екатерина Фёдоровна вышла замуж за врача-окулиста Э.А. Юнге и переехала с мужем в Киев. Лишь в 1884 г., под сильным впечатлением от толстовского «Нового Евангелия», она решилась возобновить знакомство. С этого времени связь Юнге с семьёй Толстого уже не прерывалась. Она несколько раз приезжала в Ясную Поляну (в последний раз в мае 1908 г.), в 1880-х гг. бывала в московском доме в Хамовниках, переписывалась с членами семьи Толстого и с ним самим. При создании повести «Хаджи-Мурат» писатель использовал специально для него записанные Юнге семейные рассказы о Николае I.

О своём втором визите в Ясную Поляну в июле 1885 г., когда Екатерина Фёдоровна приехала посоветоваться о личных проблемах (она в это время расходилась с мужем), она оставила воспоминания «Посещение Толстого» (хранятся в ОПИ ГИМ), где почти дословно приводила его высказывания о вере и убеждениях, о семейной жизни и воспитании детей, о физическом и умственном труде, о значении литературы, искусства и науки, о народных книгах и т.д. Её зоркий глаз художницы многое замечал. В частности, Юнге писала: «Не могу не привести здесь то впечатление, которое производил Лев Николаевич, не тогда, когда увлекаешься его речью, но когда пораздумаешь обо всём наедине с собой. Впечатление это то, что личные вкусы Льва Николаевича противоречат во всём его новой теории и что он постоянно старается отчасти согласовать это, отчасти подавить в себе свои инстинкты. Надо послушать только, когда

 

643

 

он забывает проповедь, с какою любовью говорит он о разных книгах и картинах, как интересуется всем, как живо проглядывает в нём эстетическое наслаждение, какой он верный ценитель и знаток живописи, как тонко эстетически развит его вкус; как он любит расспрашивать про разных личностей, про разные характеры. В его вопросах и замечаниях видна такая наблюдательность, он слушает с таким вниманием, отмечает характеристические стороны с таким удовольствием, что так и кажется, что он собирает материал, как пчела мёд, для нового романа. Стоит только посмотреть на всю его внешность, как сквозь его серую блузу, напущенную резкость и грубость выражений то и дело просвечивает изысканное воспитание и врождённая породистость, чтоб невольно подумать, что с этой вечной борьбой с самим собой он не может быть так счастлив и покоен, как он говорит. А говорит он, что он теперь вполне счастлив и покоен. Конечно, чем более борьбы, чем сильнее ростки фанатизма, тем пламеннее экстазы, — я нисколько не удивилась бы, если бы он с спокойным и радостным лицом пошёл в ссылку и на гонения ради своей веры, но ведь эти минуты сильного нервного возбуждения могут быть только временны, и, для него, невольно жалеешь, что не предался он себе спокойно своим, хотя и не таким высоким, но всё-таки благородным и прекрасным наклонностям» (ОПИ ГИМ. Ф. 344, ед. хр. 50, л. 6).

Юнге неоднократно упоминается в письмах Толстого.

 

 В. М. Бокова

 

ЮРЬЕВ Сергей Андреевич (1821 - 1888) — журналист, переводчик И. Гёте, В. Шекспира, П. Кальдерона и др.; председатель Общества любителей российской словесности (1878-1884). В 1871-1872 гг. редактировал либеральный славянофильского направления журнал «Беседа», в котором Толстой напечатал рассказ «Бог правду видит, да не скоро скажет» (Беседа. 1872. № 3). В 1880-1885 гг. — редактор журнала «Русская мысль», где Толстой планировал печатать свои трактаты «Исповедь», «В чём моя вера?», «Так что же нам делать?», но все они были запрещены цензурой.

Юрьев не раз бывал в Ясной Поляне; Толстой встречался с ним и в Москве, делился мыслями о философско-исторической части «Войны и мира». «Исторические мысли мои поразили очень Юрьева и Урусова и очень оценены ими», — писал он жене 18 января 1869 г. Восторженно принял Юрьев роман «Анна Каренина», в письме к Толстому назвав его «гениальным» по мастерству и глубине раскрытия сердца человека. Он признавался, что с нетерпением ожидает книжек «Русского вестника», где печатался роман. Весной 1882 г. Толстой читал вслух Юрьеву первую редакцию «Исповеди» («Кто я?»). На слушателя сочинение произвело «неизгладимое, сильное впечатление»; он решил «попытать возможность» напечатать его в своём журнале, однако по цензурным условиям это не осуществилось (цит. по: Гусев. Летопись. С. 548). После одного из разговоров с Юрьевым 24 апреля 1884 г. Толстому пришла мысль об издании «Нагорной проповеди» отдельной листовкой, с иллюстрацией, изображающей Христа среди народа. Чертков одобрил замысел, но проект не состоялся: запретила цензура.

