Автор благодарит владельцев за предоставленные фотографии. 43 страница
В 1958 я закончил школу. Пытался поступить в Военно-медицинскую академию. Меня как спортсмена могли спокойно всунуть, но мамашка бешено отговаривала от этого дела. Встала просто на дыбы и была категорически против того, чтобы я стал врачом. В армию идти не хотелось. Пошел в железнодорожный техникум. Там у нас организовался бенд. Душа и аккордеонист всего этого дела был Арнольд Кононов. Куда он пропал и чем сейчас занимается, представления не имею. Жив ли вообще... На барабанах — Игорь Рыбчинский. Тоже пропал. Это просто поколение такое
— ребята постарше, чем я. Я играл на гитаре. Была бас-балалайка. Кто на ней играл, убей, не помню. И был Бурлутский, пытавшийся играть на кларнете и саксофоне. Бурлутский учился плохо, его поперли из техникума. Мы остались еще и без лидера. Стали ломать голову: что же делать. В техникуме был духовой оркестр. А поскольку гитаристов было кругом, как грязи, и все они могли выполнять мои функции, то я решил взяться за кларнет. Поступил в этот кружок, выдали жуткий инструмент, и я стал на нем наяривать. Когда я занимался гитарой, то ее из рук не выпускал. Соседи просто стояли на ушах. Я же не просто на ней играл, я же еще и ногой топал, качая ритм. Штукатурка у соседей внизу сыпалась только так, и Валентина Алексеевна частенько к нам заглядывала по этому поводу. И вот в один прекрасный день я притащил домой кларнет и стал извлекать из него звук. Это было хуже рева пещерного медведя. Страшное дело. Тетя Валя постучала к нам в комнату и спросила:
— Миша, а когда ты будешь на гитаре играть?
Донимал я соседей своей игрой жутко. Но через месяц я уже научился играть «Маленький цветок». И тут меня пригласили в Железнодорожный институт на Боровой в оркестр гитаристом. Просто однажды на самодея тельном вечере я увидел у них заказную гитару с прибамбасами. Хоть сделана на Луначарского, но красиво. Да еще и электрическая. Дядька дал мне ее. Я поиграл, и они меня пригласили. Я сознался, что еще играю и на кларнете. Нот не знал. На репетиции они положили передо мной ноты «Маленького цветка». Я сыграл по памяти. Руководитель оркестра сказал мне:
— Молодой человек, если вы не выучите ноты, то и через двадцать лет будете также много обещать, как обещаете сейчас. Давайте-ка заниматься нотами.
Помогла мне мамаша. Она в свое время играла на рояле. Нотные азы я постиг достаточно быстро. Шел 1959 год. Хрущевская оттепель. Она ощу щалась во всем. Я ведь еще застал эпоху Сталина. Когда хоронили Сталина,
я учился в шестом классе. Об этом много писали. Что помню сам? Собственные ощущения... Я ведь воспитывался на любви к Сталину. Всякие линейки, стишки, песни по радио только о Сталине. С утра до вечера. Тетя Валя, наша соседка, Сталина не любила. Мао Цзе Дуна она называло «Маозадун». Вдруг в один прекрасный день радио замолчало. А дома был только репродуктор. Телевизор существовал у единиц, причем у очень обеспеченных людей. Да и студии телевизионной в то время еще не существовало. Телевизор появился попозже. Радио слушали каждый день. У нас была не тарелка, а просто старинный репродуктор. Я очень любил детские передачи. Поскольку их передавали утром, когда надо в школу, то я часто косил под больного и слушал радио целый день с большим аппетитом. И вот началось. Дикторским голосом передавали бюллетень о состоянии здоровья Иосифа Виссарионовича. Удельный вес мочи. Температура. Нудно все это зачитывали. Как выяснилось, это время он был уже мертв. Это их кремлевские загадки. А мои ощущения: мама утром разбудила, стоит, плачет:
— Сталин умер.
И вся квартира плачет, один только Генка-дегенерат смеялся. Он когда сильно нервничал, начинал смеяться. А когда были похороны, мы не учились. В тот день пошли болтаться, отстроили какую-то крепость на льду на Неве. Швырялись снежками. Катались на подножках трамваев. Никто нас в тот день не гонял. Кондукторы билетов не спрашивали. У всех было большое горе. Переживали.