Толстой неоднократно упоминал Юрьева в своих дневниках и отмечал у него «драгоценное свойство: необдуманную, всем открытую готовность служить» (90: 245).

В 1890 г. друзьями Юрьева был издан сборник «В память С.А. Юрьева», куда Толстой намеревался отдать «Крейцерову сонату», но после запрещения её цензурой опубликовал только пьесу «Плоды просвещения».

 

 В.М. Бокова

 

ЮШКОВ Владимир Иванович (1789 - 1869) — казанский помещик, полковник гусарского полка в отставке, муж П.И. Юшковой, опекун Толстого и его братьев. Вырос в семье, известной в Казани культурными традициями. Дядя Юшкова Василий Ипатьевич Полянский собирал библиотеку, ездил к Вольтеру, переписывался с ним. Однополчанином Юшкова был П.Я. Чаадаев. Юшков участвовал в Отечественной войне 1812 г. С 1816 г. — полковник, но вскоре вышел в отставку. В 1843-1846 — лаишевский уездный предводитель дворянства. Владелец сельца Паново Лаишевского уезда. В Паново, имение Юшковых на Волге, к дядюшке приезжали в гости племянники Толстые. Паново как имение Нехлюдова упоминается в романе «Воскресение» и описано в незавершённой
повести «Оазис».

В.И. Юшков. 1860-е гг.

26 мая 1818 г. отставной гусарский полковник Владимир Иванович Юшков женился на двадцатилетней графине Пелагее (Полине) Ильиничне Толстой. Когда он приезжал в Ясную Поляну, то детям Толстым «всегда привозил что-нибудь странное: карикатуры, кукол, игрушки» и сам им тоже казался странным: «с чёрными усами, бакенбардами и в очках» (Л.Н. Толстой).

 

 

644

 

 

В 1841 г. Полина Юшкова забрала осиротевших детей своего брата к себе в Казань и «семья Толстых легко разместилась в просторном большом доме». Юшковы «принадлежали к аристократическому кругу. Тётенька Полина держала себя с достоинством, её уважали как очень религиозную и вместе с тем светскую женщину, а В.И. Юшков был приятным и весёлым членом общества, шутник, балагур и гостеприимный хозяин» (Толстая A.Л. Отец. М., 1989. С. 33). Светское общество Казани в ту пору жило весело и приятно. «Это была среда, всецело проникнутая сословными предрассудками <...> понятиями “комильфотности”», разделявшая «своё досужное время между картами, танцами и сплетнями, присоединяя к этим развлечениям поистине чрезмерное чревоугодие» (Загоскин Н.П. Граф Л.Н. Толстой и его студенческие годы // Исторический вестник. 1894. № 1). Владимир Иванович был «хотя человек умный, но без правил». Жил «бездеятельно, прекрасно вышивал по канве, подмигивал на хорошеньких горничных и слегка играл на фортепьяно» (С.А. Толстая). У него была репутация «большого волокиты» (Л.Н. Толстой). «Образованный, остроумный и добродушный» Юшков был «большой руки шутник и балагур» и «остался таким до самой смерти» (Бирюков. 1. С. 61). Он откровенно насмешничал над «ультрааристократическими» пристрастиями своей супруги, кодексом условных светских приличий, их фальшью и противоречиями. Это служило причиной «довольно частых и крупных недоразумений» между супругами.

Черты внешности и характера Юшкова можно заметить в некоторых второстепенных персонажах произведений Толстого.

 

Лит.: Гусев. Материалы. 1; Казанское дворянство. 1785-1917 гг.: Генеалогический словарь. Казань, 2001.

 

 А.Н. Полосина

 

ЮШКОВА Пелагея Ильинична (рожд. Толстая; «Полина»; 1797 <по др. данным: 1798, 1801>-1875) — родная тётка Толстого, сестра его отца Н.И. Толстого. Младшая дочь в семье графа И.А. Толстого, она с детства была окружена нежной любовью. Родители её провели в шуме светской жизни только первые два года после женитьбы. Вскоре И.А. Толстой оставил службу ради детей и «без сожаления затворился в грустной деревенской жизни». И мать и отец были привязаны к детям безмерно и всецело посвящали себя их воспитанию. Дети росли в тепле и ласке отчего дома, с разоряющимся отцом, пропитанным «традициями русского барства второй половины XVIII столетия» (Н.П. Загоскин). Все любили друг друга одинаково. Слова «наказание» и «выговор» не произносились. «Боязнь их огорчить — было единственное чувство, которое мы испытывали» (П.И. Юшкова). Все дети получили домашнее образование. В молодости Полина сама сочиняла. 10 июня 1814 г. она начала вести дневник — «Мой дневник, или Семейная картина». Но дальше первой страницы дело не пошло. Полина очень любила чтение и делала выписки из произведений Шатобриана, Бальзака и др. французских писателей. Особенно любила читать исторические сочинения. Сохранились тетради с её выписками из книг «Политическое обозрение Европы с 1825 года», «История Александра и главные события их царствования» А. Раббе и др. В её руках побывали и книги, «слывшие учебниками соблазнения», например, «вольно написанная», «полная непристойностей» книга «Путешествие Антенора по Греции». Когда позднее сестра Толстого, М.Н. Толстая, «было начала читать книгу Полины», т.е. «Путешествие Антенора...», то при её «любви к чистоте и добродетели» книга эта, как она сама вспоминала, ей «скоро опротивела».

У Пелагеи Ильиничны был дар писать письма. Светская, легкомысленная и тщеславная, она «составляла полную противоположность тётушке Татьяне Александровне <Ёргольской>, принимавшей всё к сердцу и не любившей света» (Кузминская. Ч. II. Гл. XIII). Она нисколько не походила на свою старшую сестру графиню А.И. Остен-Сакен; была очень дружна с братом Николаем и впоследствии забрала к себе в Казань его детей, оставшихся сиротами после смерти всех родственников.

26 мая 1818 г. графиня П.Н. Толстая выдала замуж в Казани свою дочь Полину за Владимира Ивановича Юшкова, отставного гусарского полковника. Полина и Владимир были мало подходящей парой; детей у них не было. Юшков жену не любил и «относился к ней презрительно. Она же в молодости его очень любила и считала своё сердце разбитым. Но на ней этого не было видно» (С.А. Толстая).

   Юшковы принадлежали к высшему обществу Казани и жили широко и безза-

 

645

 

П.И. Юшкова. 1870-е гг.

 

ботно. Она, «всегда живая, весёлая», любила свет и «всеми в свете была любима» (С.А. Толстая); любила поесть и со своим мужем, «недобрым шутником», устраивала в своём городском особняке роскошные приёмы. Повар Юшковых был одним из лучших в городе. Полина, очень требовательная к соблюдению светских приличий, была воплощением «хорошего тона» и ни за что на свете не согласилась бы соприкоснуться с чем-то вульгарным. Она «любила архиереев, монастыри, работу по канве и золотом, которую раздавала по монастырям» (С.А. Толстая). Приличные манеры, туалеты, расстановка мебели в салоне заботили её прежде всего. «Вопрос о том, куда поставить диван, для неё был огромной важности» (С.А. Толстая). Она отличалась особой манерой говорить, тщательно соблюдая артикуляцию каждого слова как по-французски, так и по-русски. Её благоговение перед духовенством казалось безграничным.

В 1841 г. после смерти А.И. Остен-Сакен, своей старшей сестры, Юшкова получила из Ясной Поляны от старшего своего племянника Николеньки письмо с просьбой не оставлять их, так как у них кроме неё нет никого на свете. Пелагея Ильинична «прослезилась и задалась целью se sacrifier» <принести себя в жертву. – фр.>. Она приняла на себя опекунство над малолетними детьми, осиротевшими после смерти родителей, бабушки и тётушки. Пелагея Ильинична решила, что дети её брата должны находиться при ней. Но деревенская жизнь в Ясной Поляне была не для неё — все пятеро детей должны были переехать к ней в Казань. Перемена в жизни оказалась для детей болезненной. Никому из них — во всяком случае, младшим — не хотелось ехать в Казань. Уезжая из Ясной Поляны, они плакали.