А тут пришла «оттепель». Нельзя сказать, что совсем воля. Но джаз уже зазвучал. Конечно, не похоже на то, как сейчас все произошло. Сейчас каж дый говорит, что думает без боязни быть наказанным. А тогда этого не было, конечно. Я могу сказать, что если б я тогда забрался на галерку «Гос тиного двора» и заорал: «Да здравствует Советский Союз! Да здравствует Коммунистическая партия!», меня бы тут же свинтили. Как сумасшедшего. Все было санкционировано. Самопальных выступлений быть не могло. Какие забастовки, ну, что ты! Совсем другие времена, сумасшедшее наследие Сталина, жесткая дисциплина... Теплота чувствовалась в том, что по радио стали называть танго — тангом, фокстрот — фокстротом, а не быстрым и медленным танцами. Появилось много пластинок с довоенным джазом — джаз Варламова, Цфасмана. Танцевальный довоенный коммерческий джаз. Все кругом бредили джазом. Рок-н-ролл был, но все увлекались танцевальной музыкой. И потом голос Эллы Фитцжеральд был просто незабываемым. Мы торчали на джазе. Приезжали американские артисты, привезли «Порги
и бесс». Писали несколько сольных пластинок с негритянской музыкой. Я тоже начал тогда увлекаться джазовой музыкой. Арнольд Кононов, наш лидер
и аккордеонист, знал очень много этой музыки и, что особенно важно, умел импровизировать. Глядя на него, я тоже стал импровизировать на кларнете. В оркестре сменился руководитель. Пришел Геннадий Петрович Соболев. Его я считаю своим первым учителем. Его сын Юра Соболев хороший пианист, я теперь с ним иногда встречаюсь. Геннадий Петрович не музыкант, в принципе он человек театральный. Но мог играть на многих инструментах и, вообще, был подвижником. Он всучил мне в руки саксофон, показал, как на нем играют. Теперь в оркестре я играл уже и на кларнете, и на саксофоне. В оркестре уже получали деньги за свою игру. Я уже прилично поигрывал. В нашем дворе были ребята, которые тоже умели играть. У нас образовался квинтет. Полный состав, многие из ребят стали известными, даром это не пошло, Женя Ханарин трубач и пианист, стал в дальнейшем музыкальным руководителем. Сейчас играет то ли в варьете, то ли в гостинице «Советская». В общем-то он занимается музыкой. Витя Алексеев тогда играл
у нас на аккордеоне и на рояле пытался, но из него ничего не получилось. Стал официантом. И в дальнейшем работал в гостинице «Европейская». Потом вообще потерял его из виду. Басист Володя Воронецкий. Переиграл во многих крутых коллективах, в частности, с Гюли Чёхели. А сейчас работает в административной группе театра «Бенефис». Лева Либин был одним из
грамотных саксофонистов. Мой ближайший друг. В этом году он умер. Я только-только его похоронил. Все эти ребята играли в том оркестре под управлением Радионова. Базировались в ДК железнодорожников. И занимались они тогда в том помещении, где у нас сейчас находится студия. И вот это было репетиционное помещение оркестра Радионова. Это был нотный оркестр в составе: четыре саксофона, три трубы и тромбон. И вот как раз они меня пригласили на гитару. И я играл на гитаре с этим оркестром. Так как большая половина ребят жила рядом со мной в нашем районе на Марата, на Свечном, на Коломенской. Был такой барабанщик Олег Никуль. Он до сих пор играет. Мы собирались вместе и пытались что-то играть квинтетом. Играли джазовые темы, но тогда в Питере на танцах очень сильные были джаз-оркестры, например: джаз-оркестр Ванштейна. Первое время они играли в ДК Первой пятилетки, потом переместились в ДК Ленсовета. Там играл потрясающий абсолютно саксофонист Геннадий Гольн-штейн. Ну, в общем он и остался таким же потрясающим саксофонистом сегодня. Честно говоря, я лучше него вообще никого в совке и не слышал. Дело в том, что он котировался и за границей. Это первый джазовый саксофон, который я услышал, Я на него просто молился, подражал ему. Он такой красивый, усатый. Слава Богу, жив-здоров, это еще один из моих друзей, но тогда это был недосягаемый для меня человек. Хотелось быть Гольнштейном, хотелось походить на него. Он похож на Чарли Чаплина. И я тоже ходил в шляпе, с тростью. Но он молодой человек. Они с Высоцким одногодки и в один день родились. 1938 года, 25 января. И у Гены Гольн-штейна были уже тогда ученики. Одним из самых выдающихся учеников был Роман Кунцман, который в общем-то известный на весь мир саксо фонист. Сейчас живет в Израиле. У меня есть его кассета. Фантастический музыкант, но ушел в авангардную музыку, такой образный джаз.