Появление племянников и племянницы в казанском доме Юшковых не изменило установившихся там обычаев и привычек. Влияние «до мозга костей пропитанной светскостью» тётушки Полины на старших племянников было незначительным. Тётушка была женщина «добрая (так все говорили про неё) и очень набожная» и вместе с тем «легкомысленная и тщеславная» (Л.Н. Толстой). К тому же Николай окончил университет и с 1845 г. был уже на военной службе. Сергей и сам имел врождённый дар светскости и ловко обходился без её советов. В высшем свете он выделялся красотой и элегантностью и пользовался успехом у женщин. Дмитрий относился к тётушкиной «бонтонности» с безразличием и некоторой долей презрения. Но младших, особенно Льва, она всячески втягивала в светскую жизнь. Он участвовал в любительских спектаклях, и вместе с братом Сергеем они, оба, считались завидными женихами. На балах Лев был «всегда рассеян, танцевал неохотно» и «многие барышни находили его скучным кавалером» (А.Н. Зарницына). На Льва хорошие манеры и принципы тётушки оказывали влияние. Он надеялся, что хорошие манеры помогут ему возместить недостатки внешности. В пору юности идеал со mm е il faut был для него важным. Сестра Маша посещала Родионовский женский институт, её занятия шли хорошо, и тётушка гордилась тем, что племянница «брала уроки в Институте».

Вопреки её репутации легкомысленного человека, Юшкова была более сложной и привлекательной личностью. Она занималась расстроенными имущественными делами племянников, переписывалась с управляющим «детских» имений П.Е. Воробьёвым и опекуном А.С. Воейковым. За шесть лет совместной жизни родственные узы значительно ослабели: племянники решили с тётушкой расстаться и последний год жили отдельно, нанимали в Казани другую квартиру. Достигнув совершеннолетия и вступив в права наследников родительских имений, в 1847 г. братья Толстые уехали из Казани, уехала после окончания пансиона и замужества племянница Маша. В эту пору Пелагее Ильиничне было пятьдесят лет и она решила изменить свой образ жизни.

Её семейная жизнь не была счастливой. Оставив неверного Юшкова, она решила жить при одном из монастырей. Лев предложил ей переехать в Ясную Поляну, но она предпочла свою жизнь. Юшков остался жить в Казани. Она ездила по монастырям, бывала в Троице-Сергиевой лавре, в монастыре под Тулой. 29 мая 1849 г. тётушка писала С.Н. Толстому: «...в 52 года приходит желание удалиться от света, в особенности, если вынес столько печали и горестей, как я. Скромное пристанище, тишина и покой — вот всё, что мне теперь нужно» (ОР ГМТ). Она переписывалась с племянниками, иногда виделась с ними. Позже она внесла необходимую сумму за келью в одном из монастырей недалеко от Тулы и жила там до

 

 

646

 

смерти мужа, который умер в восемьдесят лет. В 1862 г. тётушка Юшкова присутствовала при венчании С.А. Берс и Толстого в Москве.

Нередко она наезжала в Ясную Поляну. Толстой с некоторой долей иронии отмечал, что в облике тётушки от монастырской жизни сохранились только чепец и привычка низко наклонять голову. Она обладала удивительной выдержкой: «один раз поправляла лампу и взяла в руки горячее стекло. Она обожгла себе пальцы до волдырей, но стекло не бросила, а осторожно поставила его на стол» (Толстой И.Л. Гл. ХХIII). В 1875 г. Юшкова, жившая в монастыре, приехала в Ясную Поляну, словно почувствовала приближение смерти (она помогала Софье Андреевне, которая с трудом поправлялась после неудачных родов), однако вскоре заболела и 22 декабря скончалась. «Свежая, бодрая старушка, тётушка, только что в этом году переехавшая из монастыря жить к нам, слегла и в страшных мучениях скончалась. Странно сказать, но эта смерть старухи 80-ти лет подействовала на меня так, как никакая смерть не действовала; мне её жалко потерять, жалко это последнее воспоминание о прошедшем поколении моего отца, матери...» (Л.Н. Толстой).

 

Лит.: Азарова Н.И. Письма о ранней молодости Толстого // ЯП. сб. 1984. - Тула, 1984; Загоскин Н.П. Граф Л.Н. Толстой и его студенческие годы // Исторический вестник. 1894. № 1.

 

 А.Н. Полосина

647

 

Я

 

 

ЯНЖУЛ Иван Иванович (1846-1914) — профессор Московского университета по кафедре финансового права, с 1898 г. академик; знакомый Толстого, автор воспоминаний «Моё знакомство с Толстым».

Толстой в 1882 г. обращался к Янжулу как руководителю московской переписи населения с просьбой о зачислении его счётчиком в участок Ржанова дома. С этого времени они часто виделись. Данные реферата Янжула «Влияние европейских финансовых учреждений на экономическое положение первобытных народов» были использованы Толстым в трактате «Так что же нам делать?» (гл. XVIII).

Янжул бывал в московском доме Толстых. «Помимо взаимных посещений, — вспоминал он, — мы встречались с Львом Николаевичем часто на улицах, и наши встречи превращались иногда, так как мы оба были хорошими ходоками, в длинные бесконечные прогулки и проводы друг друга по московским бульварам и улицам, при чём высокоуважаемый Лев Николаевич говорил и говорил, я же больше слушал и поучался, прерывая его изредка своими пытливыми расспросами».

«Я не могу не рассказать об удивительной, прямо трогательной деликатности, которой отличается Л.Н. к своим добрым знакомым, когда над ними стрясётся беда, или просто неприятность... В 1894 г. 19 февраля в актовом зале Московского университета, где я читал перед огромной аудиторией, произошли у меня так называемые “студенческие беспорядки”. Половина пришедших на лекцию студентов желала сорвать мою лекцию, в ознаменование дня отмены крепостного права... мой курс был прерван из-за этой глупости на целую неделю, и я в первый раз в жизни был в самом подавленном, угнетённом состоянии духа — без вины виноватый... И вот в эти-то тяжёлые для меня дни ко мне внезапно явился Лев Николаевич... Он один лишь из всех знакомых догадался это сделать, не связанный лживой рутиной... “Вы мне, пожалуйста, не трудитесь рассказывать эту печальную историю, — обратился он ко мне, — я ведь знаю вас достаточно, чтобы верить, что вы были правы, да и было бы смешно на минуту допустить, что вы менее, нежели студенты, цените день освобождения крестьян... Мы, общество, всячески избаловали, испортили молодёжь и вселили в неё дух нестерпимого самомнения, на которое она, конечно, никакого права не имеет. Да сверх того русская молодёжь весьма незрела и мало знает... мне больше всего наша теперешняя молодёжь напоминает ту анекдотическую девицу, которая будто бы привыкла твердить, как попугай: “Ах, я - невинна, я — невинна, я - невинна и т.д.”. А молодёжь, обращаясь к русскому обществу, так же твердит: “Ах, ведь я — молодёжь... я — молодёжь и т.д. и т.д.”. Но что же из этого?.. Разве одна молодость или невинность дают открытый лист на все права и достоинства? Конечно, нет и нет!» (Янжул И.И. Моё знакомство с Толстым // МТА. С. 407-425).

 В.В. Алексеева

 

ЯРНЕФЕЛЬТ (Ернефельт) Арвид (Järnefelt; «Арвид Александрович»; 1861—1932) — известный финский писатель, драматург, журналист, юрист, общественный деятель; «финляндский единомышленник»

 

 

648

 

Толстого и один из первых переводчиков его произведений на финский язык, ещё при жизни Толстого познакомивший финских читателей с его творчеством.

«Сын генерала русской службы», Ярнефельт окончил юридический факультет университета в Гельсингфорсе (совр. Хельсинки), был стипендиатом (1886-1888) и защитил диссертацию по филологии на русском языке в Московском университете. Его литературный дебют — роман «Отечество» («Isanmaa», 1893), в котором формальный патриотизм противопоставлен искреннему и конкретному чувству привязанности к своей малой родине. В автобиографических произведениях писателя «Воспоминания моей молодости» и «Роман моих родителей» отразились и настроения безземельного финского крестьянства, и нравственные проблемы; в сочинениях на исторические темы ставилась проблема личной власти и моральной ответственности человека. В яснополянской библиотеке сохранились пьеса «Тит — разрушитель Иерусалима», о которой сочувственно отзывался Толстой, и сборник рассказов Ярнефельта.