Но факт в том, что у Гольнштейна тогда уже проявились очень мощные педагогические способности. Приходили специально слушать этот оркестр Гольнтштейна. И когда Гена начинал играть соло, мы просто... Никто не танцевал, там просто стояли, слушали, хлопали. Такая вот эра джаза была. Это была фантастика. Шел 1961 год. Составляло ли это мою личную жизнь? Да, конечно. Спорт и музыка это как бы две вещи в моей личной жизни. Ну и я учился. Худо-бедно, не очень хорошо учился, но все же учился в этом чертовом техникуме железнодорожном. Играл, ходил на какие-то халтуры и боксировал в то же время. Успевал выступать на соревнованиях. Но в один
прекрасный день мой вид спорта вылился на улицу. Я не хочу рассказывать об этом случае. Он для меня очень тяжелый, в общем, он переломал всю мою жизнь. Ну, в общем я разобрался с шайкой, которая хотела меня ограбить, немножко неправильно разобрался, после чего и получил дисквалификацию. А мне звание мастера спорта уже было присвоено, но еще не совсем. Это было неофициально. Я просто выполнил мастерский балл. И когда я получил этот мастерский балл, случилась эта сумасшедшая драка с травмами и так далее. Слава Богу, что не посадили. Но могли бы и посадить. Потому что тогда еще указа о необходимой самообороне не было. Вот. Эта драка была не правильной потому, что я был один, а их семь человек. И после этого ужасного конфликта из спорта мне пришлось уйти на три года. Но, честно говоря, я был настолько обижен на это дело, потому что я здесь ни в чем не виноват. Я шел с ночного бала. Мы играли на Старый Новый год в Гипротранссвязи в этом оркестре. Вот, и когда я вышел с саксофончиком, в общем, меня в четыре часа утра пытались раздеть. Я, конечно, не дался. После этого я попал в больницу с сильным сотрясением мозга и трое из этих семи хулиганов тоже, а один вообще умер. Факт тот, что мне пришлось расстаться с боксом. Такие нападения не были исклю чением. Существовали шайки подростков, которые этим промышляли. Может, не до такой степени организованная преступность, как сейчас, но на суде выяснилось, что в общем их было ни много ни мало, около трехсот человек! Часы снимали, забирали всякую мелочь. Били молотком по голове. Но на мне вот обломались. Федерация бокса к этому отнеслась слишком строго. Сыграло следующее. До этого я боксировал в «Буревестнике», а потом перешел в «Локомотив». Это не всем понравилось, поскольку я подавал надежды. Меня просто таким образом изолировали. Это было для меня ударом. Хотя пути вернуться существовали: дисквалификация на три года, можно тренироваться. Форму я бы быстро вернул. Но удар был столь силен, что я сжег все дипломы, грамоты, награды. У нас еще была печка, в ней все и сгорело. Закончил техникум, получил диплом строителя-мостовика, и тут же забрали в армию. Нас просто ждали. Это был спецнабор, мы переслужили несколько месяцев. Офицерами.
А я уже играл в профессиональном ансамбле. Меня пригласили в ресторан гостиницы «Балтийская». Но еще писал диплом. Из «Балтийской», теперь это «Невский палас», меня пригласили в танцевальный оркестр. Это было
очень престижно, поскольку игралась более современная музыка, чем в ресторанах. В кабаках игралось всякое дерьмо...
Народ уже вовсю носил и дудочки, и кокки, и канадку. Я еще в школе ушил штаны. На школьных вечерах выступал часто: пел, играл на гитаре. В то время приезжал Ив Монтан. Весь репертуар Монтана я знал практически наизусть. Мама хорошо владела французским языком, переписала транс крипции нескольких песен, и я пел по-французски, хоть не знал языка. В школе учил немецкий. Дудочки носили вовсю. В школе у нас были настоящие стиляги. Несколько человек. Ходили не в школьной форме, а в пиджаках, в дудах, в кисках. Что это такое? «Кис-кис» — такой галстук-бабочка. Они считались такими стилягами-пижонами. Учились в старших классах, конечно. Народ в общей массе стал одеваться довольно прилично, появились всякие заграничные шмотки. Чехословацкие, венгерские — их было полно. Люди уже стали другими. Питер тех времен был очень приятным. Появились первые фарцовщики, жевательная резинка, фирменные сигареты. Ходило все это между нами, как лакомство.