Своё духовное рождение под влиянием идей Толстого он описал в книге-исповеди «Моё пробуждение» («Heräämiseni”, 1894), вышедшей на финском и шведском языках. Перевод на русский язык 15-й главы «Почему я не вступил в должность судьи» он сделал вместе с матерью специально для Толстого и послал с первым письмом к нему в 1895 г. В ответном письме 22 декабря 1895 г. Толстой отметил «драгоценные черты правдивости» присланной книги. В своём сочинении Ярнефельт рассказал о том, как он, сын сенатора, став последователем идей Толстого, отказался от «блестящей карьеры в сеймовой юридической комиссии» и старался претворять в жизнь свои идеалы. Окончив университет; «превзойдя все юридические науки», Ярнефельт под влиянием матери, глубоко воспринимавшей толстовское жизнепонимание, в соответствии с учением русского писателя полностью переменил свой образ жизни. Он переехал в деревню под Лохья, где занимался крестьянским трудом, сапожничал, обрабатывал землю. В своих книгах он показывал, что улучшение общества возможно лишь на основе переворота в душе каждого человека, а не путём внешнего насилия или законодательных актов. Религиозно-нравственное учение Толстого повлияло на всю его дальнейшую жизнь.

В 1898 г., когда у Толстого возникла мысль о возможном уходе из Ясной Поляны и переселении в Финляндию, он обратился к своему финскому корреспонденту с просьбой оказать «большую помощь» по делу, которое «должно остаться никому не известным»; в ответ Ярнефельт высказал «готовность служить Толстому».

В 1899 г. Ярнефельт впервые посетил Ясную Поляну, о чём поведал в «Дневнике моей поездки в Россию». Как в письмах, так и во время встречи писатели обсуждали близкие им темы: литературу и необходимость истинного религиозного сознания, общества трезвости, введение воинской повинности и массовые отказы от неё и, конечно, финский патриотизм, вмешательство русского правительства в дела Финляндии. От имени финской общественности Ярнефельт неоднократно обращался к Толстому с просьбой высказаться в печати относительно притеснительных мер русского правительства. С негодованием Толстой писал об этом в статье «Не могу молчать» (1908): «...годами <...> говорят речи о том, как надо мешать финляндцам жить так, как хотят этого финляндцы, а непременно заставить их жить так, как хотят этого несколько человек русских...» (37:86). Жёсткая политика правительства в отношении Финляндии не раз предавалась огласке на страницах заграничных чертковских изданий «Свободного слова»: здесь Толстой размышлял над «финским вопросом» с чувством вины за столыпинскую политику. «Вряд ли, - говорил он, - найдётся финн, который бы так страдал за Финляндию, как я». В письме Ярнефельту из Гаспры в 1902 г. писатель, больной в то время, с горечью признавался: «Я так и умру с уверенностью, что “близко, при дверях” изменение всего существующего строя от лжи и насилия к разуму и любви не только в Финляндии или России, но и во всём христианском мире» (73: 217).

Узнав, что Академия наук выдвинула его кандидатом на Нобелевскую премию по литературе за 1906 г., Толстой просил Ярнефельта через своих шведских коллег «постараться сделать так», чтобы ему не присуждали этой премии.

  В 1909 г. предполагалось, что летом Толстой выступит на ХУШ Международном конгрессе мира в Стокгольме; сопровождать его должен был Ярнефельт. Но Толстой отказался от поездки, решив лишь послать доклад; огласить его было поручено Ярнефельту.

В конце марта 1910 г. финский писатель второй раз приехал в Ясную Поляну, приехал с взрослыми сыном и дочерью. В.Ф. Булгаков писал: «Арвид Александрович Ернефельт — очень интересный человек, простой, искренний, тихий и скромный.

 

649

 

Такие же у него и дети» (Булгаков. С. 122). «Это был хорошо сложённый, изящный мужчина лет 45—50, с тонким, бледным, одухотворённым лицом и с седой бородкой клинышком, очень похожий на портреты композитора П.И. Чайковского. Говорил Арвид Александрович тихо, не торопясь, держался спокойно, уравновешенно, со всеми был исключительно внимателен и деликатен, на вопросы отвечал и рассказывал чрезвычайно просто, незатейливо, но и глубоко. Он производил на редкость милое, приятное впечатление — впечатление человека знающего, мыслящего, благородного, доброжелательного, талантливого» (Булгаков В.Ф. Лев Толстой, его друзья и близкие. Тула, 1970. С. 268). Толстой ценил Ярнефельта, «дорожил общением» с ним; между ними сложились доверительные отношения. Виделись они всего два раза, но часто «переговаривались» письмами: 11 написаны Толстым, 18 — Ярнефельтом. До сих пор в яснополянском кабинете писателя висит фотография «финского толстовца»; он и его дети, по словам Булгакова, представляли собою «поистине удивительных и необычных послов — гонцов высококультурной, своеобразной и далёкой Скандинавии...» (там же).

Ярнефельт — автор публикаций о Толстом. В 1908 г. он прислал в Ясную Поляну свою статью «Толстой» (переведя её на русский язык), напечатанную к 80-летию писателя в финском журнале «Päivä» («День». 1908. № 35). Эту статью сам юбиляр оценил очень высоко. «Статья ваша, милый Арвид, — обращался Толстой к автору, — прекрасна, и хорошо было бы напечатать её в русской газете. Рад общению с вами, потому что люблю и помню вас» (78: 210).

 

 Ю.В. Аникеев, И.В. Петровицкая

 

ЯРОШЕНКО Николай Александрович (1846-1898) — художник, один из руководителей Товарищества передвижных художественных выставок. Профессиональный военный, артиллерийский офицер (в 31 год — полковник, вышел в отставку генерал-майором). Художественное образование получил в вечерних классах Академии художеств и Общества поощрения художников.

Летом 1874 г. Ярошенко гостил у своего учителя И.Н. Крамского на даче в Сиверской, под Петербургом. Невозможно себе представить, чтобы в их беседах не шла речь о Толстом: сравнительно недавно Крамской исполнил первый живописный портрет писателя; общение с Толстым произвело на него огромное впечатление.

Ярошенко — художник сильно и ясно выраженного демократического направления. Широкую известность принесли ему показанные на передвижных выставках картины «Заключённый» (1878), «Кочегар» (1878) — первый в русском искусстве образ заводского рабочего, «Студент» (1881), «Курсистка» (1883) — по определению Глеба Успенского, «новый, народившийся, небывалый и светлый образ человеческий». Свою героиню Ярошенко писал с курсистки А.К. Дитерихс, три года спустя вышедшей замуж за В.Г. Черткова. (Позже, в 1890 г., Ярошенко с А.К. Чертковой писал картину «В тёплых краях».)

В эти годы имя художника, наверное, уже было знакомо Толстому: о картинах Ярошенко говорили, спорили, они воспроизводились в репродукциях и на страницах печатных изданий.

В 1883 г. Т.А. Кузминская сообщала С.А. Толстой о состоявшемся в Петербурге в кругу знакомых чтении рукописи толстовского труда «В чём моя вера?». Рассказывая о произведенном впечатлении, она отметила: «Ярошенко понял лучше всех».

В 1884 г., в связи с основанием издательства «Посредник», у Ярошенко завязываются дружеские отношения с В.Г. Чертковым, который по просьбе Толстого старался привлечь к оформлению книг «Посредника» лучших русских художников. Ярошенко в полной мере разделял толстовскую критику неправедного общественного устройства, был убеждён в необходимости работать во имя объединения людей, писал Черткову, как важно «с большим доверием относиться к лучшим сторонам человеческой натуры; а то ведь жить иначе будет трудно и нечем будет дышать», но этого, конечно, недостаточно, чтобы быть причисленным к последователям учения Толстого.

4 декабря 1885 г. Чертков сообщал Толстому из Петербурга о встрече с Крамским и Ярошенко: «Крамской болен и вместе с Ярошенко находится в петербургском настроении, т.е. отвлечённом и враждебном тому, в чём для нас всё значение жизни». (Двенадцатью годами раньше Толстой рассказывал о работе Крамского над его портретом: «во время сидений» он обращает художника «из петербургской в христианскую

 

 

650

 

веру».) Разговор очевидно затронул также желание Толстого посвятить своё творчество нравственно-религиозным сочинениям и народным рассказам. Ярошенко, писал Чертков, «доказывал, что и прежде Вы писали для всех, так как, действуя на культурный слой, Вы действовали косвенно и на народ» (Крамской несколькими месяцами раньше сам высказал своё мнение в письме к Толстому: художественные произведения «делают меня лично гораздо более человеком, чем рассуждения»). Вопреки «теории» и в полном согласии с художественным творчеством писателя, Ярошенко, споря с Чертковым, утверждал, что неправомочно «ограничивать задачу искусства одною моралью и педагогической стороной».