Я попал в танцевальный оркестр Риплинского. Он умер недавно. В этом оркестре и играл до самой армии. Как раз Бенни Гудман приезжал, когда я играл в нем. Оркестр Бенни Гудмана. Впервые настоящий оркестр! Площадь перед Зимним стадионом была заполнена народом. Милиционеры начинали проверять билеты при входе на площадь. Как сейчас на рок-тусовки, так тогда на джаз. Страшно популярно. Все хотели попасть. А я работал в дирек ции музыкальных ансамблей Ленконцерта, и нам дали билеты. Стоили дорого
— 8 рублей. По тем временам колоссальная сумма. Как если бы сейчас это стоило тысяч 80! Тогда средний заработок был 60-70 рублей. Послушал я Бенни Гудмана. Впечатление, конечно, неизгладимое. Такие саксофонисты, звезды! Фил Гудз, Зуо Симс, трубач Дженни Юнн, пианист Тедди Уилстон, Бил Кроу... Оркестр Бенни Гудмана был настоящим первым фирменным оркестром, который приехал к нам. Сильный оркестр. Ну, я тогда не совсем разбирался в этой музыке, не мог ее понять. Потом приезжал «Голубой джаз» из Варшавы. Это была уже более доступная музыка. Потом оркестр Серджио Малагамбы из Румынии, потом из Абхазии приезжал «Зеленый джаз». Абхазский джаз тоже приличный. Так что концертная жизнь у нас была. Лундстрем уже вовсю сверкал на небосклоне. Конечно, Бенни Гудман так отличался от всех оркестров! Настоящий американский оркестр. Современные по тому времени аранжировки, суперсовременные. Он очень
яркая личность, Бенни Гудман, прекрасный кларнетист, легендарный музыкант.
— Помимо музыки, наверное, еще и шоу было?Хорошо ли они выглядели?
Выглядели они ужасно. Остальные приезжали вылизанными, прилизанными, вальяжными. А эти — шпана! В буквальном смысле слова. Топали так, что у них ноги поднимались аж чуть ли не выше головы, как они топали. И в красных носках! Вот такими смешными были. В красных пиджаках, я помню, и на пульте «BG» — Бенни Гудман. Был такой отвязный рок-н-ролл по сегодняшнему дню. Они устроили отвязный джем-сейшн. От перечисления имен дух захватывает. Приехали исторические джазовые личности, не просто же так... Фантастические музыканты! Бенни Гудман набрал в свой оркестр черных, белых — оркестр был смешанным. Это было очень сложно. В Америке существуют либо черные, либо белые оркестры. Черные играли определенную музыку, играют и продолжают играть. Белые играют так называемый «прогрессив». А были еще смешанные. Ведь вот, например, у Гленна Миллера в оркестре не было ни одного черного музыканта. А у Дюка Элингтона был единственный белый музыкант Мэлл Луиз. Остальные все были черными. Вот смешанных было очень мало, а Бенни Гудмана как раз относился к смешанным оркестрам. Кроме того, тот состав он собрал специально для гастролей в Советский Союз. Кстати, это был не тот состав, который всегда писался с ними на пластинках. Играли немного не ту музыку, которую вообще играет Бенни Гудман. Они играли скорее в стиле «Каунт Бейси». Такой был очень модный стиль. Свинговый. Он и остался моим любимым стилем по сегодняшний день. Они дали потрясающую отвязку Питеру. Под впечатлением этого концерта я ходил очень долго, даже еще в армии полгода... А в армию я попал как специалист-железнодорожник, связанный со строительством мостов и туннелей. Нас взяли спецнабором, чтобы мы стали замкомвзводами. Попал в учебный полк. На другой же день была физзарядка и играли в регби с какими-то приглашенными из другой части. Регби и гандбол были модными в армии. Приезжали регбисты из какой-то части, и нас всех привели на огромный полковой стадион. В полку все было отлично — стадион, плац, прекрасный клуб, уютные казармы. Первый отдельный учебный железнодорожный полк. На этих соревнованиях играл оркестр части. А мы, молодые, выглядели как-то... стриженые, форма плохо сидит... А в принципе, я был очень стес
нительным человеком. Мальчишки наши подошли к оркестрантам и спросили:
— Вам не нужен кларнетист?
— Позови, что он сам-то не подошел? Подошел.
— Сейчас отыграем, начнутся соревнования, попроси разрешения, подой ди в клуб, и мы тебя прослушаем. Сходил. Первый кларнетист, сержант Саша Бахрушин дал свой кларнет, открыл ноты и говорит:
— Играй.
— Да это же очень простые вещи.
Сыграл с листка какое-то упражнение.
— Во, да он знаки аллитерации знает! Берем.
Дали мне какую-то партию, и я ее тоже чесанул с листа.
— Все, пиши рапорт, что просишь перевод в оркестр.
— Меня же призвали курсантом...
— Попробуем что-нибудь сделать.
Написал рапорт. Когда у меня стала дилемма спорт или музыка, я четко выбрал музыку. А в армии меня очень быстро вычислили как спортсмена. У нас был внимательный начальник физподготовки. Было так. Через месяц приехали ребята из московского «Локомотива» на показательные выступ ления. Я увидел знакомые лица, и, не утерпев, побежал за кулисы. Пооб щаться. А они капитану Ватулину и говорят: смотри, какой у тебя служит парень-то! Кандидат в олимпийские чемпионы! Ватулин:
Дата добавления: 2019-02-22; просмотров: 192; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!