  14 марта 1889 г. Толстой записал в дневнике: «Пошёл к Третьякову. Хорошая картина Ярошенко “Голуби”». Запись — о картине «Всюду жизнь» (1888), для большинства зрителей ставшей «главным», «знаковым» произведением художника.

Отныне Ярошенко — один из любимейших художников Толстого. «По моему мнению, всё же лучшей картиной, которую я знаю, остаётся картина художника Ярошенко “Всюду жизнь” на арестантскую тему», — заметит он несколько лет спустя. Объясняя, как должен действовать на зрителя художник, Толстой тоже вспоминал «Всюду жизнь»: «Видели ли вы картину Ярошенко — арестанты смотрят из-за решётки тюремного вагона на голубей? Какая чудная вещь! И как она говорит вашему сердцу! Вам жалко этих бедняков, лишённых людьми по недоразумению света, воли, воздуха, и этого ребёнка, запертого в вонючий вагон...»

В беседе с французским журналистом А. Бонье Толстой сопоставлял реализм своего учения с реализмом современной русской живописи: Репин и Ярошенко так же, как и он, считают, «что цель искусства выразить те истины, которые провозглашает действительность, а нравственное учение указывает, как переустроить жизнь в соответствии с этими истинами».

Мысль «Воскресения» (роман писался после знакомства с картиной «Всюду жизнь») — общественные пороки «не суть случайности или явления вырождения, преступного типа, уродства», «людоедство начинается не в тайге, а в министерствах, комитетах и департаментах и заключается только в тайге» — сопрягается с главной мыслью картины «Всюду жизнь», о людях, по недоразумению попавших в тюремный вагон. (На первой же странице романа — голуби, для Толстого опознавательная мета картины: «Проходя мимо мучной лавки, перед которой ходили, перекачиваясь, никем не обижаемые голуби, арестантка чуть не задела ногою одного сизяка; голубь вспорхнул и, трепеща крыльями, пролетел мимо самого уха арестантки. Арестантка улыбнулась и потом тяжело вздохнула, вспомнив своё положение».)

Связь картины Ярошенко с творчеством Толстого была тотчас угадана современниками. Первые зрители вспоминали перед ней рассказы и публицистику писателя, так же как позже первые читатели «Воскресения» обращались памятью к картине Ярошенко.

Похвальные отзывы Толстого о картине позволили надеяться увидеть в Ярошенко создателя нового портрета писателя. Переговоры велись несколько лет. «Ерошенку я, разумеется, очень рад буду видеть, но портрет — неприятно», — отвечал Толстой на просьбу Т.А. Кузминской. За Ярошенко ходатайствовали и В.Г. Чертков, и дочь писателя Татьяна Львовна. О желании иметь портрет в галерее заранее сообщал П.М. Третьяков. Наконец в 1894 г. Толстой дал согласие. Работа над портретом продолжалась с 12 по 28 апреля в московском доме писателя в Хамовниках. За эти две недели Толстой, по его словам, «приятно сблизился» с художником.

Большая часть зрителей признала портрет неудачным (среди них и Третьяков, отказавшийся от намерения выставить его). Причина неудачи, по мнению части критики, — «реализм в приёмах»: «ничего от великого писателя и моралиста». Публика ждала запечатлённый на холсте образ гениального творца, пророка, властителя дум, но увидела погружённого в невесёлые размышления «старика с проницательными глазами». В портрете отозвались мучившие Толстого неразрешимые вопросы действительной жизни, непонимание, житейские тяготы. Но как раз в те дни, когда шла работа над портретом, Толстой писал о воссоздании в искусстве образа замечательных людей, «людей как образцов для жизни»: «нужнее всего не забывать элемент человеческий, слабостей».

В 1896 г. Ярошенко встречался с Толстым в Москве (возможно, и в Ясной Поляне). В 1897 г. Толстой, приехав в Петербург для проводов высылаемого за границу Черткова, провёл вечер у Ярошенко.

После смерти Ярошенко родные художника в письме к Толстому рассказывали о последних его днях — несомненное свидетельство близости.

В 1899 г. Толстой посетил посмертную выставку Ярошенко.

 В.И. Порудоминский

 

 

________________________

 

---

Дата добавления: 2020-01-07; просмотров: 271; Мы поможем в написании вашей работы!

Поделиться с друзьями:

---

---

Мы поможем в написании ваших работ